Кровь со вкусом стали

Утро после «экзамена» выдалось тяжёлым. Лорелея почти не спала — всё прокручивала в голове детали: как работали её руки, как пахла кровь Мочизуки, как смотрел на неё Ран из полумрака машины. Она ненавидела это чувство — когда тело помнило то, что разум пытался забыть. В клинику она пришла раньше обычного, заварила крепкий кофе и села разбирать отчёты по запасам. Тишина давила на уши, и она почти обрадовалась, когда в дверь постучали. Не вошли — постучали. Это было ново. — Войдите, — сказала она, не поднимая головы. Дверь открылась, и в кабинет зашёл Риндо Хайтани. Без брата, без охраны, один. Сегодня он был в тёмно-сером костюме, розовато-фиолетовые волосы собраны в низкий хвост, круглые очки слегка сползли на нос. В руках — коробка с логотипом дорогой кондитерской. — Айдзава-сан, — он кивнул, закрывая за собой дверь. — Ран сказал, что у тебя вчера был тяжёлый вечер. Решил занести утешительный приз. Лорелея подняла голову, посмотрела на коробку. — Твой брат не умеет делать комплименты лично? — Мой брат, — Риндо поставил коробку на стол и сел напротив, — сейчас спит. А я, в отличие от него, высыпаюсь и не люблю, когда кто-то страдает из-за меня. Он открыл коробку — внутри оказались макаруны, разноцветные, с золотистой крошкой. — Это не утешение, — Лорелея взяла один, бледно-розовый, повертела в пальцах. — Это подкуп. — Может быть, — Риндо снял очки, протёр их краем галстука. — Но я предпочитаю называть это «проявлением доброй воли». Тем более, Мочизуки сказал, что ты спасла ему жизнь. В нашем мире это кое-что значит. — Мочизуки в сознании? — Пришёл в себя сегодня утром, — Риндо надел очки обратно, и его глаза за стёклами казались больше, внимательнее. — Сказал, что ты — «та ещё сука, но без неё он бы сдох». Передаю дословно. Лорелея усмехнулась и откусила макарун. Вкус был идеальным — миндаль, ваниль, лёгкая горчинка. — Передай Мочизуки-сану, что я тоже рада, что он не сдох. Меньше бумажной волокиты. Риндо хмыкнул, но улыбка быстро сошла с его лица. — Айдзава-сан, я пришёл не только за этим. — Он откинулся на спинку стула, и в его позе появилась расслабленность, которая не обманула Лорелею. Она уже знала: когда члены Бонтена расслабляются — они готовятся нападать. — Я хочу понять, что у тебя с моим братом. Лорелея медленно дожевала макарун, вытерла пальцы салфеткой. — Ничего. — Врёшь, — спокойно сказал Риндо. — Ран не спит из-за женщин. Он вообще не спит из-за никого, кроме себя. А тут — он явно заинтересован. Это не «ничего». — Может быть, ему просто скучно, — Лорелея взяла чашку с кофе, сделала глоток. — Я — новое развлечение. Риндо покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Ты не знаешь Рана так, как знаю я. Он не привязывается к людям. Он использует их, играет с ними, выбрасывает. Но с тобой... — он сделал паузу, подбирая слова. — С тобой он ведёт себя как идиот. А Ран не позволяет себе быть идиотом. Никогда. — И ты хочешь, чтобы я отступила? — Лорелея поставила чашку, посмотрела на Риндо в упор. — Чтобы я сказала ему, что между нами ничего нет, и он успокоился? — Я хочу, чтобы ты знала, — Риндо подался вперёд, и его голос стал тише, — что если ты сделаешь ему больно, я не посмотрю на то, что ты спасла Мочизуки. Я сотру тебя в порошок. Буквально. Лорелея смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна — не страха, а злости. — А если он сделает больно мне? — спросила она. — Ты тоже сотрёшь его в порошок? Риндо замер. Его лицо, обычно спокойное и насмешливое, на секунду потеряло маску. — Ран не сделает тебе больно, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. — Ты сам сказал: он использует людей, играет с ними, выбрасывает, — Лорелея поднялась, опираясь руками о стол. — Почему я должна быть исключением? — Потому что, — Риндо тоже встал, и теперь их разделял только узкий стол, — я никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-то так, как смотрит на тебя. Он развернулся и направился к выходу, но у двери остановился. — Айдзава-сан, — сказал он, не оборачиваясь. — Ран — дамский