Дворец из шипов и роз

      Я сам не понял, в какой момент в моей ладони оказалась деревянная рукоять охотничьего ножа. Первые секунды размазались в одну рваную полосу — рёв громадного зверя с золотистой шерстью, крики брата с сестрой, снежная метель и лицо отца, перекошенное от ужаса.       Не матракс — понял я почти сразу, хотя облегчение исчезло так же быстро, как и появилось. Зверь был размером с лошадь. В его теле угадывалось что-то кошачье, но голова, без сомнений, принадлежала волку. Загнутые рога, похожие на лосиные, выглядели чужеродно — я даже не знал, к чему их отнести. Впрочем, кем бы он ни был — львом, волком или чем-то ещё, — его чёрные, как ножи, когти и длинные жёлтые клыки не оставляли места сомнениям: передо мной стояло настоящее чудовище.       Если бы я встретил это чудовище в лесу один на один, меня бы сковал смертельный ужас — я бы, наверное, рухнул на колени и стал просить о быстрой, безболезненной смерти. Но здесь для страха не было места. Я не позволил ему пробраться внутрь, даже несмотря на бешеный стук сердца в ушах. Сам не понял, как оказался впереди родных, закрывая их собой. Даже в тот момент, когда зверь опустился на задние лапы, и из его зубастой пасти вырвался глухой стон — а следом прозвучало слово, произнесённое человеческим голосом.       — УБИЙЦЫ.              В ту же секунду в голове вспыхнуло одно слово: «Фэйри».       Все эти нелепые узоры и обереги на нашем крыльце были для него не лучше паутины. Почему я не расспросил наёмницу, как именно она убила того фэйри? Толстая, мощная шея зверя казалась мне самой удобной целью для ножа.       Я рискнул оглянуться через плечо. Брат, вместе с сестрой, сжавшись, кричали у дальней стены, отец присел перед ними. Их нужно было защитить — всех. С усилием подавляя дрожь в руках, я сделал шаг к фэйри. Стол оставил между нами. Лук и колчан висели на другом конце комнаты — прямо за спиной зверя. Мне нужно было как-то обойти его, добраться до ясеневой стрелы… и выиграть хотя бы пару секунд, чтобы натянуть тетиву.       — УБИЙЦЫ, — снова проревел зверь, и его шерсть встала дыбом.       — У-умоляю, — пробормотал отец у меня за спиной, и я понял, что у него не хватает смелости подойти ближе. — Всё, что мы могли сделать плохого, мы сделали неосознанно.       — М-м-мы никого не убивали, — добавил Джин, захлёбываясь рыданиями и закрывая голову рукой, будто тот маленький железный браслет мог защитить его от чудовища.       Я схватил со стола ещё один кухонный нож — единственное, что мог сделать, пока не было возможности добраться до стрелы.       — Убирайся отсюда, — закричал я, выставив перед собой ножи.       Вокруг меня не было ничего железного, что можно было бы использовать как оружие. Разве что бросить в зверя браслеты Розэ или Джина.       — Убирайся и сгинь.       Руки у меня так дрожали, что я едва удерживал ножи. Хоть бы гвоздь — подошёл бы и обычный железный гвоздь, будь он где-нибудь рядом.       Зверь заревел в ответ, и весь коттедж содрогнулся — тарелки и кружки на полках зазвенели. Его толстая шея открылась на мгновение. Я метнул в неё свой охотничий нож.       Молниеносное — почти незаметное движение — зверь отбил нож лапой и клацнул зубами у самого моего лица.       Я отскочил и едва не споткнулся об отца. Фэйри мог убить меня — мог, но бросился лишь в предупреждение. Джин и Розэ, рыдая, молились всем давно забытым богам, которые могли бы бродить где-то поблизости.       — КТО УБИЛ ЕГО?       Зверь подходил всё ближе. Он положил лапу на стол, и тот жалобно скрипнул под её тяжестью. Когти с неприятным скрежетом начали вгрызаться в дерево — один за другим.       Я решился сделать ещё один шаг вперёд, а зверь тем временем вытянул морду и начал принюхиваться к нам. Глаза у него были зелёные, с вкраплениями янтаря. У зверей не бывает глаз такого цвета и такой формы.       На удивление спокойным голосом я спросил:       — Убил кого?       Он зарычал громко и яростно:       — Волка.       Моё сердце пропустило удар.       Рёв стих, но ярость осталась — возможно, даже переплетённая с горечью.       Плач Розэ перешёл в отчаянный визг. Я высоко поднял голову:       — Волка?       — Гигантского волка с серебристой шерстью, — оскалился зверь в ответ.       