Кровь со вкусом стали

Она проснулась от того, что за окном было темно. Сколько она проспала? Час? Два? Она не знала. Время потеряло смысл. Лорелея приподнялась на локте, оглядела комнату. В квартире было тихо. Очень тихо. Только дождь барабанил по стеклу — мерно, убаюкивающе, но ей не спалось. Риндо, видимо, ушёл. Хиро, наверное, внизу. Её тело ломило. Каждое движение давалось с трудом, будто она не спала несколько суток, а таскала мешки с цементом. Голова гудела, в висках пульсировало, под глазами залегли тени, от которых она сама пугалась, когда случайно ловила своё отражение. Тошнота отступила, оставив после себя только слабость и пустоту. Глухую, давящую, безысходную. Она заставила себя встать. Ноги были ватными, но держали. Она прошла в ванную, включила воду. Горячую. Такую горячую, что пар поднялся к потолку, запотели зеркала, и она могла спрятаться в этом белом тумане от всего мира. Спрятаться от себя. От своих мыслей. От того, что творилось внутри. Долго стояла под душем, чувствуя, как горячие струи бьют по спине, по плечам, по лицу. Смывали усталость. Смывали боль. Смывали три дня бессонницы и слёз. Но не смывали то, что она чувствовала. Не смывали его запах, который всё ещё въелся в её кожу. Не смывали память о его руках, губах, голосе. Она не спешила одеваться. Просто стояла, прижавшись лбом к холодной кафельной стене, и смотрела, как вода стекает по её телу. Капли собирались в ручейки, падали на пол, уходили в слив. Она представила, что так же утекает её жизнь. Что она стоит под душем, а вместе с водой уходит всё, что было. Её надежды. Её любовь. Её будущее. Потом она выключила воду, вытерлась махровым полотенцем и подошла к зеркалу. На неё смотрела чужая женщина. Лорелея не узнавала себя. Бледная — белее простыни, с синеватыми губами, с тусклыми, выцветшими волосами, которые потеряли свой блеск. Глаза впали, под ними залегли тёмные круги — будто её били. Щёки осунулись, скулы заострились. Она выглядела так, будто её выкопали из могилы. Будто она уже умерла, но забыла упасть. Но не это привлекло её внимание. Не круги под глазами, не бледность, не худоба, которая превратила её руки в ветки, а рёбра — в клавиши пианино. Живот. Она провела рукой по низу живота. Там, где раньше была впадина, теперь появилась небольшая округлость. Несильная. Почти незаметная. Но она была. И Лорелея смотрела на неё, и не могла отвести взгляд. Худоба коснулась всего её тела — рук, ног, лица, плеч. Она стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Но талия осталась прежней. Даже стала чуть шире. А живот — низ живота — выступал вперёд, будто там, внутри, зрело что-то, что не хотело исчезать вместе с голодом и усталостью. Странные мысли закрались в голову. Не может быть. Она отогнала их. Слишком страшно было даже думать об этом. Стресс. Это всё стресс. Нервное истощение. Организм взбунтовался. У неё было такое раньше — после третьего эксперимента, когда пациент умер у неё на столе. Тогда она тоже не ела, тоже худела, тоже её тошнило. Но тогда живот не рос. Тогда не было этих утренних приступов, от которых её выворачивало наизнанку даже на пустой желудок. Тогда она не пропускала месячные. Лорелея закрыла глаза, прижала ладони к лицу. — Нет, — прошептала она в пустоту. — Нет, нет, нет. Не может быть. Не сейчас. Не так. Она отступила от зеркала, натянула на себя тёплый свитер — свободный, серый, который скрывал очертания тела. Потом лосины — чёрные, облегающие, но под свитером почти не заметные. Она не хотела смотреть на себя. Не хотела видеть то, что видело зеркало. Не хотела признавать то, что уже знала. Она спустилась в клинику. В приёмной горел свет. Хиро сидел за столом, перебирал какие-то бумаги, но Лорелея прошла мимо, в кабинет. Ноги сами несли её туда, где она провела последнюю неделю — за столом, с ручкой в дрожащей руке, с телефоном, который молчал, потому что она сама заставила его молчать. Дверь была приоткрыта. Она услышала голос Риндо. Он говорил по телефону. Голос был тихим, но жёстким — таким холодным, от которого у неё по спине пробежал мороз. Она никогда не слышала его таким. Риндо всегда был спокойным, уравновешенным, иногда циничным. Но не жестоким. А сейчас в его голосе была жестокость. Настоящая, ледяная, безжалостная. — Если хоть кто-то об этом узнает, будешь лежать с дыркой во лбу, ты понял? Лорелея замерла у двери. