Те, кто остались

Когда официально объявляют о состоящемся сегодня вечером распределении по корпусам, Джесс наотрез отказывается оставаться в лазарете. Формально - по решению медиков, а фактически - после нескольких коротких, но достаточно настойчивых разговоров, в которых она с почти демонстративным спокойствием доказывает, что способна стоять на ногах и не представляет собой обузу. Колено все еще ноет - глухо, при каждом шаге напоминая о себе, но боль уже не настолько сильно мешает двигаться, а значит, по ее собственным меркам, перестает считаться причиной оставаться в стороне. Войдя в лазарет, Эрвин Смит застает племянницу сидящей на краю койки. Она чуть наклонилась вперед, как будто собирается встать, но пока только проверяет, позволит ли это ее тело. Лицо ее хмурое, решительное, будто на эту попытку подняться она готова положить все, что у нее есть. - Я думала, ты сегодня занят, дядя Эрвин, - говорит она, не поднимая взгляда. Эрвин останавливается в нескольких шагах, позволяя себе короткую паузу, прежде чем ответить. - А я думал, что ты останешься в лазарете, малышка Джесси, - спокойно замечает он.  Она едва слышно хмыкает. - Невероятно, что мы оба ошиблись, - отвечает она, теперь поднимая на него глаза. Эрвин подходит ближе, останавливаясь у койки, и скользит взглядом по повязке, оценивая не столько травму, сколько то, как она с ней обходится. - Медики говорят, что тебе нужно еще минимум два-три дня для окончательного восстановления.  - Чушь, - отрезает она сразу же. - Нет у меня двух и тем более трех дней. - У тебя есть нога, которая сейчас не выдерживает даже собственного веса, - уточняет Эрвин. - Выдержит, если постараться, - спокойно возражает Джесс. Эрвин молчит какое-то время, наблюдая за ее действиями.  - Ты понимаешь, что я могу запретить тебе покидать лазарет? - наконец спрашивает он. Она не отвечает и не отводит взгляда, лишь слегка прищуривается. И в этом взгляде нет ни просьбы, ни попытки убедить, а только упрямое и даже спокойное знание того, что она все равно сделает так, как решила. В какой-то момент Эрвин ловит себя на знакомом ощущении, но не на раздражении, - Джесси никогда его не раздражала, - а на чем-то гораздо более тихом и, пожалуй, опасном - на узнавании. Он уже видел это раньше, достаточно давно - прошло уже больше пяти лет. В другом человеке, который точно так же не реагировал на доводы, если решение уже было им принято, и точно так же шел вперед, сверкая такими же глазами, даже когда это не имело никакого смысла с точки зрения здравого расчета, и в эти моменты его уже невозможно было остановить приказом. Джесс молчит всего мгновение, пока в голове разрастается привычная, отточенна годами мысль, которая никогда не требует ни усилия, ни осмысления. Приказы не обсуждаются. Но сейчас эта мысль остается где-то на полпути, будто наталкивается на что-то, чего раньше там не было. И этот непреодолимый барьер теперь не позволяет сделать шаг назад. - Ты мне пока что не командир, - тихо говорит она и добавляет, - дядя Эрвин. Он мягко усмехается, но не отвечает, и в этой усмешке нет ни снисходительности, ни попытки поставить ее на место, а скорее короткое признание. Эрвин на секунду отводит взгляд, словно давая себе время не ответить сразу, а действительно взвесить. Пальцы его едва заметно касаются спинки койки, и жест этот почти механический, но в нем есть та самая сдержанность, за которой обычно следует решение. - Вот как, - произносит он негромко. Он снова смотрит на нее внимательнее, чем прежде, будто проверяя не слова, а то, что за ними стоит. - Я ценю твою заботу, - продолжает она, - но если ты будешь запирать меня здесь каждый раз, когда у меня что-то хрустнет, то зачем я вообще пошла в армию? И сейчас Эрвин смотрит уже, пожалуй, не на нее, а на Лиама - в то же сосредоточенное и серьезное лицо. Дочка справится. Но ты уж все равно присмотри за ней.  