«415-я. Да пошёл ты!»

Когда густые сумерки окончательно поглотили кампус, Тэхён стоял перед дверью 415-й комнаты, чувствуя себя участником плохого шпионского романа. Он трижды поправлял волосы перед зеркалом в коридоре, яростно ругая себя за каждое движение — за это желание выглядеть безупречно даже перед тем, кого он официально презирал. В кармане лежал тюбик с дорогой мазью, который казался тяжелым и холодным, как слиток свинца. ​Он коротко и требовательно постучал, надеясь, что голос не дрогнет. — Заходи уже, Ким, я слышу, как ты там топчешься и вздыхаешь, — донесся приглушенный, насмешливый голос Чонгука, в котором сквозило опасное торжество. ​Тэхён толкнул дверь. В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь настольной лампой, которая отбрасывала длинные, изломанные тени на плакаты с боксерами. Чонгук лежал на кровати, закинув руки за голову. Без майки, в одних свободных шортах, он казался пугающе огромным в этом тесном пространстве. Свет лампы маслянисто бликовал на рельефе его пресса и темной вязи татуировок, сбегающих по руке к самым пальцам. ​— О, пришла моя «агрессивная вежливость», — Чонгук приподнял бровь, не меняя позы. — Чимин уже успел вывалить на тебя все сплетни? Или ты сам пришел проверить, не превратился ли я в окончательную развалину? ​Тэхён прошел вглубь комнаты, прикладывая титанические усилия, чтобы не пялиться на его обнаженный торс, хотя сердце в груди совершило кульбит и застряло где-то в горле. Он швырнул пакет с мазью прямо на живот Чонгуку, надеясь попасть побольнее. ​— Ты — законченный идиот, Чон. Теперь весь университет обсуждает, что у нас... — Тэхён запнулся, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Что у нас какой-то дешевый сопливый роман. Твои розы стали главной новостью дня, вытеснив даже результаты матча. ​Чонгук поймал тюбик и с кряхтением сел на кровати, поморщившись от резкой боли в колене. Его взгляд внезапно утратил насмешливость, став тяжелым и серьезным, а на губах заиграла странная ухмылка. — И что с того? Пусть чешут языками. Тебе ли не плевать на мнение толпы, Ким? Ты же у нас всегда позиционировал себя выше этой мышиной возни. ​— Мне не плевать на свой покой, — Тэхён присел на край кровати, резко забирая мазь обратно. — Давай сюда свою конечность. Будем мазать, пока ты не стал окончательно бесполезным куском, который только и может, что сорить цветами. ​Чонгук послушно вытянул ногу. Когда прохладные пальцы Тэхёна коснулись его пылающей кожи, оба вздрогнули, словно от электрического разряда. В комнате стало оглушительно тихо, только гудел старый системный блок под столом. ​— Знаешь, — прошептал Чонгук, не сводя взгляда с того, как Тэхён сосредоточенно втирает средство. — Я не нанимал курьера. Я сам притащил их в пять утра, пока ты видел десятый сон. Чтобы лишние глаза не мозолили. ​Тэхён замер, его ладонь остановилась на колене Чонгука. Он поднял взгляд и столкнулся с глазами, темными и глубокими, как ночной омут. — Зачем? — выдохнул он едва слышно. ​— Потому что шипы и яд тебе идут больше, чем шелковые шарфы, — Чонгук медленно накрыл руку Тэхёна своей широкой ладонью, прижимая её к себе. — И потому что я чертовски ненавижу себя за то, что не могу выкинуть тебя из головы. ​Тэхён открыл было рот, чтобы выдать заранее заготовленную едкую тираду о его наглости, но в этот момент дверь сотряслась от бесцеремонного, оглушительного стука. ​— ЧОНГУК-И! ТЫ ТАМ ЖИВОЙ, ГЕРОЙ РИНГА?! — голос Чон Хосока, старосты и по совместительству главного ретранслятора слухов, прогремел как раскат грома. — Я притащил пиццу с ананасами, потому что ты её терпеть не можешь, и мазь, которую выцыганил у медсестры! Открывай, я же вижу свет под дверью! ​Тэхён подскочил так, словно его ударило током. Глаза расширились от первобытного ужаса. Если Хосок застукает их в таком виде — в интимном полумраке, сидящих на одной кровати, когда Тэхён буквально гладит голое бедро Чонгука — завтра об этом будет трубить каждый утюг в Сеуле. ​— Черт! — прошипел Тэхён, лихорадочно озираясь. — Прячь меня! Живо! — Куда я тебя спрячу, в шкаф, что ли?! — шепотом гаркнул