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — глухо, тревожно, будто пыталось вырваться из груди. — Завтра утром мы приедем, приготовь всё, чтобы было тихо и без лишних ушей, пока, док. Риндо сбросил звонок. Повернулся. И увидел её. Она стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку, бледная, с распущенными влажными волосами, которые прилипли к щекам. В её глазах был страх. Не тот, который она привыкла прятать — за маской безразличия, за холодным голосом, за профессиональным спокойствием. Настоящий страх. Животный. Тот, от которого подкашиваются ноги и перехватывает дыхание. — Ты говорил с доктором? — спросила она, проходя в кабинет и садясь в кресло напротив. Голос дрожал, хотя она пыталась контролировать его. — С тобой что-то случилось? Риндо усмехнулся. Усмешка вышла кривой — невесёлой, почти болезненной. В его глазах не было привычной лёгкости, только усталость и какая-то глубокая, тяжёлая тревога. — Скорее с тобой что-то случилось, — сказал он, убирая телефон в карман. Лорелея нахмурилась. Внутри всё сжалось. — Со мной? Я в порядке. — Ты три дня не ела, — он сел напротив, положил локти на колени, подался вперёд. — Тебя тошнит. Ты худеешь, но при этом... — он замолчал, будто подбирал слова, будто боялся их произносить. — При этом что? — её голос сорвался на шёпот. — Ты смотрела в зеркало? — спросил он вместо ответа. Лорелея отвести взгляд. Сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Это стресс, — сказала она. — Всё пройдёт. — Врёшь, — он покачал головой. — Ты сама в это не веришь. Она промолчала. — Лорелея, — Риндо подался ещё ближе, его голос стал тише, почти шёпотом. — Сколько прошло с той ночи? С той, когда вы с Раном... Она замерла. Сердце остановилось. Потом забилось с новой силой — так, что она услышала его в ушах, в висках, в груди. В голове зашумело, и на секунду ей показалось, что она сейчас упадёт в обморок. — Зачем тебе? — спросила она, чувствуя, как пересыхает в горле. — Ответь. Она смотрела на него долгих десять секунд. В его глазах не было насмешки — только тревога. Настоящая, глубокая тревога. Он не просто так спрашивал. Он что-то знал. Или догадывался. Или уже понял, но боялся сказать ей напрямую. — Почти три недели, — сказала она тихо. — Девятнадцать дней. — Девятнадцать дней, — повторил Риндо. — Ты считала? — Нет, — она покачала головой. — Просто... запомнила. Это было трудно забыть. Он молчал. Смотрел на неё. Взгляд тяжёлый, давящий. — Риндо, — её голос дрогнул. — Зачем ты спрашиваешь? Что происходит? — Ты не замечала ничего странного? — он не ответил на вопрос. — Кроме тошноты и слабости? Она замерла. Вспомнила зеркало. Своё отражение. Тонкие руки, похожие на ветки. Рёбра, выступающие под кожей. Ключицы, которые торчали так, будто хотели вырваться наружу. Худоба, которая коснулась всего тела. И живот. Чуть округлившийся, плотный, не вписывающийся в эту картину истощения. — Нет, — сказала она, и этот короткий ответ прозвучал жалко, неубедительно. — Лорелея, — Риндо вздохнул, провёл рукой по лицу. — Я не слепой. И Хиро не слепой. Ты выглядишь так, будто... — он замолчал, подбирая слова. — Будто что? — она повысила голос. Внутри нарастала паника — холодная, липкая, как осенняя грязь. — Будто я беременна? Это ты хочешь сказать? Слова сорвались с губ раньше, чем она успела