deal me in, tie me up (раздай карты на меня, свяжи меня)

Он переворачивает жёлтый конверт. Чёрными чернилами на обратной стороне выведен его самый большой риск:

«Заставь Уилла влюбиться в тебя до конца лета».

Майк фыркает, прежде чем запихнуть конверт обратно в тёмную, пыльную пустоту под кроватью. Он поднимается и начинает ходить по комнате, кусая кожу возле ногтя, прижимая большой палец ко рту. С чего он вообще решил, что это сработает? С того декабрьского утра Майк действует по чётко выверенному плану. Он вспоминает школьный коридор: как зависал у шкафчика Уилла, как сердце колотилось ещё до того, как он открывал рот, отшыбучивая комплименты, которые репетировал перед зеркалом. — Тебе идёт жёлтый, Уилл, — бормотал он, чувствуя, как пылает лицо. Или как он начал приносить Уиллу его любимые снеки, ставя их на стол в столовой с нарочито затянувшимся касанием, которое буквально кричало: заметь меня, пожалуйста! Но Уилл лишь сиял в ответ той своей душераздирающе платонической теплотой. — Спасибо, Майк, — говорил он, или тихо хихикал, воспринимая неловкие романтические попытки Майка как какую-то затянувшуюся внутреннюю шутку. Будто у Майка просто случайно оказывались под рукой любимые снеки Уилла, и он не знал, куда их деть. Ага, конечно. Отвержение, пусть и непреднамеренное, отдавалось у Майка во рту металлическим привкусом. Мягкий подход за пять месяцев не сработал, ему нужно было что-то неоспоримое. Что-то физическое. Он помнит, как подумал: если сможет освоить технику гейского секса, если узнает, как именно довести Уилла до оргазма, может, чувства придут к Уиллу уже потом? Логика, конечно, эгоистичная, но сама мысль о том, чтобы двигаться дальше, прикасаться к кому-то чужому или позволить кому-то чужому прикасаться к себе, отзывалась резкой болью в груди. Это должен быть Уилл. Это должно сработать. Майк опускается на край кровати, его руки дрожат, пока он вспоминает тот день, когда купил карты.

***

Резкий свет люминесцентных ламп будто вибрирует у Майка в голове. Он как оголённый провод, весь на нервах, дёрганый. Идёт по проходу. Он и сам не до конца понимает, зачем уговорил Нэнси пойти с ним… хотя нет, понимает. Ему нужен был свидетель. Или, может, щит. Но теперь, когда они стоят между стеллажами с книгами и настольными играми, он чувствует себя только более уязвимым. Он ещё не сказал ей прямо. Должен ли? Типа: «Эй, Нэнс, мне нравятся парни, конкретно тот, кто был солнцем моей вселенной с пяти лет». Он предполагает, что она и так знает, Нэнси не глупая. Но поднять эту тему вот так, между делом, ощущается как попытка обезвредить бомбу зубочисткой. — Так за чем мы вообще сюда пришли? — спрашивает Нэнси, и в её голосе звучит то самое старше-сестринское веселье, от которого Майку обычно хочется орать. — Я пока не знаю, — резко отвечает Майк. Его взгляд метается по полкам, скользя по настольным играм, пока сердце колотится всё быстрее. Затем он замечает их. Спрятанные за каким-то обычным набором викторины — «игры для пар 18+». Несколько коробок, обещающих близость и исследование. Его рука сама тянется вперёд, он хватает сразу две разные версии, прежде чем успевает передумать. Одна может оказаться слишком, другая недостаточно. Ему нужны варианты, ясно? — Ты серьёзно покупаешь… развратные игры? — фыркает Нэнси, её брови взлетают почти к линии волос. — Не твоё дело, — шипит Майк, зажимая коробки под мышкой. — Ты этим собираешься отпраздновать свой выпуск? — она недоверчиво смеётся. — Отстань от меня, — бурчит Майк, отталкивая её локтем. Его лицо пылает. Он чувствует себя самозванцем, ребёнком, играющим во взрослую жизнь с её желаниями. Нэнси отступает и прищуривается: — Ты будешь играть с Уиллом? Майк замирает. Воздух в проходе вдруг становится слишком сдавленным. Откуда она знает? Это настолько очевидно? Его тоска по Уиллу просачивается наружу, как жидкое золото? Он смотрит в пол и сжимает челюсть. — Да, — отвечает он ровно. Нэнси фыркает и скрещивает руки. — Знаешь, ты мог бы просто сказать ему, что чувствуешь, вместо того чтобы строить какой-то сложный план… — А с чего ты взяла, что я не говорил? — огрызается Майк. — Может, мы уже встречаемся, откуда тебе знать! — Ой, да ладно. Я слишком хорошо тебя знаю, — её ухмылка становится шире. — Ты ему ничего не сказал. И не скажешь, пока у тебя не будет какого-нибудь руководства, доказывающего, что он чувствует то же самое. Майк фыркает. Звук выходит резким и недовольным. Он отворачивается, его кроссовки скрипят по полу, когда он выходит из прохода быстрым шагом. — Я кое-что забыл. — Нормы морали, скорее всего, — бормочет Нэнси себе под нос, но Майк это слышит. — Нет, Нэнс. Что-то важное. Он останавливается в конце прохода, и в голове вспыхивает разговор с Джонатаном несколько месяцев назад. Если уж он это делает, то он сделает всё правильно. Да, он идёт более… развратным путём, но в душе он романтик. Какие-то дурацкие карточные игры этого у него не отнимут. Он оборачивается к ней и широко раскрывает глаза. — Ты знаешь какие-нибудь хорошие ювелирные магазины?

