Кровь со вкусом стали

После того разговора с Майки Лорелея закрылась в клинике. Не выходила на улицу. Не открывала дверь. Не отвечала на звонки. Она работала, спала на диване в кабинете, ела рис из пластиковых контейнеров, которые приносил Хиро. Она превратила свою жизнь в рутину, в механическое повторение одних и тех же действий, лишь бы не думать. Лишь бы не вспоминать. Она не знала, сколько дней прошло. Шесть? Восемь? Две недели? Время потеряло смысл. Была только работа. Только стерильный блеск инструментов, запах антисептика, ровный пульс пациентов, которые смотрели на неё с благодарностью или страхом. Ей было всё равно. Хиро нервничал. Он приносил еду, оставлял на столе, забирал пустые контейнеры. Один раз попытался заговорить о Ране — Лорелея посмотрела на него с такой ледяной пустотой, что он побледнел и больше не возвращался к этой теме. Ран не писал. Не звонил. Она сама заблокировала его номер в тот же вечер, когда вернулась из штаба. Нажала кнопку «заблокировать» и почувствовала, как что-то внутри неё захлопнулось — как дверь камеры, из которой нет выхода. Но по ночам, когда клиника затихала, а город за окном погружался в темноту, она сидела на полу операционной, прислонившись спиной к холодной кафельной стене, и просто дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Пыталась не думать. Не чувствовать. Не помнить. Не получалось. Она вспоминала его лицо, когда он сказал «я согласен». Вспоминала, как побелели его костяшки на подлокотнике кресла. Вспоминала, как он не смотрел на неё — потому что не мог. И от этих воспоминаний хотелось выть. Она не выла. Она сидела и молчала. Потому что если бы она завыла — она бы не остановилась. --- На девятый день — или на десятый, она окончательно перестала считать — в клинику пришёл Риндо. Он не стал звонить в дверь. Просто появился в кабинете, будто из ниоткуда, с бутылкой виски в одной руке и своей фирменной усмешкой на лице. Бело-голубые волосы сегодня были распущены, очки сидели ровно, под глазами не было теней — он, в отличие от неё, спал нормально. На нём был тёмно-синий пиджак, расстёгнутая белая рубашка и джинсы — расслабленный, почти праздничный вид. — Айдзава, — он бросил бутылку на стол, и она глухо стукнула о дерево. — Ты выглядишь как труп, который забыли похоронить. — Спасибо, — она не подняла головы от бумаг. — У меня работа. — Работа никуда не денется, — он сел напротив, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. — А ты — денешься. Окончательно. У тебя уже кожа серая, губы треснутые, под глазами такие круги, что можно пугать детей. — Приятно слышать. — Я не для того пришёл, чтобы делать тебе комплименты, — он открыл бутылку — пробка вылетела с глухим хлопком — налил виски в две пластиковые кружки, которые достал из внутреннего кармана пиджака. Других не нашлось. Одну пододвинул ей через стол. — Я пришёл, чтобы вытащить тебя отсюда. — Я никуда не пойду. — Пойдёшь, — он сказал это спокойно, но в голосе чувствовалась сталь. — Ты уже почти две недели сидишь в этой богадельне. Хиро сказал, что ты спишь на диване. Ты не ешь нормально. Ты не выходишь на улицу. Ты, блядь, скоро начнёшь разлагаться. — Мне нужно работать. — Тебе нужно жить, — он встал, обошёл стол, взял её за руку и заставил подняться. Кружка опрокинулась, виски разлилось по бумагам, но он даже не посмотрел. — Мы идём в клуб. Ты будешь пить, танцевать и веселиться. Я буду следить, чтобы ты не натворила глупостей. Ран не узнает. Лорелея хотела возразить. Хотела сказать, что она не хочет никуда идти, что она хочет просто сидеть здесь и гнить, потому что это единственное, что она умеет делать правильно. Но слова застряли в горле. Потому что часть её — та, которую она душила последние дни, которую заливала кофеином и забивала работой, — хотела забыться. Хотела перестать чувствовать. Хотела хотя бы на несколько часов стать кем-то другим. Не врачом, не убийцей, не женщиной, которую бросили. Просто телом в темноте, под музыку, без мыслей. — Ладно, — сказала она. — Но я не обещаю, что буду веселиться. — А кто обещает? — он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Иди переодевайся. И без этих чёрных мешков, в которых ты ходишь. Надень что-то, что не пахнет гребанным