подумать. Громкие, резкие, как пощёчина. И повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Риндо молчал. Он смотрел на неё, и его молчание было громче любых слов. — Нет, — прошептала она. — Нет, Риндо. Не может быть. — Может, — тихо сказал он. — Учитывая, что между вами было... — Я не могу быть беременной. — Почему? — Потому что... — она замолчала. Потому что не могла найти причину. Организм не подвёл её ни разу. График был стабильным, как швейцарские часы. И она пропустила. Она знала это. Знала, но отгоняла мысли. Знала, но притворялась, что всё нормально. — Лорелея, — Риндо встал, подошёл к ней, опустился на корточки, взял её за руки. — Нам нужно это проверить. — Нет, — она вырвала руки. — Не нужно. Я не хочу. — Ты должна. — Я ничего не должна! — она закричала. — Я не должна ему! Не должна тебе! Не должна никому! Он ушёл! Он выбрал её! А я осталась одна! С этим... с этим... Она не договорила. Слёзы хлынули из глаз, и она закрыла лицо руками. — Я не могу, — прошептала она. — Я не могу быть беременной от него. Это убьёт меня. — Не убьёт, — Риндо снова взял её за руки, заставил посмотреть на себя. — Ты сильная. Ты справишься. — Не справлюсь. — Справишься, — он посмотрел ей в глаза. — Завтра утром мы поедем к одному человеку. Тихая клиника. Свои люди. Никто не узнает. Он проведёт осмотр и всё скажет. — А если... — она замолчала. — Если что? Она не ответила. Не могла. Если она беременна — что тогда? Что она скажет Рану? Что он будет делать? Бросит невесту? Откажется от сделки? Или скажет — избавься? Сделай аборт? Или прикажет молчать, носить под сердцем его ребёнка, смотреть, как он женится на другой? Лорелея снова закрыла лицо руками. — За что? — прошептала она. — За что, Рин? Риндо обнял её, прижал к себе. — Тише, — сказал он. — Тише. Завтра всё узнаем. А пока... пока просто постарайся не думать об этом. — Как я могу не думать? — она отстранилась, посмотрела на него заплаканными глазами. — Как я могу не думать, если внутри меня, возможно, уже растёт его ребёнок? Риндо не ответил. Потому что не знал, что сказать. Лорелея встала, подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном шёл дождь. Холодный, осенний, бесконечный. Она провела рукой по животу. Там, внутри, билось что-то. Или ей только казалось? Может быть, это просто паника разыгралась. Может быть, она надумала себе лишнего. Может быть, завтра врач скажет, что это всё стресс. Что ничего нет. Что она просто истощена. А если нет? — Риндо, — сказала она, не оборачиваясь. — М? — Если это правда... что мне делать? Он молчал долгих десять секунд. — Не знаю, — наконец сказал он. — Но ты не одна. Я рядом. — Хорошо, — прошептала она. — Хорошо. Она закрыла глаза и замерла. Тишина обступила её. Телефон молчал. Дождь стучал по стеклу. А внутри неё — тихо, незаметно, почти беззвучно — зарождалась новая жизнь. Или не зарождалась. Она узнает завтра. И этот день — последний день неведения — тянулся бесконечно. Как её страдания. Как её любовь. Как надежда, которая не умирала, даже когда вокруг было пусто. Глава 15: Тот самый день Утро наступило слишком быстро. Лорелея не спала всю ночь. Лежала на кровати, смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Раз, два, три... она сбилась после сотни. Потом начала заново. Потом перестала считать. Рядом было пусто. Подушка всё ещё хранила его запах даже после стольких стирок. Лорелея прижималась к ней лицом и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Не от беременности — от пустоты. От того, что его нет рядом, и, возможно, никогда уже не будет. Она погладила свой живот. Плоский. Почти плоский. Только небольшая округлость внизу, которую она замечала в зеркале. Или не округлость? Может, просто вздутие? Может, от голода? Может, она просто сходит с ума? Она не знала, сможет ли выдержать, если все это окажется реальностью, окажется слишком