угодник. Он флиртует со всеми, кто движется. Но вчера, когда ты ушла, он сказал одну вещь. Сказал, что ты — «не как все». Для Рана это высшая похвала. Дверь закрылась. Лорелея стояла, глядя на коробку с макарунами, и чувствовала, как внутри неё закипает что-то — не гнев, не страх, а что-то более сложное, что она отказывалась называть. Она взяла телефон, набрала сообщение Рану: «Твой брат принёс макаруны. Скажи спасибо. И скажи ему, что угрозы в мой адрес оставь при себе. Я не из тех, кто пугается» Ответ пришёл через минуту: «Риндо — это не угроза. Это забота. Он просто ревнует. А макаруны — моя идея. Я знаю, что ты любишь розовые. Как узнал — не спрашивай. Р» Лорелея посмотрела на экран, потом на бледно-розовый макарун, который остался лежать на столе. — Блять, — прошептала она. *** Вечером того же дня в клинику привезли пациентку. Женщина лет сорока, с переломом руки — упала с лестницы в своём доме, но обратиться в обычную больницу не могла, потому что её муж был одним из младших членов Бонтена, а у семьи были «проблемы с законом». Лорелея наложила гипс, выписала обезболивающие, объяснила, как ухаживать. Женщина — тихая, с усталыми глазами — всё время смотрела на неё с каким-то странным выражением. — Вы та самая «Рыба»? — спросила она, когда Лорелея заканчивала. — Меня зовут Айдзава, — сухо ответила Лорелея. — Но да, они называют меня так. — Мой муж говорил о вас, — женщина опустила глаза. — Сказал, что вы — единственная, кто не боится их. Что вы лечите их, как обычных людей. — Потому что они обычные люди, — Лорелея убрала инструменты. — Просто с плохой работой. Женщина усмехнулась — горько, по-матерински. — Вы молоды, Айдзава-сан. Вы ещё верите, что их можно исправить. — Она поднялась, опираясь на здоровую руку. — Нельзя. Они не меняются. Они только... привыкают. К боли. К крови. К нам. Она вышла, оставив Лорелею одну с гипсовой пылью на столе и горьким привкусом во рту. *** В одиннадцать вечера в клинику без стука вошёл Ран. Сегодня он был в чёрном костюме, без галстука, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. Фиолетовые волосы влажные — видимо, только что из душа. Серьга в левом ухе поблёскивала. Выглядел он так, будто собирался не на работу, а на свидание, и этот контраст с обстановкой клиники — белые стены, запах антисептика — раздражал Лорелею больше, чем следовало. — Риндо передал, что ты не оценила его заботу, — сказал он, прислоняясь к дверному косяку. — Я оценила, — Лорелея не подняла головы, продолжая заполнять карту пациентки. — Но предпочитаю, чтобы мне угрожали в лицо, а не через третьих лиц. — Это была не угроза, — Ран вошёл в кабинет, сел на стул, с которого час назад поднялась женщина с переломом. — Это было предупреждение. Риндо переживает за меня. А я, знаешь ли, имею привычку влипать в неприятности. — В этом я уже убедилась, — Лорелея отложила ручку и наконец подняла глаза. — Твоя рука? — Заживает, — он дёрнул плечом. — Ты хорошо шьёшь. — Я знаю. Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Ты всегда такая колючая? — Только когда рядом люди, которые не понимают слова «нет», — она скрестила руки на груди. — Чего ты хочешь, Ран? Он на секунду замер — она впервые назвала его по имени без просьбы. Его лиловые глаза потемнели. — Хочу пригласить тебя на ужин, — сказал он. — Завтра. Восемь вечера. Без пациентов, без крови, без «Хайтани-санов». — Нет. — Даже не подумаешь? — Даже не подумаю, — она встала, подошла к окну, повернулась к нему спиной. — Я твой врач. Всё, что выходит за эти рамки — лишнее. — А если я уволю тебя? — в его голосе послышалась опасная нотка. — Не уволишь, — она не обернулась. — Я слишком хороша. Тишина повисла в комнате, густая, как смола. — Лорелея, — он встал, подошёл к ней почти вплотную, и она почувствовала его запах — табак, кофе, что-то ещё, что было только его. — Ты боишься. Не меня. Себя. Того, что будет, если ты позволишь себе хотя бы на минуту перестать быть «Рыбой» и стать просто женщиной. Она резко обернулась, и оказалась так близко, что могла разглядеть каждую