Те, кто остались

Над головой с оглушающей силой вновь обрушивается грохот. Новобранцы срываются с места почти одновременно, не обмениваясь ни взглядами, ни словами. Когда они вырываются на крышу, холодный ночной воздух обжигает легкие, и первое, что видит Джесс, - это тела. Нанаба и Гергер держат на руках Линн и Хенинга, и кровь, густая, почти черная в лунном свете, медленно стекает по их рукам, капая на камень с невыносимой неторопливостью. - Их уже не спасти, - произносит Нанаба, и голос ее звучит так, будто в нем - усталое, тяжелое знание, к которому невозможно привыкнуть. - Это он сделал! - Конни срывается к бойницам. Джесс оборачивается в ту сторону еще до того, как успевает подумать, и вновь видит титана-зверя. Силуэт его теперь отчетливо выделяется на фоне стены, освещенный холодным, почти мертвым светом луны. А затем раздается рев, отзываясь где-то глубоко внутри, там, где страх существует как чистое, первобытное ощущение. И даже раньше, чем она успевает это осознать, Джесс переводит взгляд на Райнера: не сделает ли он что-нибудь, не двинется ли вперед? Но нет. Он стоит так же, как и остальные, и на его лице то же выражение, что и у всех: тяжелое, обреченное, лишенное всякой надежды. Башня снова вздрагивает, и этот толчок уже не оставляет сомнений - они не просто окружены, их методично, с какой-то пугающей последовательностью, подводят к пределу. - Такое ощущение, что они играют с нами, - произносит Нанаба, глядя в темноту. - Будто у них есть какой-то план. Это слово будто бы гвоздем вбивают в голову, потому что совпадений стало слишком много. Один раз - случайность, два - совпадение, три - закономерность. Она вдруг ясно понимает: каждый раз, когда появлялся этот зверь, атака усиливалась, словно по сигналу. Такой же сигнал был и во время экспедиции. Он управляет ими. Офицеры срываются вниз почти сразу, не давая ни себе, ни другим времени на раздумья. Джесс остается у края, вцепившись пальцами в холодный камень, и не отрывает взгляда от происходящего внизу, хотя уже в первые секунды понимает, что смотреть - значит обрекать себя на то, что потом невозможно будет забыть. Она видит офицера Гергера. Он движется неровно, резко, дергано, и Джесс не сразу понимает, что именно не так, пока не замечает, как по его виску стекает тёмная, густая кровь, заливающая глаз, и как в следующую секунду его движение обрывается, как будто он просто выключается из происходящего. Он срывается, и это происходит слишком быстро, чтобы успеть крикнуть, предупредить, сделать хоть что-то, и все же для Джесс этот момент растягивается, становится невыносимо длинным, почти бесконечным. Она видит, как он падает, как его хватает титан, как Нанаба бросается к нему, как газ у нее заканчивается, как ее хватают, как удерживают и разрывают. И в этом нет ничего героического, ничего возвышенного, ничего такого, что можно было бы потом назвать жертвой ради чего-то большего. Есть только боль, крики и мясо, которое рвут на части. В тот момент, когда она узнала о смерти отца, она дала себе обещание, потому что она верила, что его смерть - часть чего-то большего, что она не была напрасной. Что если продолжать бороться, если идти вперед, если жертвовать - в этом есть смысл. Он сам учил ее этому. Но с момента выпуска из кадетского училища она раз за разом видит, как кого-то рвут на части, как другой пытается его спасти, и как в итоге разделяет эту участь. И все это - без всякого результата, без всякого изменения, без малейшего намека на то, что это хоть куда-то ведет. Ее отец умер так же? Раздираемый на части, молящий о помощи?  Она чувствует, как по щекам текут слезы. Ее душит холодная, переполняющая все существо не ярость, но злость: на титанов, на этот жестокий мир, на… Она не договаривает, но имя уже есть, и оно не исчезает.  