Узнает ли он, если я совру? Фэйри не умеют врать — всем смертным это известно, — но могут ли они почувствовать ложь, сорвавшуюся с губ человека? У нас не было ни единого шанса выжить в бою, но могли быть и другие пути.       — Если его убили случайно, — начал объяснять я зверю так взвешенно и спокойно, как только было возможно в подобной ситуации, — какое возмещение мы могли бы предложить?       Всё это было кошмаром, ночным ужасом, от которого я проснусь у костра — вымотанный долгим утром на рынке и днём с Седжуном.       Зверь коротко хмыкнул — больше всего это походило на горький смешок. Он оттолкнул стол, чтобы пройтись небольшим кругом перед разнесёнными дверями. Холод был такой, что я задрожал.       — Возмещение, которое вы обязаны выплатить, прописано в Соглашении между двумя нашими мирами.       — За волка? — резко отозвался я, а отец испуганно прошептал моё имя.       Я смутно помнил чтение Соглашения во время обучения ещё в детстве, но о волках там ничего не было.       Зверь развернулся ко мне:       — Кто убил волка?       Я смотрел прямо в его нефритовые глаза:       — Я.       Он моргнул и бросил взгляд на мою родню, затем снова на меня. Моя худощавость вызывала у него недоверие.       — Ты, вероятно, врешь, чтобы спасти их.       — Мы никого не убивали! — всхлипнула Розэ. — Пожалуйста… пожалуйста, сжалься!       Джин зашипел на неё сквозь рыдания, но всё равно закрыл сестру собой. Как бы я не относился к ним, в тот момент, когда я посмотрел на них, у меня сжалось в груди.       Отец тяжело поднялся, застонав от боли в ноге, но прежде чем он успел сделать шаг, я повторил:       — Я убил волка.       Зверь, который принюхивался к моим родным, перевёл взгляд на меня. Я расправил плечи:       — И продал его шкуру сегодня на базаре. Если бы я знал, что он фэйри, я бы его не трогал.       — Вранье, — зарычал зверь. — Ты догадывался, но сомневался. А если бы точно знал, что перед тобой один из моих сородичей, тебе бы ещё сильнее захотелось его смерти.       Правда, правда, правда.       — Можно ли меня за это винить?       — Он нападал на тебя? Или, может, провоцировал?       Я раскрыл рот, чтобы ответить «да», но вместо этого произнёс:       — Нет. Однако, вспомнив, что ваша раса сделала с нами, что вы до сих пор любите с нами делать, даже если бы я точно знал, кто он, я решил бы, что он заслуживает смерть.       Лучше умереть с гордо поднятой головой, чем ползать перед этим существом, как скользкий червь. Даже если его ответный рык был воплощением гнева и ярости.       Отблески пламени играли на его оскаленных клыках, и я невольно представил, как они уже смыкаются на моём горле. Я слышал, как старшие кричат от страха, как они вот-вот тоже умрут. Вдруг стало ясно: Джин готов пожертвовать собой, чтобы выиграть время и дать Розэ сбежать. Именно Розэ. Не отцу, которого он всегда презирал. Не мне — меня он ненавидел, зная, что мы с ним две стороны одной монеты, и что я сам могу постоять за себя. А вот Розэ, наш хрупкий цветочек, нежное сердце… ради неё Джин будет сражаться до конца.       И именно эта мысль заставила меня направить нож на зверя.       — Так какую плату требует Соглашение?       Он не сводил глаз с моего лица, когда произнёс:       — Жизнь за жизнь. Любое неспровоцированное нападение на представителя мира фэйри требует человеческой жизни взамен.       Мои старшие перестали рыдать и утихли. Наёмница в городе тоже убила фэйри, но тот первым напал на неё.       — Я этого не знал, — произнёс я. — Не знал про эту часть Соглашения.       Фэйри не умеют врать, — и он говорил достаточно чётко, не играя словами.       — Большинство из вас, смертных, решило забыть эту часть Соглашения, — прорычал он, — поэтому наказывать вас за проступки ещё приятнее.       У меня задрожали колени. От этого мне не убежать. Да и бежать было некуда — он перегородил мне единственный выход.       — Сделай это снаружи, — прошептал я дрожащим голосом. — Не… здесь.       Не в доме. Где моей семье придётся отмывать со стен и пола кровь и внутренности. Конечно, если он не убьёт и их тоже.       Фэйри ответил недобрым смехом:       — Ты так легко примешь свою судьбу?       