Те, кто остались

Она не смогла бы назвать какой-то конкретный день или момент, когда их разговоры перестали быть случайными, а присутствие необязательным; просто в какой-то миг оказалось, что он всегда оказывается рядом: на построении, на тренировке, в те редкие минуты, когда можно перевести дух, и это больше не вызывает ни удивления, ни желания отстраниться. С ним было… спокойно. Он говорил много, иногда слишком, часто говорил нарочито грубо или насмешливо, но за этим Джесс давно уже научилась различать другое: внимательность, которую он старательно прятал, и ту странную, почти упрямую готовность всегда быть рядом, которая не требовала объяснений. Тогда она это считала комплиментом себе. Воспоминание выныривает откуда-то из глубин сознания: ровный шаг, теплый воздух, и его голос рядом, настолько привычный, что его можно было не слушать, не теряя при этом ни смысла, ни спокойствия. Они шли рядом, как шли уже давно, не договариваясь об этом и не замечая, что всегда оказываются вместе, словно подстраиваясь не сознательно, а каким-то более простым, телесным образом. Какой это был год? Кажется, 850?.. Точно, это было в начале третьего года в кадетском корпусе. Райнер что-то говорит, не слишком важно что, скорее продолжая начатый раньше разговор, чем действительно пытаясь что-то доказать, и Джесс слушает вполуха, иногда откликаясь, иногда просто позволяя словам проходить мимо.  - …нет, я понимаю, что нас гоняют не просто так, - произносит он, лениво подбрасывая в ладони мелкий камешек, который поймал где-то по дороге, - но иногда ощущение, что они сами не знают, чем нас еще занять. - Ты жалуешься? - спрашивает она, даже не глядя на него. - Я? - он усмехается. - Никогда. Она тихо и беззлобно фыркает, и этот звук настолько привычен, что Райнер даже не оборачивается. - Тогда не ной, - говорит она. - Я не ною, - возражает Райнер с напускной серьезностью, в которой она давно уже научилась слышать улыбку. - Я анализирую. - Слишком громко для анализа. - Да ты же меня даже не слушала, - возмущенно протягивает он. - Откуда такая уверенность? Она все-таки коротко оглядывается на него с тем самым выражением, которое у нее появлялось, когда он попадал точно в цель. - Я слушала, - отрезает она. - Тогда скажи, о чем я говорил, - он снова ехидно улыбается. - О том, что тебе лень думать, - спокойно отвечает Джесс. Он хмыкает. - Неправда. - Тогда о том, что ты не видишь смысла. - Уже ближе, - признается он. - Но все равно мимо. Так и быть, для особо одаренных повторю: я все еще не понимаю, зачем нас заставляют разбирать это так подробно. Она вздыхает чуть тише, чем обычно, но не раздраженно, а будто набираясь терпения, чтобы объяснить очевидное. - Потому что это не «подробно», - говорит она. - Это просто другой уровень. - Уровень чего?  - Понимания, конечно, - она произносит это так, будто это очевидно. Он косится на нее. - Ну давай, - улыбается Райнер. - Объясни. Лично мне и так очевидно, что если два объекта движутся навстречу друг другу, то ты просто складываешь их скорости. Ни к чему для этого напихивать кучу замудреных задач.  Джесс, не поднимая головы, на мгновение замирает, словно спотыкаясь не о сложность, а о саму постановку вопроса, и затем, чуть помедлив, отвечает: - Это упрощение, - тихо говорит она, - которое работает, пока ты имеешь дело с равномерным движением в одной плоскости, без учета ускорения, сопротивления и… - она на секунду запинается, будто выбирая, стоит ли продолжать, - и без учета того, что в реальности траектории почти никогда не совпадают с идеальными. Он смотрит на нее внимательнее. - А если не упрощать? Она слегка склоняет голову, и в этом движении есть что-то такое, что он уже давно научился узнавать: сейчас она не объясняет, а думает, и если не перебивать, можно услышать куда больше, чем просто ответ. - Тогда ты считаешь не просто скорость сближения, - произносит она медленно, словно разворачивая свою мысль, - а проекцию вектора скорости одного объекта на направление движения другого, и