Чья-то рука жестко хватает ее за плечо, вырывая из этого оцепенения, в котором она уже перестает различать, где заканчивается реальность и начинается то, что ее сознание отчаянно пытается от нее скрыть. - Джесс, башня вот-вот рухнет, не стой у края! - слышится голос Райнера. Она узнает его не сразу, потому что в какой-то мере перестает связывать этот голос с тем, что только что увидела, словно между этими двумя реальностями пролегает пропасть, которую невозможно преодолеть одним усилием воли. Она не сопротивляется и позволяет оттащить себя назад, потому что сопротивляться - значит снова включиться, а включаться она больше не хочет. - Дай мне тот нож, - голос Имир звучит почти буднично. Джесс переводит на нее взгляд, но не сразу понимает, что от нее хотят. Нож оказывается в чужой руке прежде, чем она успевает задать хоть один вопрос. - Что ты собираешься делать? - удивленно спрашивает Конни. - Я и сама не вполне понимаю, - задумчиво отвечает Имир без привычной бравады или язвительности, но как бы с отрешенной решимостью. Она отходит к краю. Джесс не сможет потом точно сказать, в какой именно момент пришло то ошибочное осознание. В тот ли, когда Имир оттолкнулась от края, или в тот, когда ее тело уже летело вниз, или в тот, когда вместо ожидаемого удара о землю появилось нечто слишком быстрое и нелепое. Там, где должна была лежать разбитая о камень фигура, теперь движется титан. Небольшой, даже жалкий по сравнению с теми, что окружали башню, угловатый, с неестественно вытянутыми конечностями и оскаленными звериными зубами, он бросается на других титанов с такой яростью, которая кажется не просто отчаянием, а чем-то глубоко личным. И в этот момент, совершенно внезапно, Джесс чувствует облегчение. Вот оно, объяснение: простое, понятное и удобное. Дядя Эрвин не ошибался. Среди них действительно был титан, но это не Райнер. Конечно, не он, такого просто не могло быть. Соображение это вспыхивает быстро, и именно поэтому она не замечает, как легко в него вцепляется, как жадно принимает его, не проверяя, не сопоставляя, не возвращаясь к тем несостыковкам, которые еще совсем недавно казались ей слишком значительными, чтобы их игнорировать. Это Имир. Кто же еще? Она всегда держалась особняком. Да, все слишком хорошо сходится, и потому не требует дальнейших доказательств. Джесс почти не удивляется, наблюдая за тем, как этот странный зубастый титан скачет от одного противника к другому, вонзая в их шеи короткие, резкие укусы, действуя не так, как действуют обычные титаны, а так, как действуют люди - быстро, целенаправленно, осознанно. - Этот титан… - шепчет Райнер, и в этой реплике Джесс слышит не столько удивление, сколько узнавание, которое он не успел, а может быть, и не захотел скрыть. Но обращается он не к ней, а к Бертольду. - Это была она… - отвечает тот тихо, словно они продолжают разговор, начатый задолго до этой ночи, разговор, к которому Джесс не имела и, возможно, никогда не должна была иметь отношения. - Криста, - говорит Райнер, и теперь его голос звучит уже ровнее, будто он успел взять себя в руки, - ты знала об этом? - Нет… - отвечает Криста, не отрывая взгляда отнизу, - но мы же все время были вместе… - А я даже ничего не заметил… И в этой фразе Джесс вдруг улавливает нечто такое, что не укладывается в привычное представление о растерянности или удивлении, слишком уж спокойно, слишком уж уверенно звучит это признание собственной слепоты. - А знала ли сама Имир? - произносит Джесс отрешенно, словно спрашивает больше саму себя, пытаясь нащупать хоть какую-то опору среди стремительно распадающейся картины мира. - Эрен вот явно не был в курсе своих способностей… а Имир будто точно знала, что она собирается делать. Она не уверена, что кто-то вообще ее слушает, да и сама, произнося эти слова, не до конца понимает, зачем говорит их вслух, возможно, лишь затем, чтобы придать своим мыслям хоть какую-то форму, не дать им окончательно рассыпаться в бессвязный, мучительный шум. Очередной удар сотрясает башню с такой силой, что каменная кладка под ногами словно оживает, и равновесие, и без того зыбкое, оказывается под