Что ж, видимо, сейчас он с излишней тщательностью выполняет этот завет, и эта тщательность будто не только должна компенсировать прошедшие годы, в течение которых он, по собственной оценке, не очень хорошо справлялся с этой просьбой, но и заглушить некую вину за то, что она в принципе сейчас оказалась здесь. - В таком случае, - произносит он спокойно, - сделай так, чтобы у меня не было повода вернуть тебя обратно.  В его словах нет ни разрешения, ни запрета, скорее граница, очерченная с той же точностью, с которой она только что очертила свою. Джесс коротко кивает в ответ, и в глазах ее все еще горит прежний, но уже не столь выжигающий огонь. Эрвин привычно кладет ей ладонь на голову на пару секунд, затем разворачивается, делая шаг к выходу, но у самой двери все же останавливается, как будто вспоминает еще что-то, что нельзя оставить без внимания. - Джесси. Она поднимает на него взгляд. - Сегодня вечером ты будешь стоять там не потому, что смогла дойти, - говорит он, не оборачиваясь полностью, - а потому что решила остаться, - он делает паузу. - Не путай одно с другим. Тишина после его слов держится чуть дольше, чем обычно. Джесс уже собирается что-то ответить или, быть может, кивнуть еще раз и на этом закончить, но в этот момент за дверью раздается короткий формальный стук, после которого она приоткрывается без особого ожидания разрешения. - Эй, принцесса… - начинает было Райнер, но тут же осекается, замирая в дверях. В руке он сжимает свежий букет - неровный, явно собранный наспех, но оттого не менее аккуратный. Райнер переводит взгляд на Эрвина и тут же выпрямляется, принимая безупречно правильную стойку и поднося кулак к груди. - Командующий Эрвин. Тот без спешки переводит взгляд с Джесс на визитера. - А, кадет, - он коротко наклоняет голову в знак приветствия. - Ты, должно быть, Райнер Браун, не так ли? Райнер кивает, слегка удивленный этой осведомленностью: - Так точно, сэр. Эрвин не сразу задает следующий вопрос, позволяя установиться той тишине, в которой следующие слова прозвучат чуть отчетливее. - Пришел навестить раненного товарища? Райнер снова кивает: - Так точно, сэр. Эрвин на мгновение задерживает на нем взгляд, как будто оценивая не ответ, а то, как он был дан, затем переводит его обратно на Джесс и едва заметно усмехается. - Любопытное у тебя обращение к товарищу. Не знал, что в вашем выпуске столь свободно интерпретируется субординация, - говорит он наконец. - Впрочем, - Эрвин опускает взгляд на букет в руке Райнера, - должен отметить твою последовательность, - он слегка улыбается и продолжает: - даже в мелочах. Весьма ценное качество для солдата, - наконец заканчивает он то ли с иронией, то ли с одобрением. Райнер, сбитый с толку окончательно, переводит взгляд с Эрвина на Джесс и обратно. - Э… Так точно… сэр. Все трое молчат: Джесс - смущенно, Райнер - озадаченно, а Эрвин Смит - абсолютно спокойно. - Что ж, - говорит он наконец, - в таком случае, полагаю, дальнейшее наблюдение можно делегировать. Увидимся вечером на церемонии распределения. До свидания, Джесси. Береги ногу. Он разворачивается и направляется к выходу, коротко хлопнув Райнера ладонью по плечу. - Постарайся, чтобы твоя инициативность не помешала службе, - говорит он негромко и затем добавляет: - хотя, судя по всему, с приоритетами ты уже определился. Вольно, кадет. С этими словами он исчезает в дверях. После недолгого молчания, сопровождавшего его уход, Райнер поворачивается к Джесс.  - Видала? - усмехается он, взъерошивая волосы на затылке и будто только сейчас вспоминая, как дышать. - Кажется, я ему понравился. Хотя, может, меня только что очень вежливо предупредили. Пока не понял. Джесс, молча наблюдавшая за диалогом, оказывается краснее спелого томата, и, по большей части всегда невозмутимая, сейчас сидит с настолько сконфуженным видом, что это выглядит до нелепого смешно. - Поверить не могу, - тихо говорит она. - Он что, допрос тебе устроил? - Весьма филигранно, кстати, - Райнер снова хохочет. - Думаю, будь я чуть более пуглив, намочил бы штаны. Джесс фыркает, силясь сдержать смех. - Придурок. Он с улыбкой подходит ближе и уже без прежней уверенности, даже с некой долей неловкости, будто сам не понимает, как это должно выглядеть, протягивает букет: - Вот, держи. На этот раз клумбы не пострадали.  Джесс принимает цветы осторожно, почти аккуратно, как будто они могут рассыпаться в руках. - Спасибо, - говорит она тише, чем раньше. На мгновение ее пальцы задерживаются на стеблях, и взгляд смягчается - совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это заметить. Райнер переводит взгляд на нее: на ее ногу, на повязку, на то, как она сидит. Джесс держится слишком прямо, слишком собранно, будто сама себе не дает ни малейшей поблажки. - Ты вообще как? - спрашивает он уже без всякой иронии. Она пожимает плечами. - Сейчас и узнаем. Она делает замах и встает, перенося вес на перебинтованную ногу. В какой-то момент кажется, что равновесие ускользает, но Джесс лишь молча морщится, не позволяя себе ни единого звука, помогая держать баланс здоровой ногой.  Райнер срывается с места сразу же, даже не думая, намереваясь помочь удержаться, но она резко вытягивает руку, не давая подойти. - Нет, - чеканит она. - Я сама. В ее словах нет ни раздражения, ни резкости, но они насквозь пропитаны тем упрямством, которое так хорошо ему знакомо. Она делает шаг, затем еще один. Райнер, застывший с протянутыми к ней руками, готовыми в любой момент ее подхватить, наконец медленно опускает их, слегка сжимая пальцы, как будто фиксируя это движение внутри себя. - Я ведь тебе говорил еще тогда, - произносит он наконец, - если ты будешь иногда принимать помощь, то не развалишься. Джесс продолжат упорно ковылять к выходу, пока боль в ноге отзывается резкой тупой пульсацией. - Конкретно сейчас - развалюсь, - отрезает она. - Я битый час доказывала медикам и дя…, - она запинается, но тут же исправляется, - командующему Эрвину, что мне ни к чему торчать здесь не для того, чтобы сейчас ковылять на костылях.  Райнер догоняет ее, явно подстраиваясь под ее темп, ловя каждый сбой в движении раньше, чем тот становится заметен. - К тому же, - не оборачиваясь, продолжает она уже чуть более едко, - после того, как ты мне это сказал, твоя помощь заключалась в том, чтобы не дать мне пошевелиться, пока человека раздирали на части. Он замирает на миг, и этого хватает, чтобы она ушла на несколько шагов вперед. - Его нельзя было спасти, - тихо говорит он, вновь сокращая расстояние. Джесс хмыкает - на этот раз без веселья,  и, не останавливаясь, движется шаг за шагом. - А ты даже попытаться не дал.  Райнер вдыхает, собираясь продолжить, объяснить, доказать, вернуть тот момент к чему-то более выносимому, но она останавливает его раньше. - Нет, Райнер, - произносит она, не замедляясь. - Я не хочу сейчас из-за этого ругаться. Он не отвечает. На несколько шагов между ними повисает неровная, тяжелая тишина, в которой еще слишком хорошо слышно то, что осталось недосказанным. Джесс продолжает идти, так настойчиво выдерживая темп, будто сейчас важнее всего не останавливаться. Дверь впереди приоткрыта, и оттуда тянет прохладой. Когда Джесс толкает ее плечом и делает шаг наружу, воздух резко меняется и становится холоднее, чище, с примесью пыли, дыма и чего-то живого, настоящего, от чего на мгновение даже кружится голова. Райнер выходит следом, на секунду задержавшись в проеме, будто отмечая этот