Часть 8
22 марта 2026 г., 14:44
Тэхён почувствовал, как сердце предательски колотится о стенки грудной клетки, и этот ритм, казалось, отдавался в самой коробке, зажатой между ними. Пак за дверью о чем-то наставительно рассуждал, и звук его шагов то приближался, то отдалялся, превращая их убежище в камеру пыток.
— Ты обещал, Чон, — выдохнул Тэхён, пытаясь отодвинуть чужую ладонь от крышки. — Две недели рока и конспекты. Это была сделка.
— Сделки пересматриваются, когда ситуация становится... критической, — Чонгук не отступал, его колено уперлось в стеллаж прямо между бедрами Тэхёна, лишая того пространства для маневра. — Тебя трясет, Ким. Либо там компромат на ректора, либо ты втайне рисовал меня в костюме горничной. Второе я переживу, первое — вряд ли.
Тэхён лихорадочно соображал. Если Чонгук откроет коробку сейчас, в этом полумраке, он увидит всё: и ту бережную штриховку его скул, и десятки набросков его рук, сжимающих мяч или просто покоящихся на коленях. Это была голая, неприкрытая правда, которую Тэхён не готов был признать даже самому себе.
— Там... там ничего смешного, — Тэхён сглотнул, чувствуя, как кончик носа Чонгука почти касается его виска. — Просто мои старые работы. Ученические. Они несовершенны, Чон. Я не терплю, когда кто-то видит мои ошибки до того, как я их исправлю.
— Ты всегда такой правильный, — прошептал Чонгук, и его рука медленно переместилась с коробки на шею Тэхёна, прохладные пальцы скользнули под воротник. — Вечно прячешься за своими шарфами и сложными терминами.
Звук шагов Пака за дверью затих — кажется, он зашел в каморку дежурного. У них оставалось окно в несколько минут. Чонгук чуть наклонил голову, и его губы оказались в миллиметре от уха Тэхёна.
— Давай так, — Чонгук перешел на едва различимый шепот. — Я не открываю коробку сейчас. Но вечером, в 415-й, ты сам покажешь мне один лист. Любой, на твой выбор. И тогда я забуду про конспекты.
Тэхён зажмурился. Выбор между «всеми секретами сразу» и «одним под контролем» казался очевидным, но не менее опасным.
— Хорошо. Один лист. Но ты не будешь задавать вопросов.
— Идет, — Чонгук мгновенно отстранился, возвращая Тэхёну возможность дышать, и прислушался к звукам в коридоре. — Пак ушел. Хватай свою макулатуру, уходим через черный ход.
Уже будучи вечером Тэхён сидел на своей кровати, коробка стояла перед ним, как раскрытая пасть зверя. Чонгук, демонстративно не глядя в его сторону, отжимался от пола, но Тэхён видел, как тот считает секунды.
Наконец, спортсмен поднялся, вытирая пот полотенцем, и сел на край своей кровати напротив.
— Время вышло, Ким. Выбирай свой «смертный приговор».
Тэхён долго перебирал листы, его пальцы дрожали. Он не мог показать ему те, где была видна нежность. В итоге он вытянул один набросок — самый резкий, сделанный углем на стадионе полгода назад. На нем Чонгук стоял спиной к зрителю, стягивая через голову мокрую футболку; линии мышц были подчеркнуты агрессивно, почти зло.
Чонгук принял лист. Он молчал долго, рассматривая каждую линию, каждый штрих, который Тэхён наносил, кусая губы от досады на самого себя.
— Это... — Чонгук поднял взгляд, и в нем не было привычной насмешки. — Ты видел меня таким тогда? Когда мы еще даже не здоровались?
— Я видел линии, Чон, — Тэхён попытался вернуть себе привычный холодный тон, но голос дрогнул. — Я художник. Я всегда замечаю интересную анатомию.
— Ложь, — Чонгук медленно поднялся, сокращая те полтора метра, что разделяли их кровати. Он не вернул рисунок, а бережно положил его на тумбочку. — Анатомию рисуют в атласах. А здесь... здесь ты рисовал то, как я двигаюсь. Ты смотрел на меня, Ким. По-настоящему смотрел.