угрозой; внизу, среди обломков и тел, Имир продолжает отчаянно, яростно сражаться, не подпуская титанов к основанию, и в этом ее сопротивлении одновременно спасение и гибель, потому что, защищая башню, она сама же невольно добивает ее, цепляясь когтями за старый, ослабленный временем камень. Ее искаженная звериная морда на мгновение возникает в проеме между бойницами, и в этом неожиданном гротескном появлении, когда нечеловеческое лицо оказывается так близко, что можно различить каждую деталь, Джесс вдруг испытывает абсурдное ощущение какого-то отстраненного изумления. - Хотите жить - хватайтесь, - раздается хриплый голос, и смысл этих слов доходит до Джесс на сразу, потому что сам факт, что титан говорит, ломает привычную логику восприятия, разрушает последнюю границу между «ими» и «нами», которая до сих пор казалась незыблемой. Но времени на осмысление нет, земля приближается слишком быстро. И потому не думая, следуя за остальными, Джесс делает шаг вперед и прыгает, цепляясь за жесткие, спутанные волосы титана, и это прикосновение оказывается настолько неприятным, настолько чуждым, что ее передергивает всем телом. Жестко, неуклюже приземляясь на груду обломков, она едва удерживает равновесие и тут же отскакивает в сторону, замечая, как к Имир, еще не успевшей толком восстановиться после прыжка, бросаются выбравшиеся из-под завалов титаны. - Имир! - кричит Криста и, не раздумывая, срывается вперед. Вот же дура… Мысль вспыхивает зло, и Джесс делает шаг следом, уже собираясь рвануться за ней, остановить, удержать, не дать совершить эту очевидную, бессмысленную глупость, но не успевает. В ту же секунду чья-то рука сжимает ее локоть настолько сильно, что она невольно вздрагивает от боли. Ее хватает Райнер, даже не глядя, его взгляд прикован к происходящему впереди: к тому, как титаны наваливаются на Имир, как разрывают ее тело, как та, еще недавно сражавшаяся с такой яростью, теперь оказывается беспомощной, погребенной под их массой. И в этом жесте, в том, как он удерживает Джесс, не осознавая ни силы, ни самого факта этого удержания, есть что-то рефлекторное, будто он действовал не разумом, а чем-то более глубоким, более первичным. И это ощущение чуждости в знакомом заставляет ее замереть, даже не предприняв попытки вырваться. Потому что в следующее мгновение один из титанов, уже тянущийся к Кристе, вдруг резко дергается в сторону, словно наткнувшись на невидимую преграду, и Джесс видит, не веря собственным глазам, стремительный, резкий силуэт, рассекающий воздух. Зеленый плащ. Крылья Свободы. Значит, еще не конец. Клинки вспыхивают один за другим, точно, безошибочно находя уязвимые места, и титаны, еще секунду назад казавшиеся непреодолимой угрозой, начинают один за другим валиться на землю, оставляя после себя лишь пар. Сначала она различает лицо Микасы, потом - голос лейтенанта Ханджи. И вместе с этим приходит болезненное в своей простоте осознание: их спасли. От этого бессилия, от необходимости просто стоять и смотреть, внутри поднимается раздражение, направленное не на обстоятельства, но на саму себя. Ей бы УПМ. Ей бы хоть что-то. Хоть какую-то возможность не быть лишней в тот момент, когда решается все. К тому времени, когда последний из титанов, поверженный точным ударом клинка, начинает медленно истлевать, распадаясь в клубах горячего пара, ночь уже уступает место теплому рассвету. Имир извлекают из ее титана не сразу, потому что приходится буквально выдирать ее из чудовищного, неестественно искаженного тела, и когда, наконец, это удается, становится ясно, какой ценой ей далось это спасение: одна рука и одна нога отсутствуют, кровь, смешиваясь с пылью и потом, покрывает ее кожу тёмными пятнами, и дышит она с таким трудом, что каждый вдох кажется последним. Криста опускается рядом с ней на колени, не обращая внимания ни на грязь, ни на кровь, и, склонившись так низко, будто боится упустить хотя бы одно слово, шепчет: - На самом деле… меня зовут Хистория. И