переход из тесного, душного пространства в открытое, где все ощущается острее. Они выходят на улицу. Райнер скользит взглядом по ее шагу, отмечая, где она переносит вес, где едва заметно сбивается, где порой стискивает кулаки, когда боль становится сильнее. Он обреченно вздыхает: - Какая же ты упертая, принцесса. Это просто невозможно, - и в этих словах звучит больше признания, нежели  раздражения, как будто он уже смирился с тем, что переубедить ее нереально. Она чуть ведет плечом, не сбавляя скорости. - Поздно спохватился. - Ладно, - говорит Райнер после короткой паузы. - Давай договоримся: если ты все-таки грохнешься, я вмешаюсь, - он немного молчит, затем невозмутимо добавляет: - но перед этим обязательно скажу, что я тебя предупреждал. Командующему Эрвину так и передашь. Джесс слегка поворачивает к нему голову и ехидно улыбается: - Что, все же намочил штаны? Райнер пожимает плечами: - Точно намочу, если мне придется ему объяснять, почему у тебя нос разбит. Очень уж не хочется, чтобы он опять так вкрадчиво со мной разговаривал. Джесс разражается добродушным смехом, и Райнер на мгновение сбивается с шага, разглядывая ее уходящий вперед затылок. Он вдруг понимает, что такого чистого и легкого хохота не слышал от нее очень давно, если слышал когда-либо вообще. Он будто пытается удержать в памяти этот смех и это выражение лица, запомнить, как она выглядит, когда не стискивает зубы и не держится из последних сил. Он словно боится, что снова может этого уже не увидеть.  Райнер резко отводит взгляд, будто пойманный на чем-то лишнем, и снова подстраивается под ее шаг. - Осторожнее, - бросает он уже машинально, кивая на неровную землю впереди. Они наконец доходят до казарм, в которых их разместили, когда кадеты прибыли в Трост. Джесс невольно замедляется у входа, теряя прежнюю уверенность в походке, будто само тело вдруг требует свериться с тем, что видят ее глаза: те же стены из потемневшего от времени дерева, те же слегка обшарпанные двери, тот же утоптанный двор. И все же в этом знакомом пространстве есть теперь что-то неуловимо чужое, словно это «что-то» сместилось совсем немного, почти незаметно, но достаточно, чтобы привычное больше не складывалось в прежнюю картину.  Невероятно, что она была здесь всего несколько дней назад, ведь теперь между тем и этим днем пролегла пропасть, которая способна поглотить даже время.  Джесс чуть хмурится, как бы отсекая эту мысль и, более не медля, делает шаг вперед. Колено ноет чуть сильнее. Она не обращает внимания. С Райнером она не назначает новой встречи - оба и так прекрасно знают, где увидят друг друга в следующий раз. *** На площадь перед трибуной медленно стягиваются кадеты. Солнце уже заходит за горизонт, сгущая после себя сумерки. Вокруг сцены в жаровнях мерно потрескивает огонь. Когда приходит приказ строиться, Джесс занимает место в ряду без колебаний. Боль в колене уже не является чем-то чужеродным и нежелательным, оно теперь будто вписано в общий фон, детали из которого никто особо не запоминает. Райнер стоит рядом, на расстоянии вытянутой руки, в той же линии, настолько близко, что можно было бы заговорить, не повышая голоса. Джесс, конечно, не заговаривает. На трибуну поднимается Эрвин Смит, и его голос, лишенный всякого нажима, звучит ровно и спокойно, так, что слушать приходится внимательнее, чем если бы он повышал тон. Сначала он говорит об атаке на Трост, и слова его ложатся одно за другим без пауз, без попытки смягчить сказанное, складываясь не столько в рассказ о прошлом, сколько в ясное и безжалостное очертание будущего. Когда речь заходит о подвале в Сигансине, по строю проходит едва уловимое движение - не шум, не ропот, а скорее короткий сбой в выстроенной тишине, и над ухом вполголоса, удивленно звучит: - Что? Подвал?.. Она не поворачивает головы, но чувствует, как рядом на долю секунды меняется его присутствие, это теперь едва заметное напряжение, слишком короткое, чтобы его можно было уловить взглядом, но достаточно явное, чтобы его нельзя было не почувствовать. Эрвин продолжает, называя цифры:   - За четыре года умерло шестьдесят процентов разведкорпуса, - чеканит он. - Через месяц вы отправитесь с нами в экспедицию, откуда многие не вернутся. А еще через четыре года вы почти все погибнете. Но выжившие станут превосходными солдатами.  