ресницу, каждый блик в его глазах. — Ты не знаешь, чего я боюсь, — прошептала она. — И не узнаешь. — Узнаю, — он поднял руку, коснулся её щеки, и она не отшатнулась. — Потому что я собираюсь быть рядом, пока ты не перестанешь бояться. Она смотрела на него, чувствуя, как его пальцы касаются её кожи, и внутри всё кипело — злость, желание, страх, отрицание. Всё то, что она так долго прятала. — Ты самонадеянный идиот, — выдохнула она. — Знаю, — он улыбнулся, и в его улыбке не было насмешки. Только нежность. Опасная, запретная нежность. — Но ты всё ещё не убрала мою руку. Она убрала. Но не потому, что хотела — потому что если бы он коснулся её ещё секунду, она бы сдалась. — Уходи, Ран, — сказала она, отступая на шаг. — У меня работа. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом развернулся и направился к выходу. У двери остановился. — Завтра, восемь вечера. Я пришлю машину, — он не обернулся. — Если не придёшь — я сам приеду за тобой. С цветами. И буду стоять под твоими окнами, пока соседи не вызовут полицию. — Ты идиот, — повторила она, но в голосе не было злости. — Знаю, — он вышел, оставив дверь открытой. Лорелея стояла, глядя на пустой дверной проём, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Чёрт, чёрт, чёрт, — прошептала она. *** В три часа ночи, когда она уже собиралась закрывать клинику, в дверь постучали. Лорелея посмотрела на камеру — на пороге стоял Санзу. Один. Без охраны, без Рана. В руке — маленький свёрток, перевязанный бечёвкой. Она открыла дверь, но не посторонилась, загораживая проход. — Санзу-сан, — её голос был ровным, но внутри всё сжалось. После разговора с Риндо она чувствовала себя загнанной в угол. — Вы истекаете кровью? — Нет, — он улыбнулся своей безжизненной улыбкой, и в его тусклых голубых глазах мелькнуло что-то, от чего по спине пробежал холодок. — Принёс подарок. За вчерашнее. За Мочизуки. — Я не принимаю подарков от пациентов, — она не взяла свёрток. — А если от коллеги? — он наклонил голову, и длинные светлые волосы скользнули по плечу. — Мы же теперь коллеги, Айдзава-сан. Майки-сан сказал, что вы в команде. Она молчала, глядя на него. Санзу был опасен — не так, как Ран, с его открытой насмешкой и дамскими замашками. Санзу был опасен по-другому — тихо, незаметно, как змея в траве. — Положите на стол, — сказала она, отступая. Он вошёл, аккуратно положил свёрток на край стола и отошёл к стене, держа дистанцию. Это удивило Лорелею — она ожидала, что он будет лезть в личное пространство, как Ран. Но Санзу держался на расстоянии, и в этом была своя, извращённая вежливость. — Вы не боитесь меня, — сказал он, наблюдая за ней. — Это странно. Все боятся. — Я не боюсь вас, Санзу-сан, — Лорелея не стала открывать свёрток. — Потому что я не ваш враг и не ваша цель. — А кто вы? — он наклонил голову в другую сторону, и его взгляд стал почти детским — любопытным, но пустым. — Ран говорит, что вы — наше спасение. Риндо говорит, что вы — проблема. Акаши говорит, что вы — загадка. Мочизуки говорит, что вы — «та ещё сука». Кто вы на самом деле? — Я врач, — Лорелея скрестила руки на груди. — Всё остальное — не ваше дело. Санзу улыбнулся, и на этот раз в его улыбке промелькнуло что-то живое. — Мне нравится, как вы это говорите. Как будто вы действительно верите, что можете оставаться в стороне. — Я могу, — Лорелея выдержала его взгляд. — Пока вы не переступаете черту. — А если переступлю? — он сделал шаг вперёд, и Лорелея инстинктивно напряглась. — Что тогда? Вы меня зашьёте? Или убьёте? Она не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. Санзу остановился, не дойдя до неё двух шагов. — Не бойтесь, Айдзава-сан, — его голос стал тихим, почти ласковым. — Я не трону вас. Ран убьёт меня, если я трону вас. А я ещё не наигрался. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и вошёл. Лорелея стояла, глядя на закрытую дверь, и только когда шаги в коридоре затихли, позволила себе выдохнуть. Она открыла свёрток. Внутри оказалась маленькая стеклянная фигурка — рыба, выдутая из голубого стекла, с чёрными крапинками на боках. Красивая, хрупкая, почти живая. К фигурке прилагалась записка: «Ты не Рыба. Ты — дракон в воде. Но пока они думают, что ты просто рыба, ты в безопасности. Не доказывай обратное. Санзу» Лорелея прочитала записку три раза, потом положила фигурку в ящик стола, рядом с запиской Рана. Она не знала, что это было — угроза, предупреждение или странный комплимент. Но она знала одно: в этом мире каждый играл свою игру. И ей нужно было научиться играть лучше всех. *** На следующее утро она нашла на пороге клиники букет розовых пионов. Без записки. Без подписи. Но она знала, от кого. Лорелея взяла букет, понюхала — цветы пахли сладко, почти приторно — и поставила в вазу на стойке регистратуры. К восьми вечера она ещё не решила, пойдёт или нет. Но чёрная машина у подъезда ждала ровно в восемь. Лорелея посмотрела на своё отражение в зеркале — чёрное платье, распущенные волосы, минимум макияжа. — Ты дура, — сказала она себе. — Полная дура. Она взяла сумку и вышла. *** Машина довезла её до ресторана — не того, роскошного, как в прошлый раз, а маленького, уютного, спрятанного в переулке. Ран ждал у входа, в сером костюме и с одной розовой пионой в руке. — Ты пришла, — сказал он, и в его голосе прозвучало облегчение. — Я ещё могу уйти, — ответила она, останавливаясь в двух шагах. — Не уйдёшь, — он протянул ей цветок. — Ты же любопытная. Она взяла пиону, покрутила в пальцах. — Если это свидание, я предупреждаю: я плохо готовлю, не умею танцевать и терпеть не могу, когда мне лгут. — А я не умею готовить, танцую отвратительно и вру только по делу, — он улыбнулся, и в его глазах зажглись искорки. — Думаю, мы поладим. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом усмехнулась — впервые по-настоящему, без принуждения. — Пошли уже, Хайтани. А то я передумаю. Он взял её под руку, и они вошли в ресторан. *** Ужин прошёл в напряжённой, но странно приятной атмосфере. Ран рассказывал о себе — неглубоко, но достаточно, чтобы Лорелея поняла: за маской дамского угодника скрывается человек, который устал от всего этого. От крови, от бесконечных разборок, от необходимости всегда быть на шаг впереди. — Почему ты не уйдёшь? — спросила она, когда они пили кофе. — Куда? — он усмехнулся. — Это всё, что я умею. — Ты мог бы научиться чему-то другому. — Поздно, — он отставил чашку, посмотрел на неё. — Я слишком глубоко. И потом, кто тогда будет прикрывать Риндо? Кто будет выполнять приказы Майки? В Бонтене не бывает «уйти». Только «остаться» или «умереть». Лорелея молчала, переваривая его слова. — А ты? — спросил он. — Почему ты не ушла из всего этого, когда была возможность? — Потому что это всё, что я умею, — ответила она его же фразой. Он рассмеялся — тихо, искренне. — Мы оба конченые люди, да? — Похоже на то, — она усмехнулась. --- После ресторана Ран настоял, чтобы довезти её до дома. В машине они молчали, но молчание было не напряжённым, а почти уютным. Лорелея смотрела в окно на огни ночного Токио и думала о том, как странно складывается её жизнь: ещё месяц назад она работала в подвале с дырявым автоклавом и грязными бинтами, а теперь ездит на чёрных внедорожниках и ужинает с одним из лидеров Бонтена. Машина остановилась у её подъезда. — Спасибо за вечер, — сказала она, открывая дверцу. — Лорелея, — окликнул её Ран. Она обернулась. — Я не отступлюсь, — сказал он. — Ты должна это знать. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я тоже, — ответила она и вышла из машины. Она не оборачивалась, но чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась за дверью подъезда. Дома она сняла платье, встала под душ и долго стояла под горячей водой, пытаясь смыть с себя этот вечер. Но запах его одеколона, кажется, въелся в кожу. — Ты влипла, Лорелея, — сказала она своему отражению в запотевшем зеркале. — Влипла по-крупному. Внизу, у подъезда, чёрная машина всё ещё стояла. Ран Хайтани сидел на заднем сиденье, глядя на свет в окне на двадцать третьем этаже. — Поехали, — сказал он водителю, когда свет погас. Машина тронулась и растворилась в ночном Токио.