в этом тихом признании, таком несвоевременном, таком странно интимном посреди еще не остывшего поля боя, есть нечто, что заставляет Джесс на мгновение забыть обо всем остальном. Ведь сейчас прозвучало еще одно подтверждение той простой мысли, которая все настойчивее оформляется в ее сознании: здесь никто не является тем, кем кажется. Имир едва заметно, устало, с облегчением улыбается, и в следующую секунду ее сознание гаснет. И тогда Джесс думает, есть ли вообще среди них хоть кто-то, кому нечего скрывать? И если есть, то не оказывается ли этот кто-то единственным дураком? *** Когда отряд, измотанный, истощенный, но все же живой, достигает стены Роза, солнце уже поднимается достаточно высоко, чтобы осветить ее серую, кажущуюся неприступной поверхность. Поднявшись наверх, Джесс отчитывается перед лейтенантом Ханджи. Она наконец говорит долго, подробно, не упуская ни одной детали - ни Рагако, ни странного отсутствия тел, ни титана в доме Конни, ни своих собственных подозрений, которые раньше предпочитала держать при себе, но теперь, после всего увиденного, больше не считает возможным скрывать. Слова даются ей легче, чем мысли. И пока она говорит, пока держится за эту внешнюю, формальную сторону происходящего, внутри удается сохранить некое подобие равновесия. Она замечает, как мимо проносят носилки с Имир, слышит обрывки разговоров, видит уставшие, напряженные лица и вдруг ловит себя на том, что уже не воспринимает их как прежде. Каждый из них может скрывать что-то. Она оборачивается и почти сразу находит его. Райнер пытается забраться на стену, но из-за перебинтованной руки движения даются ему с трудом. И в его упорных попытках подняться есть что-то настолько знакомое, что на долю секунды все подозрения, выводы отступают. - Давай помогу, - говорит она, уже присаживаясь у края и без колебаний протягивая ему руку. Он хватает ее за ладонь, и она тянет его вверх. - Спасибо, - говорит он, но в его голосе нет ни улыбки, ни той легкости, которая раньше всегда сопровождала такие слова. - Ты как? - спрашивает она, и этот вопрос, такой простой, такой естественный, вдруг кажется ей странным и неуместным, относящимся к кому-то другому, к той версии его, которая существовала раньше. Он садится, закрывая лицо рукой, и когда, наконец, отвечает, в его голосе звучит что-то новое - резкое, раздражённое и даже злое: - Лучше не спрашивай. Титан чуть не откусил мне руку. Я думал, мне конец. Паршиво. Джесс молчит. Она внимательно смотрит на него и лишь ждет продолжения. Осталось, кажется, всего ничего. Стоящий рядом Эрен весело произносит: - Даже такие силачи, как ты, иногда попадают впросак. - О чем ты?! - резко вскидывается Райнер, будто этим простым замечанием задели струну, которую он и сам старался не трогать. - Со мной такое уже второй раз! Так, Армин? Помнишь, как титан чуть не раздавил меня в лепешку? Джесс сразу понимает, о чем он говорит - она читала потом отчет. В той экспедиции он вступил в прямой бой с женской особью и выжил. Все без исключения, кто пытались сделать то же самое, погибли. Все, включая элитный отряд капитана Леви. Вопрос, к которому она тогда не вернулась, теперь вдруг приобретает совсем иное значение. - Такими темпами я скоро окажусь на том свете, - продолжает Райнер, и его голос становится жестче, почти срывается в раздражение, - похоже, мой дух будет сломлен раньше тела. Но пока мы не заделаем стену, на нытье нет времени. Почему? Почему ты заговорил о стене? Теперь не все ли равно? - Верно, - откликается Эрен, не замечая, или делая вид, что не замечает, этого напряжения. - Мы все дальше уходим от вашей родины. Где-то пора и остановиться. Вашей. Это слово звучит почти случайно. - Точно, Райнер! - вдруг подхватывает Бертольд, и его голос, в отличие от обычной мягкости, звучит неожиданно оживленно, почти с облегчением. - Давай вернемся на родину! В сравнении с тем, через что мы уже прошли, это - сущий пустяк. И именно здесь Джесс чувствует, как внутри что-то окончательно сдвигается. Она смотрит на Райнера и видит, как меняется его лицо, как в нем впервые за все это время появляется настоящее неприкрытое облегчение. Остался лишь маленький шажочек, и все ухнет в пропасть - не соберешь. - Точно! - говорит он так радостно, что это нисколько не соотносится с действительностью. - Осталось лишь одно маленькое усилие! Какое? В этот раз Джесс не отталкивает вопрос, не глушит и не пытается найти объяснение, которое сделает его безопасным. Потому что теперь объяснение есть, и оно слишком очевидно.  