Смена ролей

После того разговора прошло ещё две недели. Подросток не искал новые пальцы и даже не думал о них, по крайней мере, так он себе говорил. На самом деле он думал о другом. О том, что сильнейший внутри него рассказал ему о прошлом. О том, как его учитель умер, о том, как убил Короля проклятий. Сукуна думал об этом всё время. На занятиях, на крыше, перед сном. Ему было странно, что чужая боль отзывается в нём так сильно. Он не привык сочувствовать. Он вообще не привык чувствовать что-то, кроме злости и пустоты. Но Юджи изменил это, не специально, конечно, а просто своим существованием. Проблема была в том, что после их разговора маг снова замолчал. Не так, как в первые дни, когда он просто не хотел говорить. Это молчание было другим. Тяжёлым. Итадори был здесь, Рёмен чувствовал его присутствие, но тот словно ушёл вглубь, свернулся в клубок и затаился. Сукуна пробовал заговаривать. Сначала грубо: — Эй, ты там? Ничего. — Я знаю, что ты меня слышишь. Тишина. — Ты боишься, что я стану им? Или боишься, что я не стану? Ничего. Только глухое, тяжёлое молчание. Сукуна злился. Потом злость утихала, и оставалось только странное, непривычное чувство — пустота. Не та, к которой он привык, когда был один. Другая. Как будто в комнате, где всегда кто-то был, вдруг стало пусто. На третий день молчания он не выдержал. Сукуна сидел на крыше интерната, смотрел на закат и чувствовал, как краски угасают одна за другой. Оранжевое сменялось розовым, розовое — багровым, багровое — синим. Внутри было холодно. Не физически — душевно. — Итадори, — сказал он в пустоту. Тишина. — Я не знаю, что я сделал не так. Ты сказал, что я не он. Ты сказал, что я другой. Но ты молчишь, как будто я всё-таки стал им. Ничего. — Если ты не хочешь говорить, просто скажи. Я уйду и не буду лезть. Но не молчи, пожалуйста. Долгая пауза. Подросток уже решил, что ответа не будет. «Я не молчу из-за тебя». Голос Итадори был тихим, глухим. Сукуна вздрогнул — от неожиданности, от того, как сильно он ждал этого звука. — Тогда из-за кого? «Из-за себя». Сукуна замер. — Что значит «из-за себя»? Сильнейший не ответил. Сукуна чувствовал, как внутри него что-то сжимается — чужое напряжение, чужое сомнение. Он вдруг понял, что Итадори не знает, как объяснить. Или знает, но боится. — Ты сказал, что боишься, — сказал парень. — Чего именно? Что я стану им? Что я убью кого-то? «Нет». — Тогда чего? Молчание. Ремен чувствовал, как Юджи внутри него борется с чем-то — с желанием промолчать, с желанием ответить, с тем, что было сильнее их обоих. «Я боюсь, что мне станет легче», — наконец сказал Итадори. Сукуна не понял. — Что? «Я боюсь, что если я позволю себе говорить с тобой, если я позволю себе… чувствовать что-то, кроме боли… то я перестану помнить». — Помнить о ком? «О них. О Годжо-сенсе, о Мегуми, о Нобаре, о Чосо. О всех, кого я потерял. Если я позволю себе быть счастливым, это будет значить, что я их забыл. Что их жертва была напрасной». Сукуна слушал. В груди разливалось что-то тёплое, мешающее дышать. — Это не так, — сказал он. «Откуда ты знаешь?» — Потому что ты говоришь о них. Каждый день. Ты рассказываешь мне, какой рис был в школьной столовой. Как Нобара ударила тебя молотком однажды. Как Мегуми призывал шикигами. Как Годжо съедал половину сладостей, пока вы спорили. Ты не забыл их и ты не сможешь забыть, даже если захочешь. Маг молчал. — А я… — подросток запнулся. Ему было трудно говорить о таких вещах. Он не умел. Никогда не умел. — Я не пытаюсь занять их место. Я просто… я здесь. И я хочу, чтобы ты перестал молчать. Тишина. Долгая, тяжёлая. «Ты прав», — наконец сказал Итадори. — «Я не могу их забыть. И не хочу. Но ты… ты другой». — Что значит «другой»? «Ты не пытаешься меня сломать. Ты не требуешь. Ты спрашиваешь. Ты злишься, но ты слушаешь. И я…» Он замолчал. — Что? «Я не знаю, что с этим делать». Сукуна усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Я тоже не знаю. Но, может быть, мы можем не знать вместе? Сильнейший не ответил. Но Сукуна почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Не слова, не мысли. Что-то другое, тёплое. На следующее утро Сукуна проснулся рано. Солнце только начинало вставать, окрашивая небо в розовый и золотой. Он оделся, вышел на крышу и сел на своё обычное место. «Ты рано», — заметил Итадори. — Хотел увидеть рассвет. «Красиво». — Да. Они сидели в тишине, смотрели, как солнце медленно поднимается над городом, окрашивая крыши, башни, облака. Сукуна чувствовал, как Итадори внутри него делает то же самое — смотрит, дышит, просто есть. — Юджи. «М?» — Ты сказал, что боишься забыть их, но ты не забыл. Ты рассказываешь о них каждый день. И я… — Он помолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты продолжал. Рассказывать о них, о том, что было. Чтобы они не исчезли. Маг не ответил сразу. Сукуна чувствовал, как внутри него что-то колеблется — не сопротивление, скорее удивление. «Ты правда хочешь слушать?» — Да. «Почему?» Подросток задумался. Он не знал, как объяснить, он и сам не до конца понимал, почему ему важно слушать о людях, которых он никогда