антисептиком. --- Она поднялась в квартиру, открыла шкаф и долго смотрела на вещи. Всё чёрное. Всё серое. Всё — как она. Безжизненное. Потом её взгляд упал на платье, которое висело в самом углу. Короткое. Красное. Она купила его год назад, когда думала, что может начать новую жизнь. Надела один раз, посмотрела в зеркало, сняла и больше никогда не возвращалась к этой мысли. Она достала платье, провела пальцами по ткани. Шёлк. Холодный. Скользкий. — Дура, — сказала она себе и надела его. Туфли на высоком каблуке — чёрные, лаковые — она ненавидела, но других не было. Волосы распустила, макияж сделала ярким — красная помада, чёрная подводка, тени, которые делали её стеклянные глаза почти прозрачными. Когда она вышла в коридор, Риндо присвистнул. — Ничего себе, — сказал он, поправляя очки. — А ты умеешь удивлять. — Заткнись, — она прошла мимо него, цокая каблуками по плитке. — Поехали. --- Клуб назывался «Void». Место для тех, кто хотел забыть своё имя. Полумрак, багровый свет, тяжёлый бас, от которого вибрировало в груди, в зубах, в костях. Тела, тела, тела — они двигались в такт музыке, сливаясь в одно большое, дышащее, потное существо. Воздух пах потом, дешёвым парфюмом и алкоголем. Риндо провёл её к барной стойке — чёрный мрамор, подсветка снизу, бармен с татуировками на руках. Он заказал две порции текилы, положил лайм и соль. — За что пьём? — спросил он, поднимая рюмку. — За то, чтобы забыть, — Лорелея выпила залпом. Текила обожгла горло, прокатилась вниз горячей волной, и на секунду ей показалось, что стало легче. — Жестоко, — он тоже выпил, поморщился. — Но честно. Она пила быстро. Риндо едва успевал за ней. Вторая, третья, четвёртая — текила обжигала горло, разливалась по венам теплом, делала мысли вязкими, тягучими, как патока. Голова становилась лёгкой, тело — чужим. — Ещё, — сказала она после третьей. — Может, хватит? Ты уже еле стоишь. — Ещё, — повторила она, глядя на него мутными глазами. Он вздохнул, кивнул бармену. После пятой она перестала считать. Музыка стала громче. Свет — ярче, пульсирующим в такт басу. Тела вокруг — ближе, горячее, чужие. — Я хочу танцевать, — сказала она, сползая с барного стула. Каблуки заскользили по полу, и она чудом удержала равновесие. — Ты пьяна в стельку, — заметил Риндо. — Я хочу танцевать, — она уже шла к танцполу, расталкивая плечами потные тела, и он пошёл за ней, держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы вмешаться, если что-то пойдёт не так. Она танцевала. Не так, как обычно — сдержанно, аккуратно, соблюдая дистанцию. Нет. Сейчас она двигалась так, будто хотела вытрясти из себя всю боль, всю злость, всю безысходность. Волосы хлестали по плечам, по лицу, по глазам. Руки скользили по её собственному телу — по бёдрам, по животу, по шее. Бёдра двигались в такт музыке — грязно, развратно, вызывающе. Она закрыла глаза и провалилась в ритм. В бас. В пульсирующий багровый свет. В темноту. Риндо смотрел на неё из угла танцпола, прислонившись к колонне, и не узнавал её. Эта женщина — пьяная, раскрепощённая, почти опасная в своей дикой, животной энергетике — была не той Лорелеей, которую он знал. Та носила белый халат, говорила ровным, холодным голосом, никогда не показывала эмоций и боялась даже прикоснуться к кому-то без перчаток. Эта — была живой. Слишком живой. И это пугало его больше, чем любой враг с пистолетом. Она не заметила, когда рядом появился парень. Высокий, загорелый, с наглой улыбкой и руками, которые быстро нашли её талию. Дорогой парфюм, золотая цепочка на шее, короткая стрижка — кто-то из местной богатой молодёжи, пришедший поразвлечься. — Привет, красавица, — крикнул он, перекрывая музыку, и его губы почти касались её уха. Она не ответила. Но и не оттолкнула. Он прижался к ней сзади, его бёдра двигались в такт её движениям, руки скользли с талии на живот, с живота — ниже. Лорелея не остановила его. Она запрокинула голову, прижалась спиной к его груди, и позволила. Ей было всё равно. Ей было плевать, кто это. Главное — он был не Ран. Не тот, кто сказал «я согласен». Не тот, кто выбрал другую. Не тот, кто смотрел на неё в переговорной и молчал. Парень наклонился к её уху, что-то сказал — она не расслышала, да и не хотела. Она просто