Действительно, осталось одно маленькое усилие, и с этим можно будет покончить. Разговор прерывается появившимся командиром отряда гарнизона Ханнесом. Он поднимается на стену, чтобы сообщить, в каком месте стены пробита брешь. Но командир уверенно заявляет, что стена целиком невредима. И это уже не вызывает у Джесс ни удивления, ни облегчения. Только еще одно подтверждение среди множества остальных. Ханджи отдает приказ о возвращении в Трост, и вокруг начинается суетливое движение. Джесс на мгновение задерживается. Ее взгляд падает на носилки с телами. Она замечает оторвавшийся, лежащий чуть в стороне от трупа офицера Хенинга клинок. Простите, офицер. Вы не погибли напрасно. Она слышит голос Райнера и едва успевает поднять клинок. - Эрен, Джесс, можно вас? Надо поговорить. Она замирает, а затем медленно выпрямляется, уже сжимая лезвие за спиной так, чтобы его не было видно, и направляется к нему. - Что такое? - спрашивает Эрен. И в этой, казалось бы, обычной, ничем не примечательной реплике вдруг появляется ощущение предела, будто все, что было до этого, только подводило к этому моменту, после которого уже не будет как раньше. Джесс смотрит на Райнера и ждет, потому что теперь он должен сказать сам. Она знает, что скажет. И он говорит. Не сразу, не на одном дыхании, как можно было бы ожидать от человека, решившегося на признание, а со странной, пугающей ровностью, которая возникает не тогда, когда все обдумано, а тогда, когда уже невозможно не произнести вслух то, что давно зрело внутри. - Пять лет назад мы сломали стену и начали атаку на человечество, - произносит Райнер, глядя не на Эрена, не на Джесс, а куда-то сквозь них, словно сама формулировка этих слов требует от него отрешенности, невозможной при прямом взгляде. - Я - бронированный титан, а он - колоссальный. На мгновение кажется, что смысл сказанного просто не доходит, потому что слова эти до нелепого прямые, лишенные той привычной многослойности, за которой можно было бы спрятать правду, смягчить ее, превратить в недоразумение, в ошибку, в неудачную шутку. - О чём ты говоришь, Райнер?! - восклицает Бертольд, хватая его за локоть, и в этом отчаянном, запоздалом жесте больше страха, чем возмущения, как будто он пытается остановить не самого Райнера, а уже запущенный, необратимый процесс. И тогда Джесс наконец открывает глаза до конца. Его реакции, слишком точные, чтобы быть случайными. Его взгляды и оговорки, которые раньше можно было списать на усталость, на напряжение, на что угодно, лишь бы не на то, чем они были на самом деле. То самое слово, которое звучало раньше, но не закрепилось, не получило значения, не стало опорой. Воин. Джесс чувствует, как сжимается в груди - не резко, не болезненно, а постепенно, словно что-то медленно вытягивает из нее тепло, оставляя после себя пустоту, в которой больше нет места ни сомнениям, ни оправданиям, ни тем простым, наивным объяснениям, за которые она так долго цеплялась. Потому что, если быть честной до конца, без попытки смягчить, сгладить, отвести взгляд, она уже знала. Знала не сегодня, не здесь, а гораздо раньше - с того самого момента, как впервые допустила эту мысль, и тут же отвергла ее; с того самого момента, как начала замечать, но, несмотря на все это, продолжала выбирать его. И именно поэтому то, к чему она приходит сейчас, оказывается не просто страшным - оно оказывается невыносимым. И речь уже не о