Я молча смотрел на него. А он продолжил:       — За то, что тебе хватило мужества выбрать, где именно я тебя накажу, открою тайну, смертный: Прифия может требовать твою жизнь любым способом, в любом виде. Как представитель мира бессмертных я могу оббеловать тебя, как свинью, или… ты можешь пересечь границу и прожить остаток своих дней за Стеной в Прифии.       Я моргнул:       — Что?       Медленно, будто я был совсем тупым, он повторил:       — Ты можешь либо умереть сегодня, либо переселиться в Прифию и провести свои дни там, навсегда оставив мир смертных.       — Чонгук, соглашайся! — прошептал отец у меня за спиной. — Иди!       Я даже не обернулся, переспросив:       — Где? В Прифии для нас каждый угол смертельно опасен. Я лучше умру прямо сейчас, чем буду жить в постоянном страхе за Стеной, пока кто-нибудь не оборвёт мою жизнь ещё более жутким способом.       — Я владею землями, — тихо и неохотно продолжил фэйри. — Я дам тебе разрешение жить там.       — Откуда вдруг такая доброта ко мне? — Возможно, глупый вопрос, но…       — Ты убил моего друга, — прорычал зверь. — Убил его, содрал с него шкуру, а потом продал её на рынке и сказал, что он этого заслуживал, а теперь ещё имеешь наглость ставить под сомнение мою щедрость?       «Как типично для людей», — будто добавил он мысленно.       — Ты мог не рассказывать мне об этой возможности.       Я подошёл к зверю так близко, что его дыхание обожгло мне лицо.       Фэйри не умеют врать, однако они могут обходить определённую информацию.       Зверь снова зарычал:       — Не стоило мне забывать, что вы, люди, такого плохого мнения о нас. Неужели вы вообще не понимаете, что такое милосердие? — Его клыки были всего в нескольких сантиметрах от моего горла. — Позволь тебе объяснить, паренек: или ты будешь жить в моем имении в Прифии, таким образом отдавая свою жизнь за жизнь убитого тобой фэйри… или мы выйдем за порог — и я разорву тебя на куски. Даже хоронить будет нечего. Выбирай.       Отец подошёл ко мне, шаркая. Он положил руку мне на плечо:       — Пожалуйста, господин, Чонгук — мой младший. Я умоляю вас, сжальтесь. Он всё… он всё…       Фэйри снова зарычал, и я не узнал, что означало отцовское «всё». Но даже сама слабая попытка отца встать на мою защиту… для меня стала ударом ножа в живот.       Отец съёжился и продолжил:       — Умоляю…       — Молчи, — рявкнуло чудовище, и внезапно внутри меня вскипела такая ярость, что я едва удержался, чтобы не вонзить нож прямо ему в глаз.       Моё желание остудила интуиция. Прежде чем я успею поднять руку, он перегрызёт мне горло.       — Я могу достать золото, — сказал отец.       От его слов меня снова обожгла злость. Где он возьмёт золото? Отец не стеснялся попрошайничать, но даже в лучшие времена ему подавали жалкие медяки. Богатые люди в нашей деревне — скряги с чёрствыми душами. В детстве я верил, что чудовища водятся только по ту сторону Стены. Повзрослев, я убедился: чудовища нашей смертной реальности ничуть не уступают тем, что живут за Стеной.       Зверь фыркнул.       — И в какую сумму ты оценишь жизнь сына? Неужели её можно измерить деньгами?       Джин всё ещё стоял, закрывая собой Розэ, белую как снег, залетавший в распахнутые двери. Но Джин мрачно следил за каждым движением зверя. На отца он не обращал внимания, будто заранее знал ответ.       Когда отец не нашёл слов, я сделал ещё один шаг к зверю, привлекая его внимание к себе. Мне нужно было увести его — подальше от моей семьи. То, как легко он отбил мой нож, не оставляло надежды на успешную внезапную атаку.       Неразумно пытаться одолеть такого противника силой. К нему нужно подкрасться незаметно. Но фэйри свойственен обостренный слух. Поэтому надо усыпить его бдительность. Вести себя так, чтобы он поверил в мою полную покорность. Если неправильно выберу время для нападения на него или для побега, он меня все равно найдет, а к тому же разберется с отцом, братом и сестрой. Мне ничего не оставалось сейчас, как уйти с ним. А потом, может, найду возможность перерезать ему глотку. Или серьезно ранить, чтобы не бросился в погоню. Или как-нибудь сбежать.       