Те, кто остались

Райнер Браун потом уже точно так и не вспомнил, в какой момент случилось то, что случилось.  Он мог сказать наверняка, что обратил на нее внимание не потому, что она была в чем-то лучше или сильнее других - нет, таких было много, и каждый по-своему пытался выделиться. Причина была куда менее очевидной: в ее движениях, в ее позах, в ее реакциях ощущалось заранее принятое решение, словно она не искала ответа, а просто следовала заранее найденному, и будто никакого другого ответа у нее не было и быть не могло. Сначала он не придал этому никакого значения - подумаешь, разглядывал однокурсников. Но спустя пару недель, после отбоя, лежа в койке и разглядывая темный потолок, Райнер вдруг с некоторым запозданием понял, что запомнил ее гораздо точнее, чем остальных, и что его взгляд, будь то построение или тренировка, всегда почти неизбежно возвращался к ней. И держаться рядом с тем, кто уже понимает, казалось ему удобным, естественным и даже правильным решением в их условиях. Он без труда, даже с некоторым облегчением, принял это объяснение, не испытывая потребности копать глубже, потому что в этом не было ничего, что противоречило бы его задаче. И этого оправдания какое-то время действительно хватало.  Более того, рядом с ней все и правда почему-то давалось проще: движения становились точнее, лишняя суета исчезала сама собой, а правильные решения приходили на ум быстрее. В голове будто бы не оставалось никаких сомнений, и это ощущение Райнер в течение некоторого времени воспринимал как некое подтверждение тому, что он действует правильно и держит себя в рамках той роли, которую выбрал.  Только позже, когда это ощущение повторялось снова и снова, - слишком часто, чтобы оставаться просто удобным предлогом, - он против воли начал замечать закономерности в том, как она принимает решения: без колебаний там, где некоторые еще сомневаются, без попытки облегчить себе задачу, без поиска обходных путей, даже когда они были очевидны. Она всегда выбирала правильный вариант. И эти закономерности были слишком ему знакомы, чтобы их можно было просто проигнорировать.  Райнеру казалось, что он и сам жил внутри той же логики, но с той лишь разницей, что для него вся эта борьба давно перестала быть выбором и являлась необходимостью, от которой нельзя было отказаться, снова и снова подтверждая, что он все еще соответствует тому, кем должен быть. Он не знал, что именно заставило ее выстроить себя таким способом, но видел, как она не позволяет себе лишнего, как упрямо продолжает, когда проще и логичнее отступить, как любое послабление принимает не как поблажку, а как предательство.  В какой-то момент он понял, что она, как и он сам, пытается стать лучшей для кого-то, вот только ее попытки не были игрой. На родине для него все начиналось так же - он хотел заслужить и не смог. А здесь уже оставалось лишь соответствовать без надежды что-либо исправить. Тогда-то в этом сходстве, неожиданно чётком, почти болезненном, он впервые и увидел свое отражение и отвернуться был уже не в состоянии.  В те моменты, кажется, и началось это раздвоение. Тогда он уже решил ничего не менять, но не потому, что не видел в этом необходимости, а потому что эта необходимость уже запоздала. Он, не сопротивляясь, с удовольствием надевал на себя каждое утро личину солдата, зная, что скоро снова увидит ее, и замечал, как лицо Бертольда становится с каждый днем все более понурым. Они не обсуждали с ним практически ничего, кроме миссии или обучения, когда знали, что их могут слышать другие, но напряжение Бертольда постепенно становилось ощутимым и без слов: в паузах, во взглядах, в том, как быстро тот начинал складывать отдельные мелочи в общую картину, которую сам Райнер предпочитал не формулировать, пока в этом не возникнет необходимости. С Энни всё было иначе, потому что она не оставляла пространства для неопределённости: её редкие, короткие взгляды были слишком точными, чтобы их можно было проигнорировать, и в них уже содержался вывод, к которому он сам ещё только приближался. Со временем Райнер все больше убеждался в правильности своих действий. Он замечал, как она иногда задерживает взгляд дольше, чем требует ситуация; как чуть смещается в его сторону в общем построении, даже когда для этого нет необходимости; как не отстраняется сразу, если он оказывается слишком близко, и не спешит разрывать дистанцию, которую можно было бы разорвать без усилия. Но он не считал, что это было очевидным, а потому и не требовало немедленного объяснения. Понять это он поначалу не пытался, скорее позволял себе не уточнять, ведь в этой неопределённости было нечто, что снимало необходимость прямо сейчас принимать решение и что-то менять. Время еще было. Однако в какой-то момент его внимание к ней уже перестало быть удобством и рациональным оправданием позиции. Рядом с ней становилось не просто легче действовать, но проще быть — в том смысле, в каком исчезает необходимость постоянно проверять себя на соответствие, потому что кто-то другой уже существует внутри той же системы координат. И если раньше это казалось подтверждением того, что он всё делает правильно, то теперь это становилось чем-то другим. Тогда Райнер был уже не в состоянии выбраться сам. Выйти на плац и не встать рядом с ней, сесть обедать не в ее компании, не составить ей пару на тренировке - такие мысли уже тогда стали до нелепого абсурдны. Думать наперед он в какой-то момент просто перестал.