***

Майк подходит к столу и выдёргивает чистый лист из тетради. Пальцы не слушаются, когда он сжимает ручку. Он делает прерывистый вдох, пытаясь призвать ту самую смелость, о которой говорила мама. До вмешательства Джонатана, план был прост: вернуться домой, излить сердце на бумагу и оставить письмо в комнате Уилла, а самому исчезнуть в безопасной тени. Если Уилл не чувствует того же… он, может, сделает вид, что никогда его не получал. Удобный способ отказать. Трус. Это отчаянная мера, способ сказать всё, не глядя на лицо Уилла в момент, когда слова достигнут цели. Он опускается в кресло, тяжёлый вздох сотрясает грудь. Когда ручка касается бумаги, рука дрожит так сильно, что первые строки едва разборчивы. Пот с ладоней впитывается в края листа — это физическое доказательство тревоги, сжимающей горло. Полный бардак. Но это единственная правда, которая у него осталась. Дорогой Уилл, Я прямо сейчас сижу за столом и пытаюсь найти способ сказать это так, чтобы не казалось, будто я разрываю себе рёбра, лишь бы показать тебе свои внутренности. Я не умею делать это изящно. Никогда не умел, особенно когда дело касается тебя. Так что… я просто сорву пластырь. Я влюблён в тебя. Я влюблён в тебя со старшей школы, но если быть честным с самим собой… думаю, я был твоим целиком и полностью ещё с тех времён, когда мы качались на качелях в детстве. Кажется, моя душа узнала твою раньше, чем я вообще понял, что такое душа. Ты — одна из немногих по-настоящему хороших вещей в моей жизни. Ты — тот свет, что ложится на меня по утрам, ты — солнце и центр каждой орбиты, из которой я пытался вырваться. Я смотрю на тебя и чувствую пугающую надежду на то, что, возможно, я чего-то стою… просто потому, что ты выбираешь быть рядом со мной. Но мне страшно, Уилл. Я боюсь, что я не тот человек, которого ты заслуживаешь. Я месяцами пытался вылепить из себя кого-то достойного тебя… изучал всё, практиковался перед зеркалом, пытался быть идеальным… но каждый раз, когда я смотрю на тебя, понимаю, что я всего лишь комок из кожи и костей, тянущийся к чуду. Прости меня. Прости за столько всего, что если бы я попытался перечислить, эта страница стала бы чёрной от чернил. Прости, что меня не было рядом так, как тебе было нужно, когда ты открылся миру. Я был слишком занят тем, что тонул в собственном эгоизме, и оставил тебя справляться в одиночку. И я никогда себе этого не прощу. Я боюсь своих чувств, Уилл. Они слишком велики. Это пожар в соборе, а я стою в самом центре и позволяю обломкам рушиться на меня. Я знаю, это разрушает меня. Я знаю, это сжигает безопасность нашей дружбы, но я лучше стану пеплом у твоих ног, чем останусь целым, но без тебя. Если ты не чувствуешь того же, если ты этого не хочешь, я смогу всё исправить. Я убью эти чувства. Заморю их голодом. Я отдалюсь, пока они не исчезнут, потому что мысль потерять тебя полностью… это особый вид пытки смерти, к которому я не готов. Я знаю, ты переживаешь о загробной жизни. Знаю, ты думаешь о рае и о тяжести греха. Но, Уилл, если Бог существует, то он создал тебя из солнечного света и благодати. Единственный момент, когда я чувствовал, будто стою на святой земле, это рядом с тобой. Если любить тебя значит попасть в ад, пусть тогда земля уходит у меня из-под ног, потому что я уже нашёл свой рай — в том, как ты дышишь, когда засыпаешь у меня на груди, в том, как ты мне улыбаешься… Пожалуй остановлюсь, иначе буду перечислять бесконечно. Я люблю тебя. Люблю так сильно, что это почти физически больно.

С любовью,

Майк.

Майк роняет ручку, пластик с глухим стуком ударяется о стол, как кость. Он перечитывает письмо, и эти сырые, кровоточащие признания смотрят на него в ответ, так что от вида собственных чувств у него мутнеет в глазах. В них собирается горячая и жгучая влага. Не успев передумать, он хватает лист, резко разрывает его пополам с сухим треском и сминает обрывки в тугой ком. Не глядя, бросает его себе за спину. А потом плачет. Плачет так сильно, что грудь начинает болеть. Это тихие, судорожные вдохи и выдохи, вырывающие воздух из лёгких. Он зарывается лицом в ладони, упираясь локтями в стол, и пытается заставить себя дышать. Он просто не может. Он не может просто отдать чёртов клочок бумаги, который способен разрушить единственный мир, который ему дорог. Мысль произнести эти слова вслух ощущается как смертный приговор, он скорее позволит полу разверзнуться и поглотить его целиком. Совет мамы эхом отдаётся у него в голове, но сейчас «сражаться, даже когда страшно» ощущается невыполнимой миссией, как самоубийство. Всё кажется неправильным. Логика исчезла, уступив место пустой панике. Ему нужно подумать. Нужно перебрать обломки этого лета. Был ли хоть один момент, когда он был достоин Уилла… или хотя бы когда двигался в правильном направлении? Ему нужен всего один момент, один взгляд, одно прикосновение, один разговор с Макс, который докажет, что Уилл может чувствовать то же самое. И он делает именно это. Закрывает глаза и начинает искать.

*****

Майк наблюдает за Уиллом в спортзале, и его грудь сжимается от паники. Господи, как у него это получается так непринуждённо? Уилл двигается с плавной, тихой силой, будто занимается уже много лет, а не всего пару недель. Майк понимает, что пялится. Его взгляд буквально приклеен к линии плеч Уилла, но он не может отвернуться. Уилл тихо стонет, выжимая штангу вверх, и этот звук бьёт по Майку, как пощёчина, отдаваясь прямо внизу живота. Какого хуя! Глаза Майка расширяются, и он резко кладёт руки на колени. Это ненормально! Это вообще ни разу не норма. Ему нужно успокоиться. Майк хватает бутылку с водой, пытаясь отвлечься, и плюхается на свободную скамью рядом с Уиллом. Когда Уилл наконец садится, стирая каплю пота с виска, их взгляды встречаются в зеркале. Уилл прекрасен в своём беспорядке. Жёсткий свет ламп над головой ловит румянец на его щеках и влажный блеск на шее, из-за чего он выглядит… чертовски сексуально. Майк даже не замечает, что улыбается, пока Уилл не ловит его улыбку в отражении, и не выдыхает короткий, сбивчивый смешок, пока не отводит смущённый взгляд. По телу Майка разливается жар, никак не связанный с тренировкой. Майк умрёт этим летом. Это совершенно точно и неизбежно. Как он вообще должен тренироваться в таких условиях? Как он мог когда-либо думать, что переживёт месяцы такой близости, не взорвавшись? Никак.