Пока фэйри не найдут меня снова, они не смогут требовать исполнения условий Соглашения. Пусть это сделает меня проклятым клятвопреступником. Уйдя с ним, я нарушу самую важную клятву из всех, что когда-либо давал. Важнее, чем древнее Соглашение, которое я даже не подписывал.       Я немного ослабил хватку на рукояти ножа и молча, очень пристально смотрел в эти изумрудные глаза.       — Когда отправляемся?       Его волчья морда оставалась неизменной — яростной. Где-то глубоко во мне умерла последняя надежда на драку, потому что он направился к двери. Нет, к моему колчану, который я оставил за ней. Он вытащил ясеневую стрелу, понюхал её и зарычал. Двумя быстрыми движениями зверь переломил стрелу пополам и швырнул в огонь. Затем снова повернулся ко мне. В его дыхании я почувствовал свою гибель.       — Сейчас.       Сейчас.       Даже Розэ подняла голову и смотрела на меня с немым ужасом. Но я не мог смотреть на неё, смотреть на Джина — не тогда, когда они жались друг к другу, онемев. Я повернулся к отцу. В его глазах блестели слёзы, и я быстро перевёл взгляд на несколько наших уцелевших буфетов со слишком жёлтыми нарциссами вокруг ручек ящиков. Сейчас.       Зверь сделал шаг в сторону открытых дверей. Я не мог представить, куда я пойду и что он будет со мной делать. Я отбросил мысль о немедленном побеге. К нему ещё нужно будет подготовиться.       — Мяса косули вам должно хватить ещё на две недели, — сказал я отцу, а сам начал собирать тёплую одежду, чтобы хоть как-то выдержать холод. — Начните со свежего мяса, а потом не поленитесь завялить остальное — думаю, ты знаешь, как это делать.       — Чонгук, — выдохнул отец.       Я, не обращая на него внимания и застёгивая плащ, продолжил:       — Деньги за шкуры лежат в моём ящике. Их должно хватить надолго, если экономить.       И вот наконец я посмотрел отцу в глаза и позволил себе запомнить черты его лица. Глаза жгло от слёз, но я сморгнул их, натягивая порванные перчатки.       — Когда наступит весна, охотьтесь в рощице к югу от большого изгиба Струмка Серебряной Весны. Там полно кроличьих нор. Спроси… спроси у Ли Седжуна, как делать ловушки, он покажет. В прошлом году я научил его, как с этим справляться.       Отец кивнул, закрывая рот рукой. Зверь прорычал предупреждение и направился в темноту ночи. Я шагнул следом, но остановился, чтобы посмотреть на своих старших, которые всё ещё жались друг к другу у огня, будто не решались сдвинуться с места, пока я не выйду из дома.       Розэ едва слышно прошептала моё имя, не поднимая головы. Я повернулся к Джину. Сегодня его лицо было особенно похоже на лицо нашего покойного папы: такое же холодное и безжалостное.       — Как бы то ни было, — тихо произнёс я, — но не выходи за Ким Минджуна. Его отец избивает мужа, и ни один из сыновей даже не пытается его защитить.       Глаза Джина стали большими от удивления, а я продолжил:       — Синяки труднее скрыть, чем бедность.       Джин напрягся, но промолчал — оба они молчали, — когда я повернулся к распахнутым дверям. Чья-то рука схватила мою, останавливая меня на крыльце. Развернув меня к себе, отец открыл рот и тут же закрыл его. Зверь снаружи, почувствовав, что меня задерживают, зарычал так, что задрожал весь дом.       — Гук, — произнёс отец. Его пальцы дрожали, когда он сжимал мою руку в перчатках, но глаза… они были яснее и смелее, чем когда-либо. — Гук, ты всегда стоил большего, чем это место. Лучшего, чем мы, и вовсе кто-либо. — Он крепче сжал мою руку. — Если тебе когда-нибудь придёт в голову сбежать, если когда-нибудь захочешь убедить его, что ты сплатил долг, не возвращайся.       Я не ожидал тёплого сердечного прощания и даже представить себе такого не мог.       — Никогда не возвращайся, — сказал отец, отпуская мою руку и встряхнув меня за плечи. — Гук, — он запнулся на моём имени, в горле у него что-то сдавило, — иди в новое место… и добудь славу.       Зверь снаружи превратился в тень. Жизнь за жизнь. А что, если, сохранив свою жизнь, я невольно погублю три других? Этой мысли было достаточно, чтобы я застыл на месте.       Я никогда не рассказывал отцу об обещании, которое дал папе, а сейчас уже не было смысла что-либо объяснять. Поэтому я сбросил с плеча отцовскую руку и пошёл.       Я позволил скрипу снега под ногами вытеснить из головы его слова и пошёл за зверем в окутанный ночью лес.