нем, а о ней самой, о том, что она видела и не хотела видеть, понимала и отказывалась признавать, знала и каждый раз делала вид, что это не так. И теперь, когда все ее подозрения легко облекаются самим Райнером во всего три слова, они, по сути, не открывают ей ничего нового. Они всего лишь забирают последнее оправдание. - Наша цель, - продолжает Райнер, словно не замечая ни Бертольда, ни напряжения вокруг, ни того, как меняется выражение лица Эрена, - стереть человечество с лица земли. Но теперь это необязательно, если ты пойдешь с нами. И, Джесс… - он на мгновение переводит взгляд на нее, и в этом взгляде, несмотря на все сказанное, нет ни холодности, ни враждебности, - прошу тебя, ты тоже должна идти. Вы понимаете? Должна? Именно это, а не признание, вдруг вызывает в ней почти физическую реакцию отвращения и презрения. Ее не просто поставили перед фактом, а лишили права выбора, права на собственное решение, права даже на собственную ненависть, как будто ее место в его мире было определено заранее так же просто и неоспоримо, как и его собственная роль. Джесс молчит, потому, что все, что она могла бы сказать, оказывается слишком малым по сравнению с тем, что сейчас происходит. Она лишь сильнее сжимает рукоять клинка за спиной, чувствуя, как холод металла отзывается в ладони, возвращая ей хоть какую-то точку опоры в стремительно ускользающей реальности. - Извините, что так внезапно, - продолжает Райнер, и в этой попытке сгладить, придать происходящему видимость разумности есть что-то омерзительное, - но идти нужно сейчас. Это та самая наша родина. Что скажешь, Эрен? Ведь неплохой договор? Так вы избежите опасности. Джесс, уверен, тебе там понравится. Что-то внутри нее обрывается окончательно. Потому что это уже не ошибка, а какая-то спокойная и уверенная убежденность. Сейчас уже ясно, что надеяться больше не на что. Но она ждет до последнего. Не признания, конечно, оно уже прозвучало. Она ждет хоть намека на сомнение, на борьбу, на то, что в нем есть хотя бы попытка удержать то, что было между ними. Хоть какой-то причины не перерезать ему горло прямо сейчас.  Но этого нет и не будет. Эрен улыбается почти нарочито легко, пытаясь, очевидно, разрядить обстановку, вернуть ее в рамки некогда привычного. - Ты ведь просто устал, а, Райнер? - говорит он, кладя руку ему на плечо. - Вы прошли через такое, что и свихнуться можно! - Точно! - поспешно подхватывает Бертольд, и в его голосе звучит облегчение, благодарность за эту возможность все объяснить иначе. - Райнер просто вымотался! - К тому же, - продолжает Эрен, и Джесс вдруг ясно понимает, что он делает, - если ты и правда беспощадный к людям бронированный титан, ты же не думаешь, что я просто соглашусь пойти? И тогда возникает пауза, в которой все еще могло бы измениться, если бы он захотел, если бы остановился, если бы сказал, что это ошибка. - Точно… - наконец произносит он, отворачиваясь, и голос его становится другим, словно он говорит уже не им, а самому себе. - О чем я только думал… Я прожил здесь три года… в окружении дураков… Мы были сопляками… Каждое его слово ложится тяжело, оскорбительно и окончательно. - Если бы я никогда не знал, что бывают такие люди… - продолжает он, и в этой незаконченной фразе вдруг проступает то, чего она ждала, - я бы… я бы не стал таким сопливым дерьмом. Последние слова он выговаривает с презрением и к себе, и к ним, и ко всему, что было здесь. И, не колеблясь больше, начинает срывать повязку с руки - ту самую, которую она наложила Джесс, не думая ни о чем, кроме того, чтобы остановить кровь. - Я должен ответить за свои действия, - говорит он твердо, - и, как воин, нести ответственность за свои поступки. И в этих словах, таких правильных, таких знакомых, почти зеркальных тем, что она сама когда-то говорила, во что верила, чем жила, - есть что-то искаженное, перевернутое, как отражение в разбитом стекле, где узнаваемая форма вдруг оказывается чужой. Она понимает, что он не