***

— Не могу поверить, что Уилл хочет устроиться на работу с Лукасом, а не со мной, — фыркает Майк. Он топает по улицам Хоукинса вместе с Макс, бросая взгляды на каждую вывеску «Требуются сотрудники» с смесью отчаяния и раздражения. — Это вообще не имеет смысла. Мы всё делали вместе с пяти лет. С чего вдруг нам теперь разделяться? Макс не сбавляет шаг, её руки глубоко засунуты в карманы. — Лукас не смог бы сосредоточиться, если бы работал со мной, а ты не смог бы, если бы был с Уиллом. Лукас вообще-то довольно умно нас разделил. — Я бы смог сосредоточиться, если бы был с Уиллом, — резко возражает Майк, его голос срывается на более высокий тон. — Я профессионал своего дела, Макс! Я умею делать несколько дел одновременно. Могу раскладывать книги или переворачивать бургеры и поддерживать разговор. — Продолжай себя в этом убеждать, — вздыхает Макс, и в её тоне звучит та самая усталая терпеливость, с которой обычно разговаривают с малышами. Майк резко останавливается прямо посреди тротуара. Солнце палит так, что рубашка начинает липнуть к спине. Он чувствует себя как перегретый баллон, готовый взорваться. Не говоря ни слова, он хватает Макс за рукав и тянет её в тень узкого, пустого переулка. — И что ты знаешь? — он с вызовом смотрит на неё. На самом деле он готов ухватиться за что угодно. Он знает, что они с Уиллом близки, но вдруг Уилл что-то говорил о них… Шанс мизерный. Макс даже не вздрагивает. Она откидывается на кирпичную стену, выглядя совершенно скучающей. — Как давно ты в него влюблён? Мир замирает. Далёкий шум машин и щебет птиц растворяются в пронзительном звоне у Майка в ушах. Что. За. Чёрт. Откуда она знает? Что, блять, вообще тут происходит? Майк застывает с приоткрытым ртом. Он собирается возразить, но его мозг будто полностью коротнул. Ни слова не выходит. Он захлопывает рот и начинает ходить по кругу по потрескавшемуся бетону, пока Макс остаётся абсолютно неподвижной, наблюдая за ним, как учёный за особенно нервной лабораторной крысой. — Блять, как ты поняла? — наконец выдавливает Майк. — Это очевидно, Майк, — Макс закатывает глаза. — Слушай, я тебя не осуждаю, окей? Как бы ты меня ни бесил, я люблю тебя. Но тебе реально нужно разобраться с этим дерьмом. — Ладно… я тоже тебя люблю, — неуверенно отвечает Майк, не зная, как реагировать на эту внезапную нежность. — Но что значит… разберись с этим дерьмом? У меня всё под контролем. — Отвратительно… Ладно, — говорит Макс, отталкиваясь от стены. — Я просто говорю о том, что ты его мучаешь. Ты не едешь с нами в Нью-Йорк, и он переживает за тебя. Он думает, что теряет тебя. Упоминание Нью-Йорка бьёт Майка прямо в живот. Вина за ложь, в которой он живёт с декабря, вспыхивает с новой, горячей и удушающей силой. Он не может выдержать взгляда Макс, она будто видит насквозь, сквозь весь этот внешний фасад, бредёт к беспорядочной правде внутри. Он резко разворачивается и вылетает из переулка. — Я серьёзно, Майк! Ты не сможешь вечно этого избегать! — кричит Макс, переходя на бег, чтобы догнать его длинный шаг, когда они снова выходят на главную улицу. Челюсть Майка сжимается так сильно, что зубы начинают ныть. Он смотрит прямо перед собой, его мысли строятся в хаотичную карту собственного плана. Они проходят в молчании два квартала, прежде чем замечают знакомую фигуру через дорогу. Лукас стоит со своей семьёй у кинотеатра, но, завидев их, машет рукой и подбегает. — Эй, ребята! Как поиски работы? — спрашивает Лукас, слишком уж бодро для настроения Майка. — Хреново, — вздыхает Майк, проводя рукой по волосам. — Хотелось бы, чтобы я искал с Уиллом. — Ай, ты ранил меня в самое сердце, — смеётся Макс и толкает Лукаса локтем. Её взгляд скользит через улицу. — Майк, смотри. Там классное кафе. Почему бы тебе не зайти и не спросить, не ищут ли они кого-нибудь? Похоже на твой вайб: высокий уровень стресса, много кофе и куча пространства, чтобы страдать. — Блять, ладно, — бурчит Майк и направляется к двери, исчезая внутри под звон колокольчиков, который звучит как сигнал тревоги. Как только Майк исчезает внутри, хладнокровие Макс трескается. Она поворачивается к Лукасу, и на её лице расплывается широкая ухмылка. — У тебя ещё осталась та белая майка с прошлого года? Та, что теперь тебе ужасно мала? Лукас растерянно смеётся. — Да, вроде валяется где-то в шкафу. А что?

***

— Зачем тебе мой пикап? — смеётся Стив, с ухмылкой прислоняясь к дверному косяку своего гаража. — Решил приударить за кем-то по старому методу Харрингтона, Уилер? — Вообще-то да, — парирует Майк. — Ты не единственный в этом городе, кто умеет красиво ухаживать, Стив. И я хорошо вожу, честно. Не будет ни одной царапины. — Спорно, — фыркает Стив, хотя уже тянется к ключам, пристёгнутым к ремню. — Слушай, я буду мыть твою машину всё лето. Всего на один вечер! Мне просто нужно сделать что-то особенное для одного человека, всего один вечер, а потом я полностью в твоём распоряжении, обещаю. — Я бы и так согласился, — с улыбкой говорит Стив, бросая ему ключи. Майк неловко ловит их, металл едва не выскальзывает из вспотевших ладоней, прежде чем он прижимает их к груди. — Но от мойки машины я точно не откажусь. Куда повезёшь? В какое-нибудь место с красивым видом? — Ну… я думал просто… посмотреть на звёзды, — признаётся Майк, и в его голосе впервые звучит настоящая тревога. — Это слишком банально? Или это перебор? — Не, чувак. Это отличная идея. Красота в простоте. Классика. — Стив разворачивается и исчезает в гараже, роясь в шкафу. — Слушай, у меня тут есть запасные пледы и подушки. Сэкономишь время. Просто верни всё завтра вместе с машиной. — Ого, это вообще идеально. Стив помогает ему перенести всё в багажник машины, и они несколько минут работают молча, встряхивая тяжёлые одеяла и раскладывая подушки в удобное, мягкое гнездо. Майк чувствует странное спокойствие. Стиву можно доверять. Никаких лишних вопросов, никаких догадок, как у Макс, только поддержка. Когда они заканчивают, Стив направляется обратно к дому, небрежно махнув рукой через плечо. — Повеселись, Майк. И передай Уиллу привет. Майк резко замирает, его рука застывает на борту кузова. Он медленно оборачивается, чувствуя, как вспыхивает его лицо. Какого хуя тут происходит? Майк что, опоздал на собственную каминг-аут-вечеринку? Было бы неплохо, если бы друзья его хотя бы пригласили, а не оставили разбираться с этим самому. Он передумал, Стив такой же, как Макс.

