«415-я. Да пошёл ты!»

Спустя неделю в кампусе установилась хрупкая тишина, напоминающая затишье перед бурей. Тэхён старательно обходил спортивный корпус за три мили, чувствуя кожей фантомное жжение от их последней стычки, а Чонгук, если и видел в толпе знакомый каштановый затылок, тут же сворачивал в другую сторону. Оба делали вид, что мастерская была лишь коллективным галлюцинозом, вызванным парами краски. ​Вечер четверга выдался дождливым. Тэхён возвращался из художественной студии, прижимая к груди папку с новыми набросками. Он был в длинном шерстяном пальто графитового цвета, которое делало его похожим на печального принца из старых драм — одинокого и неприступного. Возле входа в жилой блок он заметил странное шевеление у скамейки. «Опять кто-то из первокурсников перебрал с соджу», — отстраненно подумал он, но, подойдя ближе, замер. ​Под козырьком, пытаясь укрыться от косого дождя, сидел Чонгук. Его лицо было мертвенно-бледным, челюсти сжаты, а правая нога нелепо вытянута вперед. На колене красовался массивный ледяной компресс, наспех примотанный эластичным бинтом. Рядом валялась тяжелая сумка и сломанная трость — жалкое зрелище для «золотого мальчика» университета. ​— Неудачный косплей инвалида, Чонгук-и? — Тэхён не удержался, хотя внутри что-то болезненно сжалось. Видеть этого атланта поверженным было почти физически неприятно. ​Чонгук резко вскинул голову. В его глазах не было привычного вызова — там была чистая, концентрированная мука, которую он тщетно пытался спрятать за привычным оскалом. — Проваливай, Ким. Не до твоего сарказма сейчас. ​— О, я с радостью, — Тэхён сделал шаг к дверям, подстегиваемый гордостью, но остановился, услышав, как Чонгук сдавленно зашипел, попытавшись сменить позу. Раздался глухой стук — парень чуть не свалился со скамьи на мокрый асфальт. Тэхён шумно выдохнул, проклиная свою эмпатию, и, бросив папку на сухую часть скамьи, подошел к нему. ​— Ты не дойдешь даже до лифта. Твои верные друзья-качки где? Оставили своего фаворита помирать под дождем? — Тренировка закончилась поздно, я сказал им, что в порядке, — прохрипел Чонгук, отталкивая руку Тэхёна. — Не трогай меня. От тебя несет твоими растворителями, у меня и так в глазах темнеет. ​— Слушай сюда, кусок упрямого мяса, — Тэхён наклонился так низко, что почувствовал жар, исходящий от лихорадочного тела Чонгука. — Либо ты сейчас обопрешься на меня и мы доберемся до четвертого этажа, либо я пойду наверх, заварю себе чай и буду из окна наблюдать, как ты превращаешься в ледяную скульптуру. Выбирай. Быстро. ​Чонгук посмотрел на него — зло, затравленно. Он понимал: пафос сейчас неуместен, когда нога горит так, будто в нее вбивают раскаленные гвозди. — Ладно, — выдохнул он сквозь зубы. — Но если ты хоть кому-то заикнешься, что ты... что я... — О, я напишу об этом оперу в трех актах, — съязвил Тэхён, подставляя плечо. ​Процесс перемещения в комнату 415 превратился в пытку. Чонгук был тяжелым, как гранитная глыба. Его горячее плечо давило на Тэхёна, заставляя того то и дело спотыкаться на скользком полу. Тэхён чувствовал, как Чонгук судорожно вцепляется в его пальто, как его прерывистое дыхание обжигает шею, вызывая табун мурашек, никак не связанных с холодом. ​— Не спи... — хрипел Чонгук, едва переставляя здоровую ногу. — Ты такой дохлый, Ким, я тебя сейчас просто раздавлю своим весом. — Заткнись и переставляй свои копыта, — пыхтел Тэхён, чувствуя, как его безупречное пальто пропитывается запахом дождя и этой тошнотворной разогревающей мази. ​Когда они наконец ввалились в 415-ю, Тэхён едва не рухнул. Он кое-как выудил ключ из кармана толстовки парня — при этом Чонгук дернулся, когда тонкие пальцы художника случайно скользнули по его бедру, — и затащил его внутрь. Сбросив Чонгука на матрас, Тэхён замер, пытаясь восстановить дыхание. В комнате царила спартанская пустота: запах мужского дезодоранта, протеина и никакой эстетики. ​— Лед растаял, — констатировал Тэхён, глядя на промокший бинт. — У тебя есть запасной в морозилке? — Там... в нижнем ящике, — слабо отозвался Чонгук, прикрыв глаза рукой. — Ким, просто