в ответ Чонгук, тоже засуетившись и безуспешно пытаясь нащупать на полу футболку. ​— ЭЙ, ГУК-И, ЧЕГО ТАК ТИХО? ТЫ ТАМ ЧТО, ТРУПЫ РАСЧЛЕНЯЕШЬ? — дверь начала медленно поддаваться (Чонгук в спешке забыл защелкнуть замок после прихода гостя). — Я ВХОЖУ, НЕ ОБЕССУДЬ! ​Тэхён, не найдя иного выхода, рыбкой нырнул в узкую щель под кроватью, едва успев подтянуть ноги и до боли зажать рот ладонью, чтобы не выдать себя судорожным выдохом. ​Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Хосок, сияя своей фирменной улыбкой в «десять тысяч вольт». В руках он победоносно сжимал две дымящиеся коробки и желтый тюбик. ​— О, ты уже на ногах! — Хосок бесцеремонно плюхнулся на стул Тэхёна, бросив пиццу на стол. — А чего в потемках сидишь? Романтику разводишь с призраками? Слушай, ну и рожа у тебя... бледный, будто привидение увидел. И почему тут пахнет... — Хосок подозрительно принюхался, наморщив нос. — Дорогим селективным парфюмом? С нотками сандала и... Тэхёна? Слышал я ваши сплетни сегодня, ой слышал, весь кампус на ушах стоит... Чонгук замер, застыв с наполовину надетой футболкой, которая застряла у него на голове. — Что — Тэхён? При чем тут этот манерный придурок? — голос Чонгука прозвучал подозрительно высоко, почти на октаву выше обычного баритона. ​— На столе, — Хосок указал пальцем на изящный кожаный скетчбук Тэхёна, который тот в панике оставил прямо на виду, рядом с банкой протеина. — Это же его папка. С тисненым гербом факультета искусств. И его шарф... — Хосок поднял с пола тонкую полоску шелка, которую Тэхён обронил при своем поспешном «погружении» под кровать. — Гук-и, ты что, реально похитил Кима и держишь его здесь в заложниках ради выкупа? ​Тэхён под кроватью зажмурился до цветных пятен перед глазами, истово молясь всем богам эстетики, чтобы Хосок не вздумал заглянуть вниз. Пыль нещадно защекотала ноздри, и он отчаянно зажал нос, пытаясь подавить рвущийся наружу чих. «Если я сейчас вылезу отсюда, я убью их обоих», — пульсировало в висках. ​— Он... он заходил, — лихорадочно соврал Чонгук, интенсивно растирая здоровое колено, чтобы скрыть дрожь в руках. — Заходил, чтобы картинно позлорадствовать над моей травмой. Швырнул в меня этой чертовой мазью, обозвал калекой и вылетел пулей. А вещи... ну, видимо, в приступе своей «высокой драмы» просто забыл. Он же катастрофически неуклюжий, когда злится! ​— Хм-м-м, — Хосок подозрительно прищурился, оглядывая комнату профессиональным взглядом старосты. — Убежал, говоришь? А почему тогда его кроссовки стоят у двери носками внутрь комнаты, а не наружу? ​Чонгук с трудом сглотнул вязкую слюну. Тэхён под кроватью мысленно пообещал себе придушить Чонгука медленно и со вкусом, если они вообще выберутся из этой ловушки живыми. ​— Хосок-хён, — Чонгук принял самый суровый и непроницаемый вид, на который только был способен капитан сборной. — Ты пришел меня допрашивать как следователь или пиццу есть? У меня нога горит, я чертовски злой. Вали к себе, я сам разберусь с барахлом этого придурка. Завтра швырну ему всё в лицо прямо в коридоре, обещаю. ​— Ой, какие мы грозные, аж страшно, — Хосок хохотнул, наконец вставая со стула. — Ладно-ладно, остынь. Ешь свою пиццу, пока не остыла. Но пахнет тут всё равно подозрительно. Будто Ким Тэхён только что испарился в воздухе, оставив после себя шлейф своего пафосного парфюма. ​Когда тяжелая дверь за Хосоком наконец захлопнулась, в комнате повисла такая густая тишина, что было слышно гудение ламп. Через полминуты из-под кровати показалась сначала взлохмаченная голова Тэхёна, а затем и он сам — весь в серой пыли, с прилипшей к свитеру паутинкой, но с абсолютно убийственным, ледяным взглядом. ​— Пицца с ананасами, значит? — прошипел Тэхён, медленно поднимаясь и брезгливо отряхивая дорогие брюки. — «Швырну в лицо», значит? Подарок судьбы, не иначе. ​Чонгук сидел на кровати, прикрыв лицо ладонью, и его широкие плечи начали мелко, ритмично подрагивать. — Ты... ты еще и смеешься?! — Тэхён в ярости вырвал свой шарф из рук Чонгука, едва не задев его по лицу. — Я чуть не задохнулся от астмы под твоим пыльным лежбищем, пока