***

Майк лежит на спине, его плечо прижато к плечу Уилла, и он смотрит на звёзды, пока те не начинают расплываться в серебряные полосы. Он это чувствует. Это знакомое гравитационное притяжение. Почти физическое ощущение, тянущее во всём теле, заставляющее его неизбежно склоняться к Уиллу. Он проводит каждый бодрствующий час на его орбите, застряв в цикле преданности, из которого никогда не захочет выбраться. — Знаешь, я могу читать твои мысли, — Майк толкает Уилла локтем, неуклюже пытаясь заглушить собственные мысли. — Докажи, — смеётся Уилл. Этот звук такой светлый, такой искренне лёгкий, что Майк на мгновение теряет нить повествования. Потому что Майк такой идиот, когда нервничает, и потому что его фильтр на мысли давно испарился. Он позволяет первой же дурацкой мысли вырваться наружу: — Ты думаешь… О, чёрт, как бы мне хотелось увидеть член Майка. Уилл захлёбывается смехом, который тут же превращается в ошеломлённый хриплый выдох, когда он сильно толкает Майка плечом. Перебор? Майку, честно говоря, всё равно, ведь оно того стоило. Он готов на всё, лишь бы услышать этот смех. Он наблюдает, как у Уилла морщатся уголки глаз, втайне надеясь, что в этой шутке была хоть капля правды. — Неправда. Давай серьёзней, Майк. Попробуй ещё раз. Бля ну… в следующий раз точно повезёт. Улыбка Майка смягчается. На этот раз он действительно пытается нащупать: на какой же волне сейчас Уилл. Это идея приходит к нему естественно, так же легко, как дышать, будто у них с детства один мозг на двоих. — Ты думаешь… об этом. О том, что не хочешь… не хочешь, чтобы что-то изменилось, когда лето закончится. Уилл вздыхает. Это длинный, дрожащий выдох, будто из него разом выходит весь воздух. У Майка ёкает сердце, пока тишина тянется так долго, что стрекот сверчков в высокой траве начинает оглушать. Он что, опять всё испортил? Ладони Майка начинают потеть. — Да… — начинает Уилл. — Ты тоже об этом думаешь. Ну конечно Майк об этом думает. Он думает об этом с самого декабря. — Да. Они некоторое время молча смотрят на звёзды. Майк чувствует, как подкрадывается старый страх. Страх края, страх падения. Но потом он вспоминает свет и свою миссию, написанную на обороте конверта из NYU. И решает быть смелым. Он убирает руку с груди и медленно кладёт её на одеяло рядом с рукой Уилла. Его от нервов пробирает дрожь, но он хочет быть ближе. Хочет, чтобы Уилл всё понял без неловких слов, что всё будет хорошо. Их руки соприкасаются. Кожа к коже — как разряд, но Уилл не вздрагивает и не отдёргивается. Грудь Майка наполняется головокружительным счастьем. Это прикосновение ощущается так, будто две части пазла наконец-то встали на место после лет, проведённых в попытках вставить их не туда. Это ощущается так правильно. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — выдыхает Майк, и слова вырываются раньше, чем он успевает прикусить язык. Это самая честная вещь, которую он когда-либо говорил. Он понимает, что сегодня они пересекли ещё одну невидимую границу. Его самый страшный кошмар: что Уиллу станет некомфортно, что он почувствует себя загнанным в угол из-за напора Майка. — Не обязательно, чтобы это заканчивалось, — улыбается Уилл. Майк поворачивает голову к нему, и огромная волна облегчения накрывает его, остужая жар в крови. — Тебе… правда нормально… всё это? — Я… да, не против, просто… не хочу слишком много об этом думать, — вздыхает Уилл. Почему Уилл должен это обдумывать? Мысли Майка мчатся вскачь. Что тут вообще можно обдумывать, когда мир наконец будто начинает вращаться правильно? — Я тоже…Просто не хочу, чтобы тебе было некомфортно, Уилл. С тобой… так хорошо… — Но… тебе не… противно? — спрашивает Уилл. Его голос ломкий, и Майк слышит за этими словами глубоко укоренившийся стыд. От этого тона у него возникает желание сжечь весь мир за то, что он когда-либо заставил Уилла чувствовать себя так. Противно? Это слово сплошное оскорбление. Ложь. С какого хуя Майку должно быть противно от человека, который для него и есть само воплощение красоты? — Противно? С чего бы мне было противно? Я что, выгляжу так, будто мне противно? — Майк ускоряется, слова срываются с его губ слишком быстро, чтобы Уилл успевал их осмыслить. — Нет… просто… я не понимаю. — Чего именно ты не понимаешь? — спрашивает Майк, вглядываясь в лицо Уилла. Он и сам не понимает. Как Уилл может быть настолько слеп к тому, как Майк на него смотрит? — Я просто… это наше последнее лето вместе, и я не думаю… Вот оно. Сейчас Уилл скажет, что это всё их разрушит. Разрушит дружбу, которую они строили всю жизнь. — Я тоже, — говорит Майк, его голос ровный, с заранее принятым горем. Уилл не двигается. Майк знает, что он всё понял правильно. Он знает Уилла лучше, чем самого себя, и понимает: Уилл пытается защитить их обоих от боли, которую считает неизбежной. Уилл выглядит так, будто ему больно, его лицо омрачено разочарованием, на которое Майк не может смотреть. — Не надо. Я знаю, что ты собираешься сказать. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, Уилл. Я не хочу потерять… я не хочу, чтобы это всё разрушило нас. Уилл выглядит ошеломлённым этой вспышкой, его глаза расширяются в тусклом свете. Майк чувствует себя немного глупо, но ему нужно было остановить это. Он видел, как отказ уже формируется на губах Уилла, как тот ищет способ мягко его отшить. Нужно было оборвать фразу, прежде чем Уилл её закончит. Майк чувствует себя эгоистом. Часть его по-прежнему убеждена, что хотеть, чтобы Уилл ответил взаимностью… это уже слишком, почти чудо, которого он не заслужил. Но затем он смотрит на Уилла. Его губы кажутся невозможно мягкими в свете звёзд, чуть приоткрытыми, когда он дышит. Майк ловит себя на мысли: а какими они могли бы быть на вкус. Боже, как же ему хочется его поцеловать. Это всё, чего он хочет. Смотреть, как Уилл кончает, было откровением, словно все его влажные фантазии ожили, но поцеловать его? Это было бы чем-то за пределами вселенной. Это было бы эйфорией. Он знает, что поцелуи должны быть приятными. Он знает, что с Уиллом это изменило бы всё. Как могло бы быть иначе?