если у тебя есть угол между траекториями, то… - она делает жест рукой, будто чертит в воздухе две сходящиеся линии, - тебе нужно учитывать косинус этого угла, иначе ты получишь число, которое не имеет никакого отношения к реальности. Райнер молчит. Она, не замечая этого молчания, продолжает уже быстрее, как часто бывает с ней, когда какая-то интересующая ее идея захватила ее полностью: - А если добавить ускорение, то все становится еще интереснее, потому что тогда у тебя уже не линейная зависимость, и… - она едва заметно морщится, - и если честно, проще сразу переходить к уравнениям движения, чем пытаться держать это в голове как «простую задачу». Райнер какое-то время удивленно молчит.  - Подожди, - говорит он наконец. Она все-таки поднимает на него взгляд. - Ты сейчас… - он чуть хмурится, пытаясь поймать ускользающую мысль, - ты сейчас это все откуда взяла? Она моргает, будто вопрос застал ее врасплох. - В смысле? - В прямом, - он смотрит на нее, начиная осознавать. - Проекции, углы, какие-то… уравнения. Нам этого не давали. Она уже открывает рот, чтобы ответить, и почти сразу же понимает, что именно собирается сказать. Подробности, пожалуй, лучше опустить. - Это… - она неожиданно даже для себя самой начинает невнятно мямлить и на мгновение отводит взгляд, - мне раньше объясняли. - Раньше? - переспрашивает Райнер, не вкладывая в этот вопрос ни подозрения, ни давления, а только живой, неподдельный интерес, от которого, как ни странно, становится труднее, а не легче. - Тебя кто-то учил? И вот теперь уже она не может сделать вид, что ничего не было. Она пожимает плечами, делая вид, что это не имеет никакого значения.  - Было время. Этого, как ей кажется, должно было хватить, но он смотрит на нее все так же внимательно, будто не отпустит, пока не поймет. Не надо было умничать, идиотка. - Подожди, - говорит он таким довольным тоном, будто вытянул какой-то грязный секрет, - ты хочешь сказать, что ты это все… знала до кадетского корпуса? - Райнер склоняется к ней, будто впервые пытаясь рассмотреть. - Так ты, выходит, еще и образование получила? Она, кажется, уже жалеет, что вообще ответила. Райнер не отводит взгляда, и в нем видна не насмешка и не привычное поддразнивание, а внимательность, к которой она, как ни странно, не готова. - И кто тебя учил? - спрашивает он. Она могла бы отмахнуться или перевести разговор, как делала это уже не раз, когда всплывало то, что к армии она была подготовлена чуть лучше остальных. Но вместо этого, сама не вполне понимая почему, отвечает: - Учитель был. Господин Ларс. Ей кажется, что этого должно быть достаточно, чтобы закрыть тему. - Учитель, - повторяет он, будто пробуя это слово на вкус, и затем усмехается, но уже иначе, без привычной грубоватой легкости. - Ну конечно. Она бросает на него короткий взгляд и было открывает рот, чтобы коротко и резко осадить его, но не успевает. Навстречу им, не разбирая дороги, идет один из курсантов; он задевает ее плечом, не сильно, скорее по неосторожности, чем намеренно, и, остановившись, хмуро произносит: - Смотри, куда идешь. Это происходит слишком быстро, чтобы об этом подумать. Джесс не делает шага ни вперед, ни назад, а просто поднимает голову и смотрит с холодной, собранной угрозой, в которой не было какой-то демонстративности, а лишь спокойная готовность довести любой конфликт до конца. Кадет молча отступает в сторону, отводя глаза, будто это становится единственным возможным решением.  