ты тут строил из себя героя, а ты смеешься?! ​Чонгук наконец убрал руку от лица — он действительно хохотал, до слез, до колик в животе. — Ты... ты бы видел себя сейчас, Ким! Король моды, икона стиля... в паутине и с пыльным носом! Это... это определенно лучшее зрелище, что я видел за весь этот проклятый год! ​Тэхён вскипел. Он замахнулся шарфом, чтобы ударить его по плечу, но Чонгук ловко, со спортивной реакцией перехватил его запястье и резко дернул на себя. Тэхён, не ожидая такого напора, потерял равновесие и рухнул прямо на Чонгука, намертво придавливая его к подушкам. ​Смех мгновенно оборвался, как по щелчку выключателя. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Тэхён упирался ладонями в матрас по бокам от головы Чонгука, его каштановые волосы рассыпались по плечам спортсмена. Запах итальянской пиццы, резкой ментоловой мази и их общего, рваного дыхания смешался в один дурманящий, опасный коктейль. ​— Ты всё еще так сильно злишься? — тихо, почти интимно спросил Чонгук. Его рука медленно, словно пробуя почву, легла Тэхёну на затылок, запуская горячие пальцы в мягкие пряди. ​— Я тебя ненавижу, — выдохнул Тэхён прямо ему в губы, но даже не сделал попытки подняться. — Ненавижу твою берлогу, твою пыль и твоего придурочного Хосока. ​— Врешь, — прошептал Чонгук, обжигая его дыханием. — Ты ненавидишь только то, что я тебя раскусил. Тебе нравится этот хаос так же сильно, как и мне. ​И прежде чем Тэхён успел выдать очередную колкость, Чонгук притянул его вниз, окончательно стирая последние миллиметры пространства между ними. Этот поцелуй не имел ничего общего с тем сбивчивым, пьяным недоразумением из прошлого года. Он был горьким, как их взаимный сарказм, и обжигающим, как их общая ненависть, которая на глазах переплавлялась в нечто совершенно иное — неуправляемое и жадное. ​Тэхён почувствовал, как горячие ладони Чонгука скользнули под свитер, обжигая кожу резким контрастом пальцев, которые еще мгновение назад сжимали лед. Это было требовательно, почти грубо и в то же время пугающе искренне. Художник ответил с той же неистовостью: он запустил пальцы в темные волосы противника, оттягивая их назад, чтобы углубить контакт и распробовать привкус ментола и чистого адреналина. ​Все преграды, которые они строили месяцами, рухнули окончательно. Чонгук перекатился, подминая Кима под себя; его массивное тело впечатало Тэхёна в матрас, вышибая из легких остатки воздуха. Шершавые ладони спортсмена лихорадочно избавлялись от лишних слоев ткани: темный дорогой кашемир полетел в сторону стола, следом отправилась и помятая футболка Чонгука. Свет настольной лампы золотил рельефные, напряженные мышцы Чонгука, когда он массивной тенью навис над своим напарником по несчастью. В этой пугающей близости не осталось и следа от того невнятного, пьяного тумана годичной давности. Теперь они видели друг друга предельно ясно, почти безжалостно: каждый старый шрам на костяшках, каждую извилистую татуировку и прозрачные капли пота, выступившие на висках от предельного напряжения. Чонгук жадно приник поцелуями к шее, по-хозяйски прикусывая нежную кожу прямо над ключицей. Тэхён выгнулся дугой, судорожно вдыхая разреженный воздух комнаты, и впился короткими ногтями в широкие плечи атлета, оставляя на них яркие багровые отметины — клеймо своей капитуляции. ​— Ты всё еще... искренне презираешь меня? — прохрипел Чонгук, отстранившись лишь на миг, чтобы заглянуть в затуманенные, потемневшие глаза напротив. Его собственный голос вибрировал от предвкушения и скрытой боли. ​— Сильнее, чем когда-либо раньше, — выдохнул Ким, изломанно улыбаясь и притягивая его за затылок для нового, сокрушительного столкновения горячих губ. «Ненавижу за то, как легко ты ломаешь мои барьеры», — билось в его сознании. ​Их движения стали инстинктивными, лишенными всякого изящества. Целый год накопленных взаимных колкостей, ядовитых насмешек и мелких пакостей трансформировался в дикое физическое напряжение, требовавшее немедленной, болезненной разрядки. Когда Чонгук вошел в него, Тэхён вскрикнул, резко запрокидывая голову и комкая простыни в