танцевала. Развратно. Грязно. Так, как никогда не танцевала в своей жизни. Её руки скользнули ему на затылок, пальцы запутались в коротких волосах, и она прижалась к нему так, будто он был последним мужчиной на земле. Риндо наблюдал из темноты, и его челюсть была сжата так сильно, что болели зубы. Он сжимал край колонны, впиваясь ногтями в штукатурку. Он не ожидал такого. Он думал, что она выпьет, выпустит пар, может, поплачет у него на плече. Но чтобы вот так… Она повернулась к парню лицом, обвила его шею руками, прижалась всем телом. Их лица были в сантиметре друг от друга. Она улыбалась — пьяно, безумно, почти истерично. Её глаза — стеклянные, пустые — смотрели сквозь него, сквозь всех, сквозь этот клуб, сквозь эту ночь. — Айдзава, — Риндо схватил её за запястье, резко, больно. — Хватит. — Отстань, — она выдернула руку с такой силой, что он чуть не упал. — Я веселюсь. — Ты делаешь глупости. Большие глупости. — Какая разница? — она посмотрела на него, и в её глазах была такая боль, такая пустота, такая ярость, что у него защемило сердце. — Ему всё равно. Ему плевать на меня. Он уже с ней. Он выбрал её. А я… я просто хочу забыть, блядь! — Ему не плевать, — Риндо достал телефон, набрал номер трясущимися пальцами. — Ран. Ты нужен. Клуб «Void». Быстро. Он сбросил вызов, убрал телефон в карман и снова схватил её за руку. — Отпусти, — она попыталась вырваться, дёрнулась, чуть не упала. — Нет, — он оттащил её от парня. Тот уже начал возмущаться — «эй, мужик, какая твоя проблема?» — но увидев лицо Риндо — холодное, опасное, такое же, как у его брата — предпочёл исчезнуть в толпе. — Ты сейчас не в себе. Успокойся. — Я в себе! — она закричала, и на них обернулись. — Я в себе, блядь. Впервые за долгое время! — Хватит лгать, — он потащил её к выходу, расталкивая танцующих. — Пойдём на воздух. --- На улице было холодно. Дождь всё ещё шёл — мелкий, противный, осенний. Лорелея вырвалась из его рук, прислонилась к мокрой стене и сползла вниз, прямо на грязный асфальт. — Зачем ты позвал его? — спросила она, не поднимая головы. — Зачем, Риндо? — Потому что он должен это видеть, — Риндо стоял над ней, тяжело дыша. — То, во что ты превращаешься. Потому что это его вина. Пусть смотрит. — Ему плевать. — Увидим. --- Ран приехал через пятнадцать минут. Влетел на парковку так, что шины завизжали по мокрому асфальту. Выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Он был растрёпанным — фиолетовые волосы торчали в разные стороны, рубашка мятая, наполовину вылезла из брюк, глаза — красные, бешеные, с такими же кругами, как у неё. Под глазами залегли глубокие тени — он тоже не спал. Он тоже страдал. И в этот момент Лорелея возненавидела его за это. За то, что он смеет выглядеть так же, как она. За то, что он смеет страдать, когда сделал этот выбор сам. — Что с ней? — спросил он, подходя. Голос сел, хриплый, как после крика. — Напилась, — Риндо кивнул в сторону Лорелеи. — Танцевала с каким-то козлом. Лизались почти. Пришлось тебя звать. — Ты прислал видео. — Прислал. Ран смотрел на Лорелею. Она подняла голову — мокрые волосы прилипли к лицу, помада размазана, туфли в грязи. Она ненавидела себя в этот момент. И любила его — за то, что он приехал. — Ты пришёл, — сказала она пьяно, с вызовом. — А я думала, ты занят. Свадьба, там, подготовка. — Заткнись, — он наклонился, подхватил её на руки, даже не спросив. Она была лёгкой — слишком лёгкой, совсем ничего не ела. — Не трогай меня, — она попыталась вырваться, ударила его кулаком в грудь. — Пусти, мудак! — Нет, — он понёс её к машине, не обращая внимания на её слабые попытки освободиться. — Я не хочу домой! — она закричала. — Хочу танцевать! — Будешь танцевать, когда протрезвеешь, — он открыл дверцу, усадил её на пассажирское сиденье. — Не затыкай меня! — она пнула его ногой, попала по бедру. — Ты не имеешь права! — Имею, — он пристегнул её ремнём. — Сиди смирно. Риндо подошёл, заглянул в окно. — Ты как? — Нормально, — Ран обошел машину, сел за руль. — Ты иди. Я сам. — Уверен? — Спросишь ещё раз — пристрелю, дома поговорим об этом. Риндо кивнул, отступил на шаг. Ран захлопнул дверцу, завёл мотор и вырулил с парковки. В зеркале заднего вида он видел Риндо, который стоял под дождём и смотрел