тяжелой реальностью. --- В восемь утра приехал Риндо. Он не стал стучать — вошёл своим ключом, который Лорелея отдала ему, прошёл на кухню, поставил чайник. она слышала, как он гремит кружками, как заваривает кофе. Обычные звуки. Бытовые. От которых на секунду показалось, что всё нормально. Она спустилась в гостиную. Риндо сидел на диване, с чашкой в руке, и смотрел в окно. Бело-голубые волосы сегодня были собраны в низкий хвост, очки сидели ровно. Он выглядел так же, как всегда. Спокойным. Собранным. Но Лорелея видела, как он сжимает кружку — слишком сильно, так, что побелели костяшки. — Ты готова? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет, — она села рядом. — Но поедем. — Кофе будешь? — Не могу. Тошнит. Он кивнул, будто ожидал этого. — Тогда поехали. --- Машина ждала у подъезда. Чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Лорелея села на заднее сиденье, пристегнулась. Риндо сел за руль, завёл мотор. — Клиника в Сайтаме, — сказал он, выруливая на дорогу. — Частная. Свои люди. Никто ничего не узнает. — Ты говорил с врачом? Про меня? — Сказал, что ты — важный пациент. Что нужно полное обследование. Быстро. Тихо. Без лишних вопросов. — Он будет задавать вопросы. — Он будет молчать, если ему дорога жизнь. Лорелея посмотрела на него. — Ты угрожал врачу? — Я попросил, — Риндо поправил очки. — Вежливо. Но с намёком. Она хотела улыбнуться — не получилось. --- Дорога заняла сорок минут. Риндо не включал радио. Не говорил. Только смотрел на дорогу и иногда бросал взгляд в зеркало заднего вида — проверял, не отключилась ли она. Лорелея сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие мимо здания. Токио остался позади. Потом пригороды. Потом поля. Серые, мокрые от дождя. Она думала о том, что будет, если всё подтвердится. Если она беременна. Если внутри неё растёт ребёнок. Ребёнок от Рана. Ребёнок, который никогда не узнает отца. Который родится в этом мире — в мире крови, грязи и предательства. Который будет носить её фамилию. Её прошлое. Её проклятье. — Лорелея, — голос Риндо вырвал её из мыслей. — Что? — Мы приехали. --- Клиника была маленькой и неприметной. Серое здание в три этажа, без вывески, без таблички. Вход с торца, железная дверь, домофон. Риндо нажал кнопку, назвался. Дверь щёлкнула. Внутри было чисто. Стерильно. Белые стены, белый пол, белые лампы под потолком. Пахло антисептиком — она знала этот запах. Он был её домом. Но сейчас он казался чужим. Холодным. Пугающим. — Доктор Ишида, — представился мужчина в белом халате. Лет пятидесяти, с седыми волосами и усталыми глазами. — Вы Айдзава-сан? — Да, — Лорелея кивнула. — Пройдёмте. Он провёл её в кабинет. Риндо хотел войти следом, но доктор поднял руку. — Только пациент, — сказал он. — Вы подождёте снаружи. Риндо посмотрел на Лорелею. Она кивнула. — Я здесь, — сказал он. — Если что — кричи. Она усмехнулась — в первый раз за последние дни. — Кричать не буду. Я врач. Я умею терпеть. Дверь закрылась. --- Кабинет был похож на тысячу других медицинских кабинетов. Стол, компьютер, кушетка, стерильные инструменты на лотке. Доктор Ишида сел за стол, открыл карту. — Присаживайтесь. Лорелея села напротив. — Риндо-сан сказал, что у вас тошнота, слабость, задержка, — он поднял на неё глаза. — Это так? — Да, — она сжала руки на коленях. Пальцы дрожали. — Когда была последняя менструация? Она закрыла глаза. Стыд смешивался со страхом. — Четыре с половиной недели назад, — сказала она тихо. — Примерно. — Вы ведёте календарь? — Нет, — она покачала головой. — Но я помню. Доктор кивнул, сделал пометку. — Половая жизнь? Без контрацепции? Лорелея замерла. Внутри всё сжалось. — Да, — прошептала она. — Один раз. Примерно двадцать дней назад. Доктор поднял бровь, но ничего не сказал. — Хорошо, — он встал. — Сначала сдадим кровь. Потом УЗИ. Вы готовы? — Готова, — соврала