уходи. Хватит с тебя этой благотворительности. Тебе всё равно не идет роль святого. ​Тэхён не ответил. Он достал пакет со льдом и вернулся к кровати. Сев на край, он начал аккуратно разматывать бинт. — Что ты творишь? — Чонгук попытался приподняться, его зрачки расширились от неожиданной близости. — Спасаю твои остатки мобильности, — Тэхён приложил лед к распухшему суставу. — Лежи смирно. Если связки порваны, ты больше не сможешь гоняться за мной, а мне станет скучно. Чонгук замер. Он смотрел на Тэхёна — на то, как тот сосредоточенно хмурится, как его длинные ресницы подрагивают в полумраке, как он бережно, почти нежно поправляет компресс. Это не вязалось с образом ледяного принца. — Ты странный, — прошептал Чонгук. — Ты меня ненавидишь, а сейчас сидишь здесь и... ​— Я ненавижу тебя за то, что ты сделал в то утро, Чонгук, — Тэхён поднял на него прямой взгляд. В нем не было сарказма, только голая честность. — Я ненавижу то, как ты заставил меня чувствовать себя мусором. Но я не оставлю человека гнить под дождем. Даже если этот человек — ты. ​Чонгук хотел ответить что-то едкое, чтобы защитить свои границы, но слова застряли в горле. Он видел перед собой не «манерного заносчивого художника», а того парня из бара, который год назад смеялся так, что у Чонгука внутри всё переворачивалось. — Ким... — Чонгук протянул руку и накрыл ладонь Тэхёна, которая придерживала лед. Его пальцы были горячими и шершавыми. — Прости за те слова. Про «манерность» и... всё остальное. Я был идиотом. Трусливым, напуганным идиотом. ​Тэхён замер. Его сердце пропустило удар, а затем пустилось в безумный пляс. Он медленно убрал свою руку, вставая. Маска безразличия вернулась на место, скрывая внутренний шторм, но голос всё равно слегка дрожал. — Твои извинения запоздали ровно на год, Чонгук. Спи. И не надейся, что завтра я не подсыплю тебе что-нибудь в сок за то, что ты чуть не вывихнул мне плечо своей тушей. ​Тэхён вышел, тихо прикрыв дверь. Чонгук остался в темноте, глядя в потолок. Колено пульсировало болью, но в груди впервые за долгое время стало на удивление спокойно. ​Утро пятницы встретило Тэхёна туманом и ломотой в мышцах — вчерашняя роль «живого костыля» давала о себе знать. Он проснулся в скверном настроении, сердито отпихнул одеяло и добрых десять минут гипнотизировал стену, чувствуя фантомный жар чонгуковой ладони на своей коже. — Это просто интоксикация красками, — пробормотал он, натягивая кашемировый кардиган цвета пыльной розы. — Галлюцинация на почве недосыпа. ​Он открыл дверь, намереваясь дойти до автомата с кофе, и едва не раздавил кроссовком нечто яркое на пороге. На сером линолеуме лежал огромный, вызывающе роскошный букет алых роз. Их было так много, что они едва умещались в обертке из крафта. Запах цветов — сладкий, почти душный — мгновенно заполнил коридор. Тэхён замер, воровато огляделся и быстро поднял букет. Среди лепестков белела небольшая карточка. ​Тэхён вытащил её дрожащими пальцами. Почерк был размашистым и неаккуратным. «Ким, ты вчера тащил меня так медленно, что я успел рассмотреть все ворсинки на твоем пафосном пальто. Вот тебе веник, чтобы ты не ныл, что я испортил твою драгоценную спинку. Поставь в вазу и не смей рассказывать пацанам, или я скормлю тебе эти розы вместе с шипами. P.S. Нога всё еще болит, так что зайди вечером, поменяй лед. Это приказ». ​Тэхён почувствовал, как лицо заливает жар. Это была самая нелепая, агрессивная и лишенная романтики записка в мире. Но пальцы, сжимающие бумагу, мелко дрожали. — «Поставь в вазу», — передразнил он шепотом, чувствуя, как губы расплываются в идиотской улыбке. — Грубиян. Купил самые банальные цветы, какие только нашел. ​Он зашел в комнату и уткнулся лицом в прохладные лепестки. Они пахли свежестью и... Чонгуком. Тем самым сочетанием грубой силы и неожиданной уязвимости. Достав хрустальную вазу, он начал медленно подрезать стебли, словно этот ритуал мог упорядочить хаос в его мыслях. — Вечер, значит? — пробормотал он зеркалу. — Ну хорошо, Чон Чонгук. Я приду. Но только чтобы швырнуть этот «веник» тебе в лицо за такой тон.

***

​Тэхён сидел в университетском кафетерии, задумчиво помешивая латте. Перед ним лежал учебник, но он уже десять минут гипнотизировал одну и ту же строчку о «божественной пропорции». — Тэ, ты либо пытаешься прожечь книгу взглядом, либо у тебя случился ментальный сбой, — голос Чимина прозвучал над ухом. ​Чимин плюхнулся напротив, выставив поднос с рисовыми пирожными. Его глаза подозрительно блестели — верный признак того, что он раздобыл порцию свежих сплетен. — Я просто думаю над композицией, — холодно отозвался Тэхён, поправляя воротник. — Над композицией букета в твоей комнате? — Чимин ехидно прищурился. — Слушай, по общаге уже ползут слухи. Староста божится, что видел курьера с охапкой роз в нашем крыле. А потом видели тебя с лицом человека, который выиграл в лотерею и одновременно съел лимон. ​Тэхён замер, медленно поднося чашку к губам. — Глупости. У курьера просто сбился навигатор. В нашем крыле живут либо бедные художники, либо спортсмены, чей максимум — лишний блин на штанге. ​— Ну-ну, — Чимин откусил пирожное. — Кстати, о спортсменах. Весь физфак стоит на ушах. Говорят, Чонгук вчера на ночной тренировке так неудачно приземлился, что его уносили под руки. И самое интересное... его спасала таинственная фигура в длинном сером пальто. Очень похожем на твое, Тэ. ​Тэхён почувствовал, как жар ползет вверх по шее. Он резко захлопнул книгу. — Чимин, у тебя слишком бурное воображение. Тебе стоит перевестись на факультет сценаристики. — Ой, да брось! — Чимин перегнулся через стол. — Весь универ шепчется! Кто-то говорит, что вы подрались под дождем. Другие — что ты применил к нему вуду. Но розы... Тэ, если это от него, то это начало Третьей мировой. ​— Это не подкат, — прошипел Тэхён, оглядываясь. — Это акт агрессивной вежливости. Он приложил записку, в которой пригрозил скормить мне шипы, если я проболтаюсь. Чимин разразился тихим смехом. — Боже... Это так в его стиле. «Я подарю тебе цветы, но если ты улыбнешься — я тебя придушу». Вы оба абсолютно ненормальные. Вы стоите друг друга. ​— Мы не стоим друг друга, — отрезал Тэхён, собирая вещи. — Он мой личный кошмар. И я иду к нему вечером только чтобы убедиться, что он не сдохнет от заражения крови и не подставит меня перед профессором. ​— Конечно, — Чимин понимающе закивал. — И именно поэтому ты сегодня напшикал свой лучший парфюм и надел этот кардиган. Иди-иди, спасатель Малибу. Только помни: розы вянут, а Чонгук — это, кажется, надолго. ​Тэхён вылетел из кафетерия. Проходя мимо спортзала, он увидел группу боксеров, которые мгновенно замолчали при его появлении. «Он покойник, — думал Тэхён. — Я заставлю его съесть эти розы за то, что он сделал нас темой дня».