им вслед. --- В машине было тихо. Дворники скрежетали по стеклу, дождь барабанил по крыше. Лорелея сидела, отвернувшись к окну, и смотрела на размытые огни Токио. — Ты злой? — спросила она, не глядя на него. — Нет, — он сжал руль так, что побелели костяшки. — Как она выглядит? — Кто? — Твоя невеста. — Не сейчас, Лорелея. — А когда? — она повернулась к нему. Её глаза были красными, опухшими, но в них горел огонь. — Когда мы поговорим об этом? Когда ты уже женишься? Когда она родит тебе детей? — Заткнись, — он ударил ладонью по рулю. — Просто заткнись. — Больно? — она усмехнулась, и в её усмешке было столько горечи, что у него защемило сердце. — А мне больно каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я сплю на диване в клинике, потому что в квартире пахнет тобой. Я не могу есть, потому что всё кажется безвкусным. Я не могу работать, потому что вижу твоё лицо в каждом пациенте. А ты — ты ужинаешь с ней. — Я не хочу быть с ней. — Тогда почему ты с ней? — Потому что если я не буду, тебя убьют, — он закричал. — Ты понимаешь это, блядь? Тебя. Убьют. Не меня. Тебя! Она замолчала. Дождь барабанил по крыше. — Может, это было бы лучше, — тихо сказала она. Ран ударил по тормозам. Машина визгнула шинами и остановилась посреди пустынной улицы. — Не смей, — он повернулся к ней. — Не смей так говорить. — Почему? Это правда. Если бы меня не было, ты был бы свободен. Ты бы не соглашался на эту свадьбу. Ты бы не страдал. Ты бы просто… жил. — А если бы тебя не было, я бы уже давно сдох, — он схватил её за плечи, притянул к себе. — Ты слышишь меня? Я бы сдох. Потому что ты — единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам. Она смотрела на него. На его бешеные глаза, на его сжатые челюсти, на его дрожащие губы. — Ты врёшь, — прошептала она. — Не вру, — он прижался лбом к её лбу. — Никогда не врал тебе. Даже когда говорил, что поцелуя не было. — Зачем ты это делаешь? — она заплакала — громко, безнадёжно, размазывая тушь по щекам. — Зачем ты мучаешь меня? — Я не мучу тебя. Я люблю тебя. — Тогда не женись на ней. — Не могу, — он выдохнул, шумно, прерывисто. — Пока не могу. — Тогда оставь меня в покое, — она попыталась оттолкнуть его. — Дай мне забыть тебя. — Не дам, — он не отпустил. — Никогда. Она ударила его в грудь. Сначала один раз, потом второй, потом третий — со всей силы, со всей боли, со всей злости, которую копила эти две недели. — Ненавижу тебя! — кричала она, колотя его кулаками. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Он не защищался. Просто сидел, смотрел на неё и принимал каждый удар. — Ненавижу, — прошептала она, обессилев, и уткнулась лицом в его плечо. — Я знаю, — он обнял её. — Я тоже себя ненавижу. --- В её квартире он помог ей выйти из машины, проводил до двери, открыл своим ключом — она даже не спросила, откуда он у него. В спальне усадил на кровать, наклонился, чтобы снять с неё туфли. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, глядя на его макушку. — Что именно? — он не поднял головы. — Заботишься. Тебе же всё равно. Он замер. Потом медленно поднял голову, и в его глазах была такая злость, такая боль, такая ярость, что она испугалась. — Мне всё равно? — переспросил он, и голос его был низким, опасным. — Ты серьёзно думаешь, что мне всё равно? — А что я должна думать? — она встала, шагнула к нему. — Ты исчез. Не писал. Не звонил. Ты был с ней. — Ты заблокировала мой номер, Лорелея! — он закричал, и она не отступила. — Ты закрылась в клинике! Ты не отвечала на звонки! Что я должен был делать? Ломиться в дверь? — Да! — закричала она в ответ. — Да, блядь! Ты должен был ломиться в дверь! Ты должен был выбить её, если нужно! Ты должен был быть рядом, а не… не… Она замолчала. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. — А не что? — спросил он тихо. — А не с ней, — прошептала она. Он смотрел на неё — пьяную, растрёпанную, с размазанной тушью, в коротком красном платье, в котором она танцевала с другим — и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, давно знакомое. Ревность. Злость. Желание. Отчаяние. — Ты танцевала с ним, — сказал он. — Я видел. Риндо прислал видео. — А ты смотрел? — она усмехнулась — криво, пьяно, вызывающе. — Понравилось? — Нет. — А мне понравилось, — она шагнула к нему, сокращая расстояние. — Он трогал меня. А я позволяла. Потому что хотела представить, что это ты. — Зачем? — его голос стал опасным, низким, почти рычанием. — Потому что я люблю тебя, — она сказала это громко, чётко, впервые за всё время. — Потому что я люблю тебя, Ран Хайтани, и это убивает меня. Он стоял, не двигаясь, смотрел на неё. — Ты хотел правду? — она развела руки в стороны. — Получи. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Я не хочу, чтобы ты женился на другой. Я хочу, чтобы ты был здесь. Рядом. Со мной. — Лорелея… — его голос дрогнул. — Что, Ран? — она усмехнулась. — Больно? А мне больно каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Она попыталась отстраниться, но он не отпустил. Схватил её за плечи, притянул к себе. — Не уходи, — сказал он. — Ты не имеешь права. — Имею, — он прижал её к себе так сильно, что захрустели кости. — Потому что я люблю тебя. И я устал притворяться, что это не так. Она смотрела на него. На его бешеные глаза, на его сжатые челюсти, на его дрожащие губы. — Тогда докажи, — прошептала она. И он поцеловал её. Не нежно. Не благодарно. Жёстко. Отчаянно. Так, будто это был последний поцелуй в его жизни. Будто завтра не наступит. Будто весь мир сгорел, и остались только они — здесь, в этой комнате, в этом мгновении. Она ответила. Впилась в его губы, вцепилась в его волосы, притянула ближе, ещё ближе, так, чтобы между ними не осталось ни сантиметра. — Ненавижу тебя, — прошептала она между поцелуями, царапая его спину. — Я знаю, — он подхватил её на руки, уложил на кровать. — Я тоже себя ненавижу. Он стянул с неё платье — ткань затрещала, но ему было всё равно. Она расстегнула его рубашку — пуговицы разлетелись по комнате. Движения были резкими, почти грубыми, но в этой грубости было больше правды, чем в любых словах. — Ран, — прошептала она, когда он вошёл в неё. — Ран… — Я здесь, — он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ничего — только она. — Я здесь. Я никуда не уйду. Она обвила его ногами, прижала к себе, и они двигались в такт — не музыке, не дыханию, а чему-то более древнему, более глубокому. Кровать скрипела под ними, и где-то в соседней квартире кто-то стучал по батарее, но им было всё равно. — Скажи это ещё раз, — попросила она, задыхаясь. — Люблю тебя, — он поцеловал её в шею, в ключицу, в губы. — Люблю. Люблю. Люблю. Она кончила первой — с криком, с именем его на губах. Он следом, уткнувшись лицом в её волосы, глухо, почти беззвучно. Потом они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, и слушали, как дождь барабанит по стеклу. — Что теперь? — спросила она тихо. — Не знаю, — он провёл рукой по её волосам. — Но сейчас — мы вместе. — Даже если ты женишься? — Не думай об этом сейчас. Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений. Впервые за две недели. Он смотрел на неё долго. На бледное лицо, на круги под глазами, на следы высохших слёз. На её губы, всё ещё красные от помады. На её руки, которые сжимали край простыни даже во сне. Он поцеловал её в лоб, в щёку, в уголок губ. Потом осторожно высвободился, встал. Оделся в темноте. Нашёл ключи, телефон, бумажник. Посмотрел на неё ещё раз — спящую, уставшую, свою. И вышел. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно. Лорелея во сне потянулась к теплу, которого уже не было. --- Утром она проснулась одна. Простыня рядом была холодной. Подушка хранила запах его одеколона — табак, кофе, что-то ещё, что было только его. Она прижалась лицом к подушке, вдохнула, задержала дыхание. — Ран, — прошептала она. Тишина. Она открыла глаза. В комнате никого не было. На полу — её разорванное платье. Его пуговицы. Беспорядок, который доказывал, что прошлая ночь не была сном. Но его не было. Он ушёл. Лорелея села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в стену. — Конечно, — сказала она в пустоту. — Конечно. Она не плакала. Не было сил. Но внутри было пусто. Холодно. Бесконечно. Он ушёл. Не оставил записки. Не написал сообщения. Просто исчез. Как будто ничего не было. Как будто прошлая ночь была просто сном. Лорелея сжала подушку, прижала к груди и закрыла глаза. За окном, серым, холодным утром, начинался новый день без него.