Движение, словно поставленное в тот момент на паузу, возобновляется как ни в чем не бывало. И только когда шаги за спиной окончательно стихают, Райнер негромко усмехается: - Смотри-ка. Она бросает на него короткий, почти раздраженный взгляд. - Что? - Народ перед тобой расступается, - произносит он с ленивой насмешливостью, - Образование есть, манеры… - он чуть наклоняет голову, разглядывая ее, - куда уж тебе в солдаты, ты тут ходишь, как принцесса. Она фыркает уже резче, чем раньше. - Очень смешно, - Джесс медленно поднимает на него голову. - Не путай, - говорит она тихо, но так, что он сразу перестает улыбаться, - я просто не люблю, когда говорят глупости. Райнер смотрит на нее и вдруг смеется, коротко, почти облегченно, будто именно этого и ждал. - Как скажешь, - говорит он и добавляет мягко, вполголоса, - принцесса. Она отвечает ему тем же теплым тоном без цели оскорбить: - Придурок. *** Несмолкаемый гул голосов сперва кажется чем-то посторонним, почти чужим, как если бы он существовал отдельно от нее, но постепенно, с нарастающей настойчивостью, начинает приближаться, сгущаться, пробираться внутрь и, добравшись до сознания, обрушивается на него тяжелой, давящей массой, от которой невозможно ни укрыться, ни отстраниться. Джесс открывает глаза не сразу. Свет режет, слишком яркий для того, чтобы быть настоящим, и ей требуется несколько долгих мгновений, чтобы различить небо, понять положение солнца, уже клонящегося к западу, и вместе с этим пониманием ощутить тревожную, холодную мысль: времени, кажется, прошло слишком много. Она чувствует шероховатый бетон под ладонями, тяжесть в теле и пустоту, в которой нет даже боли, только ее ожидание. Она на стене Роза. Память возвращается резко и целиком. Джесс зажмуривается на секунду, но это не помогает. Последнее, что она помнит - не взрыв, не удар, не падение, а его глаза. И вместе с этим, абсолютно нелепо, как будто всплывая из той же самой глубины, в сознании на мгновение звучит другой голос - теплый, нежный, почти ленивый: Как скажешь… принцесса. Мысль обрывается так резко, будто ее вырвали с корнем. Ей теперь противно это вспоминать. Джесс резко вдыхает, и в тот же миг голова отзывается такой болью, будто по ней без остановки колотят молотом. - Джесс! - до нее доносится голос Армина. - Не торопись! Она поворачивает голову с большим усилием, преодолевая сопротивление собственного тела. - Где… - голос у нее срывается, превращаясь в хрип, - где этот… ублюдок?.. Армин замирает на мгновение. - Аккуратнее, у тебя, наверное, сотрясение… Ты про Райнера? Они сбежали. С Эреном. И Имир. Тебя удалось отбить. Она смотрит на него, слегка морщась. - Что?.. И это уже не вопрос, а попытка удержать смысл, который ускользает после всего, что выдал Армин. Он быстро, сбивчиво, словно боится остановиться, говорит дальше: - Тебя снесло взрывной волной после превращения, ты ударилась и потеряла сознание. Бронированный схватил тебя и Эрена, а колоссальный забрал Имир. Эрен тоже превратился в титана, и чтобы вступить с ним в бой, Райнеру пришлось оставить тебя. Эрен почти победил, но снизу на них упала туша колосса. Райнер и Бертольд сбежали. Многие пострадали. Теперь мы ждем подкрепление и подъемники для лошадей, чтобы отправиться за ними. Она с трудом оборачивается и видит неподвижно лежащих на камне людей, среди которых узнает Микасу и Ханджи. И в этот момент приходит не ужас и не страх, а давящее осознание того, что все это - цепь событий, которую можно было оборвать. - Кто-то… погиб? - спрашивает она тихо. - Да, - так же тихо отвечает Армин. - Бертольд сожрал одного солдата и забрал у него УПМ. Она качает головой, сжимая кулаки.  - Сколько времени я пробыла в отключке? - С того момента, как они сбежали, прошло около пяти часов. Джесс обреченно опускает лицо в ладони и шепчет: - Твою мать… Эти пять часов - не просто время, это расстояние, которое она сама им дала. Это расстояние, которое уже нельзя преодолеть. Она совершенно точно помнит движение своей руки, угол удара, то короткое сопротивление, которое должен был преодолеть клинок, и ту самую долю секунды, в которой все изменилось. Она тогда решила, что клинок сломался. Теперь же Джесс ясно понимает, что ошиблась. Сломался не клинок, а она сама. Она просто не смогла сделать это с ним. Бесхребетная, никчемная идиотка. Ты же должна была его убить. И это ощущение собственного бессилия буквально выкручивает ее, заставляя сжиматься в комок, будто она хочет просто исчезнуть.  - Командующий Эрвин уже получил известие, он на пути к нам, - говорит Армин. Эта новость вызывает странно болезненное смешение чувств: страх перед неизбежным разбором, перед тем, что придется назвать вещи своими именами, и вместе с тем облегчение, потому что теперь ответственность больше не лежит только на ней. Эрвин всегда ей помогал, что бы ни произошло. Но в ее ситуации он бы точно не дрогнул. - Зачем Райнер… - она делает паузу, собирая дыхание, - схватил меня? Армин отводит взгляд. - Я думаю, этому есть абсолютно очевидное объяснение, - он смущенно замолкает. Да, он прав. Есть очевидная, и оттого особенно мерзкая причина. Он хотел забрать ее даже после того, как она отсекла ему руку, как перерезала горло, после того, как ясно, - яснее некуда, - дала понять, на чьей она стороне. А он решил, что эта ее слабость - это согласие, что этой роковой заминкой она дала ему шанс. Ее охватывает отвращение и к нему, и, прежде всего, к самой себе.  - Джесс… Мне жаль, что так вышло… - тихо говорит Армин. - Я знаю, что он тебе дорог… - Не дорог он мне, - огрызается она слишком резко, чтобы это прозвучало как правда. - Теперь - нет. И, произнося это, она понимает, что если бы это действительно было так, ее рука не дрогнула бы. И именно это делает сказанное почти невыносимым. - Вот же… мудак, - выдыхает она сквозь зубы. - Он за это еще поплатится. Мне нужно УПМ. Я буду участвовать в поисково-спасательной миссии. - Джесс, ты получила тяжелую травму… - начинает Армин. - Тебе нужно отдохнуть. - Чушь, - обрывает она и резко поднимается, несмотря на то, что картинка перед глазами тут же раскачивается, а боль вспыхивает с новой силой, но она лишь на мгновение теряет равновесие, после чего выпрямляется упрямо и ожесточенно, словно это единственное, что еще позволяет ей удержаться. - Мне просто нужна вода. Армин, все еще глядя на нее с той осторожной внимательностью, которая выдавала в нем не только товарища, но и человека, уже привыкшего считать наперед последствия чужих решений, молча протягивает ей бурдюк и сухпаек. Джесс принимает их, не сразу понимая, что именно держит в руках, и лишь спустя мгновение, когда пересохшее горло болезненно напоминает о себе, делает несколько жадных глотков, чувствуя, как вода, холодная и чуть горьковатая, проходит внутрь, не принося облегчения, а только подчеркивая тяжесть в голове, будто бы удар все еще продолжается где-то внутри, раз за разом отзываясь тупой, навязчивой болью. И хоть со вчерашнего дня у нее во рту не было ни крошки, есть она не решается, потому, что сама мысль о еде вызывает у нее отвращение; к тому же, она ясно чувствует, что стоит ей проглотить хоть кусок, и тело тут же ответит тошнотой, и тогда ей придется признать то, что она пока упрямо отказывается признавать - собственную беспомощность. - Армин, - хрипло окликает Джесс, с трудом заставляя себя выговорить имя, потому что даже это простое обращение отдается в голове глухой болью. - Вы же… прибыли сюда из Стохесса? Армин печально смотрит на нее, прекрасно понимая, каким будет следующий вопрос, и наконец коротко отвечает: - Да. Джесс тоже уже точно знает ответ на то, о чем она собирается спросить, но все же спрашивает: - Так женская особь - это Энни? Армин отводит глаза и медленно кивает. Он задерживается всего на секунду, но этой секунды достаточно, чтобы ответ стал очевиден еще до того, как он будет произнесен. И, будто подумав, что этого недостаточно, снова произносит короткое: - Да. Джесс тоже кивает почти незаметно, скорее себе, чем ему, как будто ставит последнюю точку в том, что и без того уже давно было написано. И в этом коротком, внешне спокойном движении нет ни удивления, ни настоящего шока, лишь невыносимое ощущение того, как одно за другим рушатся те редкие убеждения, за которые она еще пыталась держаться. Эрвин Смит никогда не ошибается. И если раньше эта мысль давала опору, то теперь она звучит почти как приговор. В течение часа в мир вокруг постепенно возвращается жизнь, и часть солдат приходит в себя. И только когда на краю стены появляется движение, сначала едва различимое, а затем все