***

Глухой ритм клубной музыки отдаётся через кирпичную стену за спиной Майка, совпадает с биением его сердца. Он делает глубокий вдох прохладного ночного воздуха. Его лёгкие по-прежнему жжёт воспоминание о духах той девушки. Она была объективно красивой, но не такой, как Уилл. Когда она наклонилась ближе, с полуприкрытыми, ожидающими глазами, всё, что видел Майк, — это то, чего он на самом деле хотел… а именно губы Уилла. И вот теперь он стоит на грязном тротуаре, прислонившись спиной к стене, и мрачно дуется. Дверь скрипит и выпускает на улицу полоску неонового света, следом выходит Макс. — Можно сигарету? — спрашивает Майк. Макс, с выражением жалости на лице, достаёт пачку из кармана. Она протягивает ему сигарету вместе с зажигалкой, и его большой палец высекает искру. Кончик сигареты вспыхивает ярко-оранжевым. Огонёк подсвечивает резкие линии его лица, впадины щёк и темноту в глазах. Он выдыхает в воздух серое облако. Макс прикуривает свою и встаёт рядом с ним у стены. — Ты не можешь так продолжать, Майк, не делай этого — говорит она, делая медленную затяжку. Огонёк её сигареты вспыхивает, отбрасывая мерцающий свет на её разочарованное выражение лица. — Не делать что? — спрашивает Майк, делая ещё одну затяжку. Дым обжигает горло, но в этом есть какое-то заземляющее спокойствие. — Ранить его! — резко отвечает Макс. — Какого чёрта ты вообще был с той девушкой? — Уилл, по сути, сам сказал мне пойти и потанцевать с ней, — бормочет Майк, глядя на сигарету между пальцами, На крошечный горящий огонёк в темноте. — Это была проверка, Майк. — Макс делает последнюю затяжку, огонёк на кончике вспыхивает в последний раз, она выдыхает дым. — Он хотел посмотреть, правда ли ты уйдёшь или останешься с ним. И ты, кстати, провалился. — Зачем Уиллу вообще меня проверять? — челюсть Майка сжимается. Шестерёнки в его голове начинают крутиться. Он чувствует, как логика пытается сложиться в цельную картину. Но мысли глохнут, спотыкаясь о его собственную уверенность в том, что он недостаточно хорош, чтобы быть объектом чьих-то молитв. Он провалился. Была это проверка или нет… он оставил Уилла стоять там одного. Он делает последнюю затяжку. Оранжевый огонёк гаснет и превращается в пепел. Он бросает окурок на землю и вдавливает его носком ботинка.

***

Утренний свет просачивается сквозь окно, мягко заливая комнату Уилла. Майк замирает, просто наблюдая, как тот спит. В этом свете Уилл выглядит не как человек, а как произведение искусства: мягкие линии, кожа цвета мёда. Сердце Майка болезненно сжимается от желания защищать его. Он — солнце, звёзды и единственный горизонт, к которому Майк когда-либо стремился. Когда Майк пытается пошевелиться, резкая пульсирующая боль отдаётся в виске. Он поднимает руку, касаясь припухлости. Воспоминание обрывочное… музыка клуба, вкус слишком большого количества алкоголя и глухой удар — его кулак врезается в челюсть какого-то незнакомца. Тот мужчина был размытым пятном ненависти и грязных слов, выплёвывающим оскорбления, которые жгли, как кислота. Майк ни капли не жалеет. Этот ублюдок заслужил это. Если цена за то, чтобы уберечь уши Уилла от этой мерзости — удар и синяк, Майк готов платить её каждую ночь до конца своей жизни. Он подходит к комоду, двигаясь медленно и осторожно. Он не хочет разбудить Уилла. Проигнорировав свою одежду со вчерашнего вечера, он тянется к стопке сложенного белья. Он достаёт выцветшую футболку и синие шорты, которые мгновенно узнаёт… Уилл постоянно их носит. Когда он натягивает ткань, его окутывает запах Уилла. Это опьяняющая броня. Кажется, будто он надел на себя объятие, временное право на жизнь, которую он не уверен, что заслужил. Он вылезает через окно и замечает, что подъезд пуст: грузовик Хоппера исчез. Майк обходит дом и стучит по входной двери. Дверь распахивается, и на пороге появляется Джойс. Она выглядит уставшей, но домашней, с чуть растрёпанными волосами и лопаткой в руке. — Майк! — Здравствуйте, миссис Байерс, — говорит Майк, и его голос слегка срывается, когда он входит в тепло дома, в котором был меньше двух минут назад. — Уилл пока что спит, но я как раз готовлю завтрак, заходи! — Джойс замолкает, прищурившись, разглядывая его. Её взгляд останавливается на фиолетово-чёрном синяке у него на голове. — Что случилось? Майк делает глубокий вдох, такой, что царапает горло. Он идёт на кухню, и Джойс следует за ним. — Слушайте, мне нужно вам кое-что рассказать. Джойс откладывает лопатку, и её поза меняется: в ней появляется эта сосредоточенная, материнская собранность. — Что такое, милый? Это из-за колледжа? Из-за Нью-Йорка? — Нет. То есть да… но… я подумал, что должен рассказать вам, почему не говорю остальным… и почему я схожу с ума. Джойс кивает, её выражение лица остаётся для Майка нечитаемым, но в нём есть поддержка. — Я влюблён в Уилла, — выпаливает Майк. Слова будто вырываются из его горла. Он ждёт, что небо рухнет, а планета схлоплентся. Но этого не происходит. — Я… эм. Там в клубе к нам приставал один мужик, и я вмешался. Ради Уилла. Ну… ради Уилла и ради себя, если честно. Он называл… нас всякими обидными словами. Это больно, понимаете? Кажется, я начинаю нести чепуху, но я просто так сильно его люблю, миссис Байерс. Это… это нормально? Вы… Он не успевает снова уйти в сумбурные объяснения, как Джойс делает шаг вперёд и крепко, почти до боли, обнимает его. Майк замирает, а потом его выдержка рушится, и он утыкается лицом ей в плечо. — Тебе не нужно мне ничего объяснять, — шепчет она, и в её голосе звучит тёплая гордость. — С самого детства ты был лучшим для Уилла. Ты всегда оставался рядом, когда он в тебе нуждался. Майк всхлипывает. Он даже не понял, что плачет, пока не почувствовал, как слёзы пропитывают ткань её футболки. Он немного отстраняется, чтобы посмотреть на Джойс. Его глаза покрасневшие, полные отчаянной надежды. — Только… пожалуйста, не говорите ему. Я должен сказать это сам. Джойс хмурится, обдумывая его просьбу. — И что же тебя останавливает? — Я просто… — Майк замолкает. Он не может сказать ей, что чувствует себя комком острых углов рядом со светом Уилла. Не может объяснить этот давящий страх: что он недостаточен, что Уилл заслуживает большего. — Я просто хочу убедиться, что делаю всё правильно, понимаете? Мне нужно, чтобы всё было… идеально. — Ох, Майк… — Джойс поднимает руку и нежно проводит по его щеке, от чего у него перехватывает дыхание. Она стирает слезу большим пальцем. — Мне кажется, тебе не о чем беспокоиться… Но, конечно, я ничего ему не скажу. Ты сам должен рассказать ему о своих чувствах. Майк кивает, и из него вырывается облегчённый выдох. Джойс напоследок сжимает его в объятиях, будто боится, что он может рассыпаться, если она отпустит слишком быстро. — А теперь давай приготовим блинчики, — говорит она, отпуская его, но оставляя руку у него на плече, ведя к столешнице. Майк тихо посмеивается сквозь слёзы и вытирает глаза тыльной стороной ладони. Он тянется за мисками, чувствуя себя легче, чем был прошлой ночью. Постепенно признаваться становится всё легче. После каждого человека, которому он открывается, Майк чувствует облегчение. Он не уверен, будет ли так же, когда он расскажет Уиллу, но пока что старается не думать об этом. Он помогает Джойс достать муку и молоко, когда она вдруг замирает, её взгляд скользит по футболке и шортам на Майке. Она слегка прищуривается, и в глазах появляется понимающий огонёк. — Это одежда Уилла? — спрашивает она с лёгкой усмешкой в голосе. Майк замирает, держа пакет муки на полпути к миске. Его лицо вспыхивает. — Ну… да. Я взял их ещё в прошлый раз. Они… они удобные. Джойс сначала ничего не говорит. Она протягивает ему венчик и смотрит так, будто прекрасно понимает, почему он их носит. — Начинай замешивать тесто, Майк, — мягко говорит она, едва заметно улыбаясь.