потерял себя, он просто никогда не был тем, кем она его считала. Джесс видит, как от его раны медленно струится вверх пар. Вот теперь все - окончательно, без остатка. Теперь - можно. Не нужно больше ждать, надеяться, искать оправдания. И вместе с этим приходит не вспышкой, не яростью, а медленно, тяжело, как поднимается из глубины холодная вода, заполняя собой все остальное, вытесняя и боль, и растерянность, и ту последнюю, почти неосознанную надежду, за которую она держалась до последнего момента, - приходит ясная и даже спокойная ненависть. Джесс чувствует, как пальцы сами собой сжимаются сильнее, до боли, до побелевших костяшек, и в этой боли есть странное облегчение, потому что она, в отличие от всего остального, проста и понятна. А выбор свой она сделала давно - еще в восемь лет, на пороге отцовского кабинета. - Райнер! - кричит Бертольд. - Действуем?! Сейчас?! - Да! - отвечает он. - Решим все здесь и сейчас! Джесс отталкивает Эрена как досадную помеху на пути к цели, которую во что бы то ни стало надо достичь. Она не задумывается ни о чем, кроме одного: сократить расстояние, которое вдруг стало невыносимо большим. Она молниеносно делает два больших шага. Замах получается широким, отчаянным, и в нем, вопреки внешней сдержанности, есть все - и накопившееся напряжение, и подавленная боль, и холодная ясность, которая делает удар не всплеском эмоции, а действием, доведенным до предела точности. Райнер оборачивается поздно, но не настолько, чтобы не понять. В том, как он инстинктивно поднимает руки, как чуть подается назад, как на долю секунды замирает, встретившись с ее взглядом, есть не только попытка защититься, но и нечто другое, куда более страшное для нее, потому что в этом взгляде заметно узнавание, понимание и, быть может, даже принятие. И это на мгновение выбивает ее из внутреннего равновесия, потому что она вдруг ясно осознает: он все это время знал, что она поймёт и, возможно, ждал этого. Лезвие входит в плоть с сопротивлением, которое она знает слишком хорошо, чтобы спутать с чем-то другим, проходит сквозь ткань, сквозь мышцы, скользит дальше, туда, где все должно было бы закончиться быстро, точно, без права на продолжение. Но оно не заканчивается. Когда удар почти достигает цели, сопротивление меняется. Клинок со звоном ломается, оставляя в теле лишь обломок, и это ощущение внезапной, невозможной преграды там, где ее не должно быть на миг выбивает почву из-под ног, потому что нарушает саму логику действия, в которой она была уверена. Почему лезвие сломалось? Ее тело, лишенное опоры, продолжает движение вперед, и она теряет равновесие, падая на колени, чувствуя, как удар о холодный камень отзывается глухой болью, но Джесс не в силах сосредоточиться на ней, потому что все ее внимание вновь приковано к Райнеру. Она оборачивается к нему, поднимает взгляд и видит, как по его шее, к которой она еще недавно прижималась щекой, течет кровь, как его руки, еще мгновение назад поднятые в защите, теперь медленно опускаются. Как его глаза, не отрываясь, смотрят на нее, но не с упреком, не с гневом, не с болью, а с чем-то, что она не может и не хочет называть, потому что это слово, если оно будет произнесено, разрушит в ней то единственное, что сейчас удерживает ее от того, чтобы окончательно потерять контроль. И в этот же момент она замечает движение сбоку. Микаса, быстрая, решительная, рванула к Бертольду - в тот самый момент, когда Джесс кинулась на Райнера. Она видит, как та перерезает Бертольду глотку и он, захлебываясь кровью, падает на холодный бетон. - Бертольд! - слышит Джесс срывающийся, надломленный голос Райнера, и в следующую секунду он уже бежит, сбивая занесшую для нового удара клинок Микасу, не давая ей завершить начатое. Джесс уже не двигается, потому что она понимает, что уже слишком поздно. И когда уже нет возможности что-либо изменить, она, не вполне осознавая, говорит почти беззвучно, едва шевеля губами, так, как говорят не для того, чтобы