более отчетливое, Джесс, подняв голову, видит, как к ним приближается подкрепление, и впереди, как всегда прямо, без тени сомнения, едет командующий Эрвин Смит. И в этот момент Джесс вдруг чувствует не только облегчение, хотя и оно, безусловно, есть, но и что-то иное, более тяжелое и острое: стыд, который поднимается изнутри медленно, но неотвратимо, потому что вместе с его появлением возвращается и ясное, холодное, беспощадное осознание. Она не сделала то, что должна была. Когда Эрвин достигает их лагеря, почти сразу раздаются короткие и четкие команды, и все вокруг начинает двигаться быстрее, словно само его присутствие заставляет время ускориться; лейтенант Моблит докладывает, Ханджи требует карту, солдаты суетятся, подготавливая подъемники, и среди этого движения Джесс вдруг чувствует себя лишней потому, что она сама не может найти себе оправдания. Пока для Ханджи ищут карту, Эрвин подходит к Джесс. - Командующий! - она отдает честь, чувствуя, как это движение дается ей с усилием, словно тело еще не до конца принадлежит ей. - Вольно, солдат, - говорит он мягко, подходя ближе, и, наклонившись, кладет руку ей на плечо; в этом жесте есть что-то слишком личное, слишком теплое для того, что она сейчас чувствует к себе самой. - Ты как, Джесси? Этого она не в состоянии выдержать почти физически - не вопроса, а тона, потому что в нем нет ни упрека, ни сомнения, ни даже холодной оценки, на которую она, пожалуй, рассчитывала и которую смогла бы принять как заслуженную; в нем есть забота, и именно это делает все хуже. Потому что она не имеет на нее права. Потому что не сделала ровным счетом ничего, провалявшись без сознания, пока другие рисковали жизнями в бою. Она, не опуская взгляда, но и не в силах смотреть прямо, упрямо фиксирует его где-то за плечом Эрвина, будто бы там, в пустоте, ей будет легче удержаться. - Нормально, - отвечает она, и голос звучит спокойнее, чем она ожидала. - Я тоже пойду. Эта фраза вырывается сама, будто речь идет не о праве, а об очевидности, которую не нужно доказывать, однако он, как и следовало ожидать, не принимает ее слова безоговорочно. - Увы, но я не могу тебе этого позволить, - произносит он все тем же спокойным, почти мягким голосом. - Ты пострадала. Тебе нужен отдых. Натянутая внутри нее до предела нить не выдерживает напряжения. - Но почему?! - она вскидывает голову, и в этом движении уже нет ни сдержанности, ни осторожности. - Мы же уже обсуждали это! Всего лишь пара ушибов! Я должна исправить ошибку! Остальные сделали куда больше и пострадали сильнее! Я сделала недостаточно!.. Она не договаривает, потому что в этот момент слишком ясно понимает: дело не в том, что она сделала недостаточно, а в том, что она сделала все неправильно. - Джесси… - начинает он, и в этом обращении снова звучит та нота, от которой хочется отвернуться. - Твое рвение похвально, но оправдано лишь в том случае, если твое состояние не подвергает опасности твоих товарищей… - Я в порядке! - перебивает она резко, почти грубо, и лишь в следующую секунду, осознав, что перешла грань, заставляет себя выпрямиться и добавляет уже тише, сдержаннее: - Командующий. Теперь она смотрит прямо и не отводит взгляд. В нем есть упрямство, даже вызов, но за ним прячется не желание доказать свою правоту, а отчаянная, почти болезненная необходимость искупить вину, которая чем яснее осознается, тем сильнее давит изнутри. Эрвин выпрямляется. Тот мягкий, почти отеческий свет, который был в его глазах мгновение назад, гаснет, уступая место холодной, собранной внимательности; он смотрит на нее долго, профессионально, изучая реакцию зрачков. - Голова кружится? Тошнота? - Никак нет, сэр, - твердо отвечает Джесс.  - Хорошо, - наконец произносит он. - Тогда бери форму и УПМ с повозок, - Эрвин повышает голос, уже обращаясь ко всем солдатам, кто способен стоять на ногах: - Выдвигаемся через полчаса! Всем быть в боевой готовности! - Есть! - отвечает Джесс вместе с остальными. Пока она облачается в форму, закрепляя ремни, проверяя снаряжение - движения привычные, доведенные до автоматизма, - мысль о произошедшем не уходит, а, напротив, становится яснее, острее, будто бы теперь, когда тело занято делом, разум наконец получает возможность довести до конца то, от чего он прежде пытался уклониться. Она вспоминает не картину боя, не сам удар, а тот единственный момент, в котором все решилось. Она вспоминает его взгляд. Не страх, не ярость, не даже попытку защититься, а что-то иное, слишком знакомое, слишком человеческое, чтобы его можно было проигнорировать. Тогда-то она и позволила себе увидеть в нем не врага, а потому и дрогнула.  Теперь, затягивая последний ремень УПМ, она чувствует, как внутри поднимается холодная, тяжелая решимость, в которой уже нет ни колебаний, ни сомнений, ни попыток что-либо оправдать. Несмотря на то, что командующий Эрвин дает четкий приказ - не сражаться, а спасти Эрена Йегера, - она твердо уверена: если ей еще представится шанс, она уже не ошибется. - Микаса, - обращается Джесс, подтягивая подпругу и одновременно наблюдая за тем, как вокруг них складывается строй, - ты ведь атаковала Райнера, так? Неужели к нему вообще не подступиться? Микаса отвечает не сразу, прокручивая в памяти увиденное, и затем, коротко взглянув на Джесс, произносит: - Он полностью покрыт твердыми пластинами. Клинки о них сразу ломаются. Есть слабые места под коленями и у голеностопов, так что можно подрезать сухожилия. Но, чтобы их разрезать, его нужно сначала обездвижить. И даже тогда - она едва заметно качает головой, - до затылка никак не добраться. - Ясно, - кивает Джесс. Ясности, конечно, в этой информации нет вовсе, а есть только необходимость найти хоть какую-то точку, хоть малейшую возможность, за которую можно будет зацепиться, когда представится шанс. Значит, уязвимости у засранца все же есть. Она лихорадочно размышляет, цепляясь за услышанное, разбивая его на части, перестраивая, снова собирая, и в этом напряженном усилии взгляд ее, застывший где-то в пустоте, становится слишком сосредоточенным и острым, что не укрывается от Армина. - Не надо, Джесс, - слышит она его голос, в котором чувствуется осторожная попытка удержать ее там, где она еще может остановиться. - Атаковать его в лоб - бесполезно. И опасно для основной цели операции. Она медленно переводит на него взгляд исподлобья. - Думаешь, я совсем идиотка? - говорит она тихо, но жестко. - Я прекрасно слышала, что сказал командующий Эрвин. Нарушать приказы я не посмею. Он опускает глаза, смутившись не столько ее словами, сколько тем тоном, которым они сказаны, и уже не находит, что ответить; и эта короткая пауза обрывается резким, далеко разнесшимся голосом. - Построение, приготовиться! - звучит команда Эрвина. - Мы начинаем поисково-спасательную экспедицию по возвращению Эрена Йегера! Вперед! Джесс в седле сжимает поводья и уже чувствует, как под ней напрягается тело лошади, готовой сорваться с места; и когда она пришпоривает ее, та рвется вперед, подчиняясь без остатка, так же, как и сама Джесс сейчас подчиняется той единственной мысли, которая, вытеснив все остальное, звучит в ней ясно и холодно. Райнер Браун ответит за все. Не обязательно сейчас. Но обязательно ответит. *** Бертольд первым поднимает голову, вглядываясь в просвет между кронами. - Сигналы, - говорит он тихо. - Разведкорпус уже здесь. Райнер не отвечает сразу; он смотрит в ту же сторону, но, в отличие от Бертольда, видит не только прорезающие воздух вспышки дыма. Эти сигналы характерны для дистанционного разведотряда. А значит, командующий Эрвин с ними. И если это так, то и она тоже наверняка принимает участие.  - Времени почти не осталось, - наконец произносит он и добавляет, уже с иной, более жесткой определенностью: - Мы заберем Кристу. Если она действительно королевских кровей, то поможет в поиске координаты. Бертольд молча кивает.  - Джесс мы тоже заберем, - твердо говорит Райнер. Бертольд переводит на него взгляд. Это имя повисает в воздухе, резко нарушая ту хрупкую логичность, на которой