***

Майк заходит в дом, его руки напряжены от тяжести нескольких набитых пакетов. Пластиковые ручки впиваются в ладони, но он почти не чувствует боли. Его мысли уже далеко в мотеле. — Майкл, что это? — спрашивает мама. — Холсты, свечи и плед для пикника, — отвечает Майк, позволяя тяжёлому пакету с пледом глухо упасть на пол. Пакет со свечами и холстами он ставит куда аккуратнее. — Мне стоит спрашивать про свечи? — Наверное, нет, — хихикает Майк. Он не дожидается неизбежных уточняющих вопросов. Подхватив всё, он поднимается наверх, двигаясь с сосредоточенной энергией. Он собирает свою любимую одежду — ту, в которой чувствует себя не просто долговязым подростком, а кем-то, кого Уилл мог бы полюбить, — и затем аккуратно укладывает сверху коробки со свечами и плед. Когда он заканчивает, сумка выглядит нелепо раздутой, будто пульсирует от тяжести его планов. Майку всё равно. Если ради этого вечера ему придётся нести на себе весь мир, то он это сделает.

***

На стойке регистрации Майк испытывает редкий прилив благодарности, когда Макс спасает его, непринуждённо прося номер с одной кроватью вместо двух. — Спасибо, — шепчет он ей, его голос едва слышен. Уилл и Лукас тем временем направляются к дверям вестибюля. — Ага, не за что, — фыркает Макс, хотя её взгляд уже не такой колкий, как обычно. Майк поворачивается обратно к администратору, сердце глухо стучит в ушах. — В этом номере есть ванна? Мужчина за стойкой лениво поднимает взгляд, его глаза затуманены. Он берёт у Майка связку, поворачивается к стойке с крючками и меняет их на другие. Затем скользит ими по стойке обратно. Майк благодарно кивает и сжимает пальцами холодный металл. — Зачем тебе ванна? — спрашивает Макс, опираясь спиной о стойку. Майк прикусывает внутреннюю сторону щеки, уставившись в пол. Он тяжело вздыхает. — Я купил свечи. Я хотел… я хотел устроить Уиллу расслабляющую ванну. Говори что хочешь, Макс, но я правда стараюсь. Выражение лица Макс меняется. Она улыбается по-настоящему тепло и искренне, так, что улыбка доходит до глаз. — Ты правда его любишь, да? Майк смотрит на ключи в своей руке, горло сжимается от тяжести его чувств. — Ты даже не представляешь… насколько.

***

Майк выходит из кафешки на ферме, и послеобеденное солнце ложится ему на шею. Он чувствует знакомое гудение тревоги, но впервые она направлена не на Уилла. Она направлена на девушку, стоящую в нескольких шагах — ту самую, под чей образ он годами пытался подстроиться, хотя никогда не был для этого создан. Он знает, что должен извиниться перед Эл. Большую часть их отношений он был отстранённым, пустым отражением самого себя, неспособным сказать те три слова, которых она заслуживала. Его преследует мысль, что он просто был плохим парнем, и пугает идея, что это не из-за несовпадения, а из-за какой-то глубинной недееспособности в нём самом. Ему нужно начать становиться лучше хоть где-то. И это — лучшее место для начала пути. Он ловит взгляд Лукаса. — Слушай, вы с Макс отведите Уилла посмотреть пейзажи, — говорит Майк, его голос напряжён. Он знает, что Уилла дома ждут холсты, так что можно хотя бы попробовать найти вдохновение. Лукас и Макс быстро переглядываются, затем берут Уилла под руки и уводят его. Майк провожает их взглядом, сердце слегка сжимается при виде удаляющейся спины Уилла, а затем он поворачивается к Эл и Дастину. — Дастин, можно мне поговорить с Эл? Мы на минуту. — спрашивает Майк, подходя ближе. Лицо Дастина тут же принимает виноватое выражение. — Конечно, чувак. Слушай, мне правда жаль, что… — Дастин, — перебивает Майк, коротко усмехнувшись. Он кладёт руки ему на плечи, словно заземляя. — Не извиняйся. Я правда рад за вас. Серьёзно. Если кто-то и достоин Эл, так это ты. Эл мягко улыбается, а Дастин с облегчением кивает и отходит, оставляя их наедине. Наступившая тишина тяжелеет от груза всех невысказанных за годы вещей. — Эл, слушай, я знаю, что должен извиниться, — начинает Майк, пряча дрожащие руки глубоко в карманах. — За что, Майк? — спрашивает Эл, слегка наклоняя голову с той же искренней любознательностью, что была у неё с детства. — За всё. В основном за то, как я обращался с тобой тогда. За то, что был… отстранённым. — Майк, тебе не нужно… — Нужно, Эл. Пожалуйста, просто выслушай, — Майк делает прерывистый вдох, пытаясь собрать в себе хоть немного смелости. — Прости, что я был дерьмовым парнем. Я знаю, наверное, заставил тебя чувствовать, будто ты этого заслуживаешь, а это совсем не так! Я вижу, что Дастин обращается с тобой гораздо лучше, чем я когда-либо, и я правда рад, что вы есть друг у друга. Мне просто нужно, чтобы ты знала: никто не имеет права относиться к тебе небрежно! А я относился… И мне очень жаль. Эл внимательно на него смотрит, её тёмные глаза будто что-то ищут на его лице. — Спасибо, Майк. Я правда ценю, что ты это сказал. Майк прикусывает щёку изнутри, когда Эл обнимает его. Он отвечает на объятие, слегка сжимая её в ответ. Ему становится легче от того, что слова наконец сказаны. От осознания, что она его не ненавидит и что он, наконец, смог закрыть эту страницу своей истории.