Он говорит это тем спокойным, даже отстраненным тоном, который не оставляет им возможности ни усомниться, ни отмахнуться, потому что за этой ровностью нет ни давления, ни убеждения, а есть только точность. Джесс слушает, не двигаясь. Ни одна из этих цифр не требует от нее решения. Все, о чем он говорит, уже было ею учтено задолго до того, как получило форму слов, задолго до того, как стало общей истиной, произнесенной вслух. Она решила все не тогда, когда впервые ступила на территорию кадетского корпуса и даже не тогда, когда дядя Эрвин принес весть о смерти Лиама Доусона. Она решила все еще в восемь лет, тихо стоя в дверях отцовского кабинета. Знал бы ты, как мне хотелось бы все бросить, скрыться в этой хибаре до конца жизни и смотреть, как растет Джесс. Но тогда выходит, что все те ребята, чьи жизни остались снаружи стен, были растерзаны совершенно зря. - На этом все, - заканчивает Эрвин. - Прошу остаться тех, кто готов отдать свое сердце за человечество. Когда он замолкает, тишина не распадается сразу, она держится, натянутая, как струна, пока где-то в строю не раздается первый шаг, затем второй. Строй начинает быстро и неравномерно редеть. Кадеты выходят по одному, по двое, не глядя по сторонам, словно любое лишнее движение может изменить уже сделанный выбор. Она не поворачивается, но знает, что Райнер остается на месте. Джесс же остается не потому, что решает остаться именно сейчас, и не потому, что не может уйти. Она просто не делает шага, как если бы сам вопрос выбора никогда и не имел к ней никакого отношения. Постепенно движение вокруг почти сходит на нет, пространство между оставшимися становится шире, ощутимее, и в этой разреженной тишине боль в колене возвращается чуть отчетливее, чем раньше, но и она уже не имеет совершенно никакого значения, ведь все это было решено еще восемь лет назад, и причины пересмотреть это решение у нее так ни разу и не появилось. И с тех пор изменилось многое, но только не это. Эрвин Смит с трибуны оглядывает оставшихся кадетов. Он дает тишине установиться, позволяет последним шагам стихнуть, последним колебаниям - завершиться, и лишь затем медленно переводит взгляд по строю, который теперь стал короче, реже, но оттого лишь яснее. Он оценивает общий результат, никого не выделяя, но все же задерживается на ней. Джесс стоит в строю так же, как стояла все это время - без напряжения, без попытки казаться сильнее, чем есть, и без тени сомнения, которое обычно все же прорывается даже у тех, кто уже сделал выбор. Она не смотрит на него, и это тоже правильно. Джесс не сомневается в своем решении, а Эрвин Смит не сомневается в ней. Он, однако, едва заметно склоняет голову, словно отмечая про себя не сам факт, а его точность: то, что она стоит сейчас перед ним - это не столько выбор, сколько последствие, и он точно знает, чего именно. - Отныне, - объявляет он громко, - все присутствующие здесь являются членами разведкорпуса. Вы побороли свой страх. Выражаю свое почтение! Отдадим свои сердца! С этими словами он отдает честь. Строй слаженно салютует в ответ. Выверенный до предела и словно отсекающий все лишнее, жест этот у Джесс Доусон сейчас выходит резче и точнее, чем когда-либо до этого. Она там, где и должна быть.