Он сел рядом с Тэхёном на кровать, и матрас прогнулся под его весом.
— Теперь я понимаю, почему ты так бледнел в каптерке. Ты боялся, что я увижу, как сильно ты был ко мне неравнодушен еще тогда, когда называл «тупоголовым качком».
Тэхён хотел съязвить, хотел толкнуть его в грудь, но вместо этого просто опустил голову.
— Это ничего не меняет, Чон. Это просто бумага.
— Это меняет всё, — Чонгук взял его за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Потому что в этой коробке еще сотни таких листов. И я собираюсь увидеть каждый из них. Рано или поздно.
Тэхен быстро прыгнул под одеяло и выключил свет, дабы скрыть свои покрасневшие щеки.
— Всё, Чон. Давай спать.
***
Бодрое утро началось не с кофе. Оно началось с того, что Чонгук, едва разлепив глаза, обнаружил свои любимые беговые кроссовки сиротливо раскачивающимися на старой люстре под самым потолком. Шнурки были завязаны морским узлом с такой тщательностью, будто их крепил профессиональный такелажник. — Ким Тэхён, — прорычал Чонгук, стоя на цыпочках в одних боксерах и отчаянно пытаясь достать обувь обломком швабры. Его мышцы на спине опасно напряглись, а в голосе слышались нотки надвигающегося шторма. — Ты это серьезно? Тебе двадцать один год, а не пять. Это уровень детского сада «Солнышко», а не элитного университета. Тэхён, плотно замотанный в тяжелое одеяло, словно какая-то величественная и крайне капризная гусеница, даже не соизволил открыть глаз. Внутри него боролись два чувства: сладкая нега сна и искреннее удовлетворение от успешно проведенной ночной диверсии. — Это вовсе не хулиганство, это концептуальная инсталляция, Чонгук-и, — отозвался он глухим, заспанным голосом, не вылезая из своего кокона. — Она называется «Твои подкрадули мешают мне созерцать вечность своим невыносимым запахом». Смирись и наслаждайся высоким искусством, пока я не решил дополнить композицию твоими носками. «Боже, какой же он шумный с утра», — пронеслось в голове Тэхёна, пока он вслушивался в гневное сопение атлета. Ему нравилось провоцировать Чонгука, нравилось видеть, как эта гора мышц теряет самообладание из-за таких мелочей. Это было их личным языком общения, защитной реакцией на ту опасную близость, что возникла между ними в каптерке. — Ах, так это искусство? — Чонгук ехидно прищурился, наконец зацепив один кроссовок крюком швабры. — Что ж, тогда я искренне надеюсь, что твоя курсовая по истории искусств, над которой ты корпел всю ночь, тоже по достоинству оценит мой новый перформанс. Я планирую назвать его «Крепкий кофе на клавиатуре: Трагедия в одном акте». Тэхён подскочил на кровати быстрее, чем если бы в комнату без предупреждения зашел сам ректор или декан факультета. Одеяло позорно соскользнуло, являя миру его растрепанные волосы и шелковую пижаму. В глазах художника вспыхнул первобытный ужас вперемешку с яростью. — Только попробуй тронуть мой ноутбук своими медвежьими лапами, Чон, — прошипел Тэхён, судорожно натягивая халат. — Клянусь, если с моими файлами что-то случится, я лично заменю твой дорогущий протеиновый коктейль на адскую смесь из тертого мела и самого мощного слабительного, которое только смогу найти в аптеке. И поверь, твоя тренировка сегодня станет незабываемым марафоном до ближайшей кабинки. Чонгук замер, держа кроссовок в руке, и на его лице медленно расцвела та самая дерзкая, собственническая ухмылка, от которой у Тэхёна всегда предательски холодело в животе. Спортсмен сделал шаг к кровати соседа, сокращая дистанцию до минимума, так что запах его геля для душа — хвоя и холодный металл — заполнил всё пространство. «Он блефует», — подумал Чонгук, глядя на покрасневшие уши художника. «Но как же чертовски красиво он злится». — Значит, война? — негромко спросил Чонгук, опуская швабру и глядя Тэхёну прямо в глаза. — Учти, Ким, в моем мире пленных не берут. Либо ты снимаешь второй кроссовок