быть услышанной, а для того, чтобы удержаться еще на мгновение: - Прошу… не надо… Она, конечно, и сама не верит, что он может остановиться, так что в этих словах есть лишь последняя, отчаянная попытка отвести неизбежное, отменить уже принятое решение, вернуть все в ту точку, где еще можно было не делать выбор. Она толком не знает, говорит она это себе или Райнеру, но в этот момент его взгляд - тот самый, в котором она так и не позволила себе распознать до конца знакомое чувство, - меняется едва заметно, почти неуловимо, как если бы что-то в нем откликнулось на этот голос, который, казалось бы, не мог до него дойти. Как ты мог, ублюдок? Вслед за этой мыслью без всякого порядка начинают вспыхивать образы: его лицо, когда он слушал ее рассказ об отце с выражением тяжелого, невыносимого сочувствия, которое теперь кажется не просто ложью, а чем-то липким, чужим; его неуклюжие, неловкие поцелуи перед отбоем, от которых тогда становилось смешно и тепло, а теперь только мерзко; его руки, быстро и уверенно затягивающие ремни УПМ, когда на сборы давали считаные минуты; его голос, его присутствие рядом - этой ночью, днем, всегда, - в каждом движении, в каждом жесте, в каждой мелочи, которую она принимала за искренность. И эти вывернутые наизнанку воспоминания оказываются невыносимее всего, потому что от них невозможно отстраниться: они внутри, они принадлежат ей, и отталкивают сильнее, чем любой внешний ужас. Ее буквально воротит от этих взглядов, от этих прикосновений, от этих слов, которые теперь кажутся не просто ложью, а чем-то оскверненным, испорченным, к чему она сама позволила себе прикоснуться. И все это наваливается разом, одним ударом, за долю секунды, пока они смотрят друг на друга, и в этот же самый момент по его телу начинают пробегать первые, резкие, неестественные всполохи желтых молний. Воздух взрывается, обрушиваясь на нее горячей волной, не давая вдохнуть, сжимая легкие, а сама реальность теряет форму, рассыпаясь на обрывки ощущений, которые невозможно удержать вместе. Взрывная волна отбрасывает ее, заставляя переворачиваться мир вокруг: камень, небо, снова камень, снова пасмурное небо.  И в этом беспорядочном вращении она на мгновение теряет само ощущение себя, словно ее тело перестало принадлежать ей. Тяжелый удар о бетон выбивает воздух из груди, оставляя после себя не столько боль, сколько пустоту, в которой звенит тишина, и лишь спустя мгновение в эту тишину начинает возвращаться звук, сначала приглушенный, как будто издалека, затем все более отчетливый, но уже не имеющий прежнего значения. Она лежит, ощущая как во рту расплывается металический привкус, как тяжелеют веки. И последнее, что она видит - его. А точнее то, чем он стал. Перед ней возвышается тот самый бронированный титан, и все же в том, как он поворачивает голову, как вслед за этим движением медленно смещаются плечи, есть что-то до боли знакомое, что-то, что невозможно спутать, даже если разум отчаянно пытается это отрицать. Райнер. Рядом поднимается заслоняющая свет громадина колосса, но у нее уже нет сил удерживаться в сознании. Джесс закрывает глаза. Последнее, что она чувствует перед тем как шагнуть во тьму, - то, как исчезает опора под спиной. Ее поднимают. Это ощущение пробивается сквозь оглушение сильнее боли, шума или потери ориентации, вызывая мгновенную реакцию, которая возникает раньше мысли и не нуждается в ней. Не смей. Она не успевает понять, кто именно держит ее, не успевает увидеть, не успевает подтвердить очевидную догадку, которая уже складывается на границе сознания, потому что тело уже не подчиняется, пальцы лишь бессильно дергаются, не слушаясь, а попытка вырваться остается не более чем намерением, не переходящим в действие. Но и оно начинает угасать, уступая место той пустоте, в которой уже нет ни усилия, ни протеста, ни даже осознания происходящего, и в тот самый момент, когда последняя нить, связывающая ее с реальностью, обрывается, все исчезает сразу.