она, нихрена она не была готова. --- Медсестра — молодая девушка с безразличным лицом — взяла кровь из вены. Лорелея смотрела, как наполняется пробирка. Тёмно-красная, почти чёрная. Её кровь. Её жизнь. И, возможно, ещё чья-то. — Результаты будут через час, — сказала медсестра и вышла. Доктор Ишида пригласил её на УЗИ. Лорелея легла на кушетку, задрала свитер. Холодный гель скользнул по животу — она вздрогнула. Датчик задвигался — плавно, методично, выписывая круги на её коже. Она смотрела в потолок. Белый. Холодный. Бесконечный. Как её будущее. — Айдзава-сан, — голос доктора был ровным, без эмоций. — Посмотрите на экран. Она повернула голову. Чёрно-белое изображение. Что-то тёмное, что-то светлое. Она не разбиралась в УЗИ — она была травматологом, не гинекологом. Но одно она видела чётко. Маленький тёмный кружок. Крошечный. Почти незаметный, как маковое зернышко. — Это... — её голос сорвался. — Гестационный мешок, — доктор кивнул. — Срок около двух с половиной недель. Вы беременны, Айдзава-сан. Мир рухнул. Не громко. Не с треском. Тихо. Как падает снег. Как закрывается дверь. Как уходит человек, которого ты любишь. Лорелея смотрела на экран, на эту маленькую точку внутри чёрного круга, и не могла пошевелиться. Внутри неё росло что-то. Маленькое. Беспомощное. Живое. — Это точно? — прошептала она. — Да, — доктор убрал датчик. — Беременность маточная, срок около одиннадцати дней. Пока это только плодное яйцо. Сердцебиения ещё нет — слишком маленький срок. Она села, опустила свитер. Руки дрожали. — Я могу сделать аборт? — спросила она. Голос был ровным — слишком ровным, будто она спрашивала о погоде. Доктор поднял на неё внимательный взгляд. — Технически — да, — сказал он медленно. — При таком сроке мы можем предложить медикаментозный метод. Однако я не рекомендую принимать поспешных решений. — Я не принимаю поспешных решений, — она сжала кулаки. — Я просто спросила. — Айдзава-сан, — доктор сел рядом с ней, на край кушетки. — То, что вы переживаете — сильный стресс. Я вижу это по вашим глазам. По тому, как вы дрожите. По тому, как вы держитесь за живот, будто боитесь, что он исчезнет. Лорелея опустила руку. Замерла. Она не заметила, что держалась за живот. — Я не... — Не надо, — он покачал головой. — Не надо притворяться. Я работаю с женщинами двадцать пять лет. Я знаю этот взгляд. Вы напуганы. Вы не знаете, что делать. Вы боитесь, что этот ребёнок разрушит вашу жизнь. — Он уже разрушил, — прошептала она. — Ещё до того, как родился. — Это не ребёнок разрушил, — доктор посмотрел на неё. — Это обстоятельства. Мужчина, который ушёл. Семья, которая вас не приняла. Прошлое, которое вы не можете забыть. Лорелея закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Не могла. — Я не готова, — сказала она. — Я не готова быть матерью. — Никто не готов, — он усмехнулся — мягко, почти по-отечески. — Даже те, кто планировал беременность годами. Особенно они. — Что мне делать? — Для начала — успокоиться, — он протянул ей салфетку. — Вы истощены. Вы не едите, не спите, ваше тело на грани. Если вы хотите принять решение — любое решение — вы должны быть в здравом уме и твёрдой памяти. — А если я не хочу ребёнка? — Тогда мы проведём процедуру, — сказал он спокойно. — Быстро. Безболезненно. Никто не узнает. — Но вы не хотите этого, — она посмотрела на него. — Я вижу. — Я не хочу, чтобы вы принимали решение, о котором пожалеете, — он вздохнул. — Аборт — это необратимо. Вы можете родить другого ребёнка, но этого — никогда. Подумайте. Не сегодня. Не завтра. Дайте себе время. — У меня нет времени, — она покачала головой. — У меня есть только страх. И пустота. — Тогда сходите к психологу, — он написал что-то на листке и протянул ей. — Хороший специалист. Работает с кризисными беременностями. Она поможет вам разобраться в себе. Лорелея взяла листок. Посмотрела