сам, либо... Тэхён замер, вцепившись тонкими пальцами в край одеяла. Взгляд Чонгука, пугающе темный и насмешливый, медленно сканировал его лицо, надолго задерживаясь на припухших после сна губах. В комнате повисла та самая вязкая тишина, в которой отчетливо слышалось, как за окном проезжает редкий утренний транспорт. «Он не посмеет», — билась в голове паническая мысль, но уверенность Чонгука говорила об обратном. — Либо что, Чон? — Тэхён вызывающе вскинул подбородок, тщетно возвращая себе маску ледяного достоинства, несмотря на растрепанное «гнездо» на голове. — Применишь ко мне свои варварские борцовские приемы? Предупреждаю: я хрупкий экспонат, страховка не покрывает вмятины от твоих кулаков. — Я вовсе не собираюсь тебя бить, Ким. Это было бы слишком просто и скучно, — Чонгук сделал еще полшага, окончательно сокращая дистанцию до критической. Теперь Тэхён кожей чувствовал исходящее от него живое, будоражащее тепло. — У меня есть методы гораздо поинтереснее. Например, полная конфискация твоего любимого увлажняющего крема. Или... Чонгук внезапно наклонился, с силой упираясь ладонями в матрас по обе стороны от бедер Тэхёна и запирая его в ловушку своих рук. — ...или я прямо сейчас решу, что твоя кровать гораздо уютнее моей. И мне абсолютно плевать на твою пафосную «зону отчуждения». Тэхён судорожно сглотнул. Сердце в груди совершило кульбит, который определенно не вписывался в привычную анатомию спокойного утра. Он видел каждую крошечную капельку воды, застрявшую в ключицах Чонгука, и горько понимал, что его ночная «инсталляция» обернулась против него самого. — Ты нагло блефуешь, — выдохнул Тэхён, отчаянно стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты слишком зациклен на своем жестком графике, чтобы тратить время на... это. — Проверим на практике? — Чонгук приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный азарт, который Тэхён уже видел в каптерке. «Черт, он ведь действительно это сделает», — пронеслось в голове у художника. Тэхён понимал: если Чонгук сейчас не отступит, его курсовая по истории искусств станет последним, о чем он сможет думать в ближайший час. — Ладно! — Тэхён резко выставил ладони вперед, упираясь в твердую, влажную грудь Чонгука. Кожа была горячей, и это случайное прикосновение мгновенно обожгло пальцы. — Один — один. Я сниму твои кроссовки. Но ты... ты больше не смеешь приближаться к моему ноутбуку ближе, чем на три метра. И убери это невыносимое выражение лица, оно меня безумно раздражает. — Какое именно? — Чонгук не двинулся с места, явно наслаждаясь тем, как Тэхён пытается сохранить лицо, будучи буквально прижатым к подушкам. — Довольное? Или то, с которым я обычно смотрю на тебя, когда ты начинаешь нести свою заумную эстетическую чушь? — Оба сразу, — отрезал Тэхён, мягко, но настойчиво отталкивая его от себя. — Брысь. Дай мне наконец спокойно одеться. Чонгук нехотя отстранился, закидывая швабру на широкое плечо, как трофейное копье. Он победил в этом утреннем раунде, и оба это прекрасно знали. — Пять минут, Ким. Если через пять минут мои «подкрадули» не будут на полу — перформанс с кофе всё-таки состоится. Тэхён проводил его яростным взглядом до двери ванной. Как только за Чонгуком закрылась дверь и зашумела вода, художник бессильно уронил голову на руки. «Это будут самые длинные две недели в моей гребаной жизни», — подумал он, чувствуя, как кончики ушей всё еще позорно горят. Он встал, подошел к люстре и, проклиная свои длинные пальцы, принялся распутывать сложные морские узлы на шнурках. В этот момент из ванной донесся раскатистый голос Чонгука, легко перекрывающий шум душа: — И не забудь заодно вытереть пыль на плафоне, раз уж ты там паришь в небесах, мой эстет! Тэхён яростно дернул за шнурок, едва не свалившись. — Я добавю тебе в гель для душа синюю краску, Чон! Клянусь, ты пойдешь на свою тренировку как чертов аватар!