***

Майк смотрит, как Уилл идёт по мелководью, каждый шаг тяжёлый и медленный, будто он несёт на себе вес всего озера. Уилл не оглядывается на Майка. Он выглядит раненым: его поза напряжена, взгляд прикован к воде, далеко от того места, где они почти, почти всё изменили. Холодная паника начинает сжимать грудь Майка. Он всё испортил. — Может, так даже лучше… — вздыхает он, и собственные слова кажутся ему чуждыми и пустыми. — Что? — Что нас прервали. Что мы остановились. — Майк сразу же морщится, как только слова срываются с его губ.  Взгляд, который бросает на него Уилл — вспышка настоящей боли — заставляет Майка захотеть протянуть руку и буквально затолкать эти слова обратно в горло. Он не это имел в виду! Он сказал это только потому, что решил, будто именно так думает Уилл, потому что привык ждать, что в любой момент почва уйдёт у него из-под ног. Вскоре Уилл выходит из воды, оставляя Майка наедине с Лукасом и Макс. Он даже не может смотреть на них, когда они тоже уходят. Он слишком расстроен, слишком утонул в собственных провалах, поэтому просто машет им в ответ вялой рукой. И тогда приходят слёзы и размывают над ним лунный свет. Он что, только что всё испортил? Уилл почти сказал ему, что он особенный. Дал понять, что Майк достаточно особенный, чтобы стать его первым. От этой мысли слёзы начинают течь быстрее. От осознания, что его неловкий план, возможно, действительно работал… и теперь он всё разрушил… Он возвращается в номер и видит, как Уилл спит, укрывшись одеялом, и понимает, что хочет видеть это каждое утро до конца своей жизни. Но теперь слёзы — это страх. На вкус они как конец света. Его очень пугает мысль, что Уилл на самом деле этого не хотел. Или, что ещё хуже, хотел, а Майк всё испортил. И как теперь всё исправить после того, как он сказал, что это «к лучшему»?

***

Майк наклоняется ближе, и когда их губы наконец встречаются, внешний мир просто перестаёт существовать. Сначала это мягкое, осторожное касание, почти нерешительное, но затем поцелуй становится увереннее. Губы Уилла невозможно мягкие, с привкусом прохладного ночного воздуха и какой-то особенной сладости, которая принадлежит только ему. Майк немного отстраняется, его дыхание сбивается, когда он смотрит на ошеломлённое выражение лица Уилла. Он должен это сказать. Должен признаться. — Как в раю, — выдыхает Майк. Он чувствует, как широко улыбается, лицо болит от такой острой радости. — Как в раю? — Три слова, чтобы описать, что я чувствую, когда целуюсь, — говорит Майк, и его уверенность на мгновение сменяется застенчивой уязвимостью. Уилл дарит ему самую яркую улыбку, которую Майк когда-либо видел, и тот буквально тает. Уилл тихо хихикает. Звук, который для Майка звучит священнее любого хора ангелов. Это лучшее, что он когда-либо слышал, и осознание, что это из-за него, кружит голову. Уилл выдыхает, чуть дрожа, и утыкается лбом в грудь Майка. — Ты достаточно особенный, Майк, — шепчет он в ткань его футболки. — Никогда больше так не говори. От этих слов сердце Майка словно рассыпается и собирается заново. В груди разливается тёплое, золотисто-медовое сияние, растекается по всему телу, как жидкий свет, находя и растворяя каждый тёмный, сомневающийся уголок его сознания.

*****

Майк цепляется за воспоминание о своём первом поцелуе с Уиллом, как за спасательный круг. Это был один из лучших дней в его жизни. Хотя, если быть честным, любой день, проведённый с Уиллом, можно считать таким. Он опускает взгляд на разорванные остатки своего неудавшегося признания и тяжело вздыхает. Ему нужно взять себя в руки. Майк бросает взгляд на часы и понимает, что утро уже прошло мимо него. Ему нужно писать. Ему нужна тишина. Придётся позвонить Уиллу и сказать, что увидится с ним уже в клубе вечером. Майк спускается вниз, его рука остаётся уверенной, когда он тянется к телефону. Он набирает номер и слушает гудки на другом конце. — Алло? — голос Джойс звучит привычно и успокаивающе, но сердце Майка всё равно тревожно дёргается. — Здравствуйте, миссис Байерс. Можете позвать Уилла? — Он старается звучать непринуждённо, но голос выходит писклявым. Он слышит приглушённый стук, когда трубку кладут, затем далёкий голос Джойс, зовущей Уилла. Следует короткий разговор, слов которого Майк не может разобрать, и линия снова шуршит. — Майк? — Привет, Уилл, — говорит Майк, уже улыбаясь. — Привет, — отвечает Уилл, и за этим следует лёгкий, воздушный смешок. Майк буквально тает и вжимается в обои. — Я просто звоню сказать, что увижусь с тобой уже в клубе, — Майк прочищает горло. — Дома есть кое-какие дела. — Вообще-то это даже к лучшему. — О, правда? Почему? Ты не хотел меня видеть? — игриво фыркает Майк. — Нет, не в этом дело… Я просто рисую. — О, это круто! Что рисуешь? На линии повисает тишина. — Ничего, — отвечает Уилл, и Майк почти физически ощущает ту лукавую улыбку, которая сейчас наверняка у него на лице. — Как загадочно, Уильям, — поддразнивает Майк, криво ухмыляясь. В ответ он слышит смех Уилла. Яркий звук, который проходит по проводам и оседает где-то глубоко в его костях. — Как любопытно, Майкл, — парирует Уилл, и Майк невольно улыбается сам себе. — Увидимся позже? — Увидимся позже, Майк, — говорит Уилл, и линия обрывается с мягким, окончательным щелчком. Майк ещё какое-то время стоит, прижимая пластиковую трубку к уху, словно пытаясь уловить призрак голоса Уилла. Наконец он кладёт её на место и возвращается в свою комнату. Майк садится за стол, ручка зависает над бумагой, как заглохший двигатель. Он пытается писать, снова и снова, пока не начинают ныть костяшки пальцев, но всё, что он выжимает на страницу, кажется неправильным. Либо слишком вымученным и сухим, либо настолько пафосным и размахивающим чувствами, что он звучит как банальный романист девятнадцатого века. Он усмехается про себя — вообще-то у него бы отлично получилось. То, что льётся из него, — чистый материал для бестселлера. Но он не может приписать это себе. Всё это — заслуги Уилла. Именно Уилл вызывает в нём эти бушующие эмоции, превращая мысли Майка в слова, на которые больно смотреть из-за их яркости. В конце концов тени в комнате становятся слишком длинными, чтобы их игнорировать, и он начинает собираться в клуб. Натягивает жёлтую футболку и белые, аккуратные брюки. В ванной он сбрызгивает волосы водой, пытаясь уложить тёмный хаос во что-то похожее на причёску. В завершение — пшик одеколона, резкий и чистый запах заполняет маленькое пространство.