не видел. О Годжо, который смеялся. О Мегуми, который злился, когда Итадори делал глупости. О Нобаре, которая била молотком. — Потому что они важны для тебя, — наконец сказал он. — А ты важен для меня. Итадори молчал. Сукуна чувствовал, как внутри него что-то дрожит — чужое дыхание, чужое сердце, которое билось в унисон с его. «Ты такой странный», — наконец сказал сильнейший. — Это плохо? «Нет. Это… приятно». Сукуна улыбнулся. Не криво, не насмешливо. Просто. — Расскажи ещё, — сказал он. И Юджи рассказывал. О том, как они с Нобарой однажды поспорили, кто больше съест моти, и у обоих заболел живот. О том, как Мегуми впервые назвал его другом, и Итадори чуть не расплакался от счастья. О том, как Годжо принёс ему новые кроссовки, потому что старые совсем развалились. Сукуна слушал. Не перебивал, не задавал вопросов. Просто сидел на крыше, смотрел на рассвет и чувствовал, как внутри него оживает что-то, чему он не знал названия. --- В мёртвом саду Итадори сидел на камне и смотрел на чёрное небо. Он думал о том, что сказал ему бывший король. О том, что тот хочет слушать. О том, что тот сказал: «Ты важен для меня». Итадори не знал, что с этим делать. Он прожил почти семьдесят лет, потерял всех, кого любил, разделил свою душу, чтобы мир забыл о магии. Он думал, что больше никогда не почувствует ничего, кроме боли. Но этот мальчик — этот упрямый, злой, отчаянный мальчик, который появился из ниоткуда и съел его палец — он заставлял Итадори чувствовать, даже когда маг этого не хотел. — Что ты делаешь со мной? — прошептал он в пустоту. Он вспомнил, как Сукуна смотрел на закат. Как спрашивал о сенсее, как сказал, что хочет слушать. Его улыбка... — Ты не он, — прошептал Юджи. — И я рад этому. Он провёл рукой по стволу дерева. Кора была шершавой, холодной. Но под ней, где-то глубоко, Итадори чувствовал движение. Жизнь. Или просто надежду. — Я буду рассказывать, — сказал он. — Пока ты слушаешь. Дерево не ответило, но Итадори показалось, что ветви чуть качнулись, хотя ветра не было. Он улыбнулся и закрыл глаза. --- На следующий день Сукуна пошёл в магазин. Воспитатели дали список продуктов, и он согласился сходить — не потому, что хотел помочь, а потому, что нужно было размяться. Последние дни он много тренировался, и тело ныло. «Купи что-нибудь вкусное», — сказал неожиданно маг. Сукуна удивился. Итадори никогда не интересовался такими вещами. Раньше он вообще старался не вмешиваться в бытовые дела подростка, словно боялся, что любое участие сделает их связь сильнее. — Например? «Не знаю. Я всегда любил моти. В школе магов иногда покупали, и мы ели их на крыше». — Мы? «Я, Мегуми, Нобара. Иногда к нам присоединялся Годжо-сенсей и съедал половину, пока мы не смотрели». Сукуна почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не боль, не тоска. Тепло. Воспоминание о чужом счастье, которое Итадори решил с ним разделить. — Я куплю, — сказал он. В магазине он взял то, что было в списке, а потом долго стоял перед витриной со сладостями. Выбрал моти с разными начинками — розовое, зелёное, жёлтое. Продавщица посмотрела на него с любопытством, но ничего не сказала. Вернувшись в интернат, Рёмен поднялся на крышу. Сел на своё обычное место, открыл пакет со сладостями и взял розовое моти. — На, — сказал он вслух. «Я не могу есть», — напомнил маг. — Знаю, но ты сказал, что любишь их. Я хочу, чтобы ты… чтобы мы сделали это вместе. Он откусил кусочек. Сладко. Мягко. Почему-то это напоминало о доме, хотя у него никогда не было дома. «Спасибо». Голос Юджи был тихим. Сукуна не видел его лица, но чувствовал — тот улыбается. Не горько, не печально. — Юджи. «М?» — Ты говорил, что они ели моти на крыше. Где это было? «В школе магов. Там было высокое здание и оттуда было видно весь город». — Расскажи. И сильнейший рассказывал. О том, как они сидели на крыше, болтали ногами и ели сладости, которые Годжо приносил из дорогих магазинов. О том, как Мегуми всегда выбирал зелёное моти, потому что не любил слишком сладкое. О том, как Нобара смеялась, когда Итадори пачкался вареньем. Сукуна слушал, доедая очередное моти, смотрел на закатное небо. И впервые в жизни ему не было одиноко. В мёртвом саду Итадори стоял у корней дерева и смотрел на небо, которое в этом мире было всегда серым. Но сегодня ему казалось, что где-то там, за этой чернотой, есть свет. Он просто не может его увидеть. Пока. Он думал о Сукуне. О том, как с интересом его слушал. — Ты не он, — прошептал Юджи. — И я рад этому. Он поднял руку и посмотрел на неё. В этом мире, в этом саду, его тело было молодым — таким, каким он был в шестнадцать. Но душа была старой. Уставшей. И сейчас — впервые за много лет — она чувствовала что-то кроме боли. — Я не знаю, что это, — сказал он. — Но я хочу узнать. Он вспомнил, как Рёмен смотрел на закат, как они болтали о прошлом. Как просто сидел рядом и молчал, позволяя Юджи быть частью этого молчания. — Я буду рассказывать, — сказал он. — Пока ты слушаешь. Сад молчал. Но магу показалось, что воздух стал теплее. Или это просто он сам стал теплее внутри. Он закрыл глаза и позволил себе улыбнуться.