на него, но не увидела ни буквы. — Зачем вам это? — спросила она. — Вам же платят за процедуры. За аборты в том числе. — Мне платят за здоровье пациентов, — он покачал головой. — И за их душевное спокойствие. А вы, Айдзава-сан, сейчас не спокойны. Вы сломаны. Вы не железная леди, какой пытаетесь казаться. Вы просто женщина. Которая устала. Которая боится. Которая хочет, чтобы её кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо. Лорелея заплакала. Громко, безнадёжно, как маленькая девочка, которую заперли в тёмной комнате. Она не плакала так долго. Может, с детства. С тех пор, как отец ушёл, а мать смотрела на неё пустыми глазами. — Всё будет хорошо? — спросила она сквозь слёзы. — Не знаю, — честно ответил доктор. — Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам. Она сидела на кушетке, накрытая бумажной простынёй, и плакала. Плакала о себе. О нём. О ребёнке, которого не планировала. О жизни, которая пошла не так. — Я боялась, — прошептала она. — Я так боялась, что он меня бросит. Но не думала, что это будет так больно. — Боль пройдёт, — сказал доктор. — А вот ребёнок — нет. Если вы его оставите — он останется с вами навсегда. Если нет — вы будете помнить об этом решении всю жизнь. — Вы запугиваете меня. — Я говорю правду, — он встал. — У вас есть время. Неделя. Две. Подумайте. А пока — сходите к психологу. И поешьте. Ради бога, поешьте. Вы беременны, даже если пока не хотите этого признавать. Она кивнула. Вытерла лицо, встала. — Спасибо, — сказала она. — Я... я подумаю. — Обязательно, — он открыл дверь. — И запомните: вы не одна. Даже если вам кажется, что весь мир отвернулся от вас. Она вышла в коридор. --- Риндо сидел на пластиковом стуле, листал что-то в телефоне. Увидел её заплаканное лицо, её дрожащие руки, её пустой взгляд — и сразу понял. — Ну? — спросил он. — Две с половиной недели, — она села рядом. — Срок — одиннадцать дней. Я беременна, Риндо. Он закрыл глаза. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт-чёрт-чёрт. — Я спросила про аборт, — она смотрела в стену. — Врач сказал, что я могу сделать. Но посоветовал подумать. — Что думаешь ты? — Я думаю, — она замолчала. — Я думаю, что не знаю, кто я. Я думаю, что у меня нет сил. Я думаю, что я хочу проснуться и забыть этот месяц, как страшный сон. Риндо обнял её. — Ты не одна, — сказал он. — Помнишь? Я рядом. Что бы ты ни решила — я рядом. — Я так устала, — прошептала она в его плечо. — Я так устала быть сильной. — Не надо, — он гладил её по спине. — Не надо быть сильной. Просто будь. Она закрыла глаза и замерла. Маленькая девочка в большом мире. Беременная. Брошенная. Напуганная. Но живая. --- В машине она молчала. Смотрела в окно на поля, на деревья, на серое небо. Дождь перестал, но тучи висели низко, тяжело, будто давили на землю. — Риндо, — сказала она через полчаса. — М? — Не говори ему. — Не скажу, — он помолчал. — Но он узнает. Рано или поздно. — Тогда пусть поздно, — она провела рукой по животу. — Сначала я решу, что делать с собой. С нами. — А если решишь оставить? — Тогда, — она закрыла глаза. — Тогда я рожу. И буду растить. Одна. — Ты не одна. — Ты знаешь, что я имею в виду. Риндо хотел возразить, но передумал. Они доехали до клиники в полной тишине. --- Лорелея поднялась в квартиру, села на диван, обхватила колени руками. — Что ты там делаешь? — прошептала она, положив руку на живот. — Ты растёшь? Ты чувствуешь меня? Живот молчал, срок мал, отчего становилось еще хуже. Но внутри, где-то глубоко-глубоко, она чувствовала тепло. Маленькое, слабое, почти незаметное. — Прости, — прошептала она. — Прости, что я не знаю, хочу ли тебя. Прости, что я не готова. Прости, что я думаю о том, чтобы... Она замолчала. Не смогла сказать это слово. — Прости, — повторила она и закрыла глаза. Слёзы снова потекли по щекам. Тихие. Бесконечные. Как дождь за окном.