***

Клуб живёт своей жизнью. Неоновые вспышки, музыка, вибрирующая в воздухе, но для Майка всё вокруг расплывается, кроме одной фигуры за барной стойкой. Уилл выглядит просто сногсшибательно. Его волосы растрепались в мягкий, живой беспорядок, идеально обрамляя лицо. На нём форма: белая рубашка с воротником и логотипом клуба, но на Уилле она сидит так, как будто была создана специально для него, подчёркивая изгибы его тела, которые Майк и так знает наизусть. Майк сидит на барном стуле, вертя в руках бутылку воды, к которой так и не притронулся, его взгляд намертво прикован к Уиллу. Он просто не может иначе. Приняв заказ девушки у стойки, Уилл разворачивается к зеркальным полкам, где поблёскивают бутылки. Сквозь узкие промежутки между водкой и джином Майк подглядывает за ним. Он ловит сосредоточенность в глазах Уилла, когда тот тянется за бутылкой, но прямо перед тем, как вернуться к шейкеру, его взгляд смещается. Он замечает отражение Майка в стекле. Ох, чёрт. У Майка перехватывает дыхание, и он уже готов отвести взгляд, сделать вид, что ничего не было, но Уилл не отпускает его. На его губах медленно появляется ухмылка, и он подмигивает. Намеренно. Уилл отворачивается обратно к бару, а у Майка в груди сердце устраивает полный беспорядок. Уилл заканчивает коктейль, словно вообще не осознаёт, что только что поджёг весь мир Майка. Сегодня с Лукасом и Уиллом работает новая барменша — девушка по имени Кира, которая выглядит так, будто легко справится с любой дракой на улице. Светлые волосы туго стянуты назад, по руке вьются татуировки. Майк уже наблюдал за ней раньше, она явно не из тех, кто будет терпеть приставания от парней у стойки. Макс бы, наверное, ей респектнула. Когда наплыв посетителей спадает, Уилл и Кира оба устало облокачиваются на заднюю стойку, плечом к плечу, перед зеркальными полками. Майк инстинктивно опускает голову, одновременно напрягая слух, пытаясь уловить их разговор. — Так ты с кем-то встречаешься, Уилл? — спрашивает Кира, её голос прорывается сквозь шум. Уилл тихо, почти беззвучно смеётся. — Да. — Этот человек такой же горячий, как ты? — она смеётся в ответ и игриво толкает его локтем, от чего у Майка сжимается челюсть. Голова Майка резко поднимается. Она что, флиртует с ним? В груди вспыхивает собственническое тепло. Со сколькими людьми ему ещё придётся соперничать? В следующую же секунду он понимает, что ему всё равно. Он бы соревновался со всем миром, если бы пришлось. К тому же он знает Уилла лучше всех, он выиграет по умолчанию. Уилл опускает взгляд на свои ноги, на губах играет мягкая улыбка, прежде чем он снова смотрит на Киру. — Ещё горячее. Горячее. Это слово отзывается в голове Майка, как оглушающий пульс. Он… говорит о нём? Формально они ведь ни с кем не встречаются, да? Или… теперь это и есть «встречаться»? Мысль о том, что Уилл считает Майка горячее себя, настолько очевидная неправда, что Майку почти хочется встать и начать с этим спорить. — Не верю, — бросает Кира с ухмылкой и тянется за полотенцем. — Покажи фотку или что-нибудь. — Ни за что! — отвечает Уилл, и в его голосе появляется игривая нотка. — Не хочу, чтобы ты на не… чтобы ты их смотрела. Кира громко смеётся и уходит помогать Лукасу на другом конце стойки, оставляя Уилла одного. Майк замирает, его сердце подпрыгивает выше крыши. Уилл наклоняется над стойкой, его белая рубашка чуть натягивается на плечах, но прежде чем он успевает что-то сказать, импульсивность Майка берёт верх. Слова вырываются раньше, чем он успевает их обдумать. — Да кто вообще может быть горячее тебя? — выкрикивает Майк, пытаясь флиртовать. Сработает или нет… кто знает, но надо же попытаться, да? Уилл, кажется, слегка краснеет, опуская взгляд на случайную каплю воды на стойке и водя по ней большим пальцем. — Ну, не знаю, Майк, — говорит он, и его голос становится ниже, опаснее. — Просто есть один парень, с которым я встречаюсь. — Просто один парень, да? — сердце Майка, кажется, решило записаться в метал-группу. Так громко и быстро оно ещё не стучало. Он почти уверен: Уилл это слышит. Он наклоняется ближе, сокращая расстояние между ними. — Думаю, этот парень сейчас мечтает зацеловать тебя до потери рассудка. Уилл резко откидывается назад, его глаза широко раскрыты, он внимательно всматривается в глаза Майка. Выражение лица у него ошеломлённое, но под этим есть что-то гораздо глубже… что-то, что Майк не может до конца понять. Уилл не отвечает, и Майку кажется, будто в клубе вдруг стало тихо. Он слышит только собственные мысли: они кричат и мечутся. Он зашёл слишком далеко? Было ли ошибкой предположить, что Уилл говорил о нём? Но затем расстояние исчезает. Уилл снова наклоняется вперёд, его лицо оказывается в опасной близости от лица Майка. Он обрывает этот вихрь сомнений. — Ну, — шепчет Уилл, его дыхание тёплое у щеки Майка, — если ему повезёт… может, позже у него появится шанс. Прежде чем Майк успевает осмыслить сказанное, Уилл отстраняется, и его профессиональная маска мгновенно возвращается на место. К стойке подходит шумная компания парней. Он переключается на заказы, оставляя Майка застывшим на стуле. Позже. Майк собирается сделать всё, чтобы, когда это «позже» наконец наступит, Уилл не пожалел ни об одном сказанном слове.