побелевших кулаках. Чонгук на мгновение замер, вглядываясь в искаженное лицо, но увидел там не протест, а лишь чистую, первобытную страсть. Он начал двигаться — сначала осторожно, затем размеренно и мощно, подчиняя себе рваный ритм их общего пульса. Тэхён крепко обхватил его ногами за талию, стремясь стереть последние миллиметры постылого пространства. В этом акте было столько же яростной борьбы, сколько и внезапной нежности; они словно пытались пробить ментальную броню друг друга, доказывая телом то, на что никогда не хватало честных слов. ​Когда буря наконец утихла, они еще долго лежали, сплетясь тяжелыми конечностями в густом, пахнущем ментолом полумраке. Тишину комнаты нарушало только тяжелое выравнивающееся дыхание и мерное, равнодушное тиканье часов на стене. Чонгук бережно, почти неосознанно притянул Тэхёна к себе, накрывая их обоих колючим одеялом. Художник уткнулся носом в его влажное плечо, чувствуя, как многомесячное ледяное оцепенение наконец покидает его измученное тело. ​Серый, промозглый свет медленно просочился сквозь пыльные жалюзи, выхватывая из темноты живописный хаос: разбросанное в спешке тряпье, пустые коробки из-под пиццы и скетчбук, сиротливо валяющийся на холодном полу. Тэхён проснулся первым от непривычного, пугающего ощущения чужого тепла. Приподнявшись на локте, он принялся завороженно рассматривать спящего Чонгука. Без своей привычной маски агрессивного задиры тот казался почти беззащитным, почти родным. Ким осторожно убрал упавшую прядь с его потного лба, ощущая странное, щемящее покалывание в груди. Однако утренняя идиллия быстро рассеялась — циничная память услужливо напомнила о вчерашнем визите Хосока и неизбежных последствиях. ​— Просыпайся, атлет, — прошептал Тэхён, слегка, но настойчиво толкнув соседа в бок. — Нужно незаметно выбраться отсюда, пока Чимин не выставил почетный караул у самого входа. Моя репутация и так висит на волоске. ​Чонгук что-то невнятно промычал, сладко потягиваясь, и его тяжелая рука собственнически легла на бедро Тэхёна, удерживая на месте. — Пусть глазеют. Мне плевать на их теории. ​— Тебе плевать, а мне еще нужно поддерживать остатки репутации! — Тэхён быстро поднялся, судорожно собирая разбросанное по углам облачение. Его пальцы дрожали. — Одевайся быстрее, выходим через пять минут, пока коридор пуст. ​Они собирались в лихорадочной спешке, обмениваясь короткими, почти дежурными колкостями, но в их интонациях больше не слышалось прежнего смертоносного яда. Ким туго повязал шелковый шарф, тщательно скрывая багровую метку на шее, и бросил мимолетный взгляд в зеркало — он выглядел катастрофически невыспавшимся, помятым, но странно одухотворенным. ​Когда они осторожно приоткрыли дверь и выглянули наружу, худшие социальные опасения подтвердились мгновенно. У противоположной стены, прямо напротив 415-й комнаты, вольготно расположились Хосок и Чимин. Первый меланхолично жевал кусок зачерствевшей холодной пиццы, а второй, скрестив руки на груди, демонстративно сверял время по наручным часам с видом инквизитора. ​— Ровно семь утра, — констатировал Чимин, переводя тяжелый взор с растрепанного Тэхёна на Чонгука, который лениво подпирал дверной косяк. — Тэ, я и не подозревал, что твоя «лечебная мазь» впитывается в кожу двенадцать часов кряду без перерыва на обед. ​— И я никак не думал, что «забытые вещи» требуют столь бдительного ночного караула, — добавил Хосок, хитро подмигивая хмурому приятелю. — Как твоя нога, Гук-и? Похоже, ты за ночь чудесным образом полностью исцелился. Святой отец Ким помог? ​Тэхён на секунду замер, ощущая, как удушливая краска заливает щеки. Он гордо выпрямился, подхватил сумку и одарил друзей своим самым ледяным, царственным взглядом, на который только был способен. — Мы... корректировали сложный проект. Это был изматывающий творческий процесс, не терпящий отлагательств. ​— О да, — Чонгук внезапно усмехнулся, делая уверенный шаг вперед и приобнимая Тэхёна за плечо — на этот раз открыто, собственнически и вызывающе. — Работа была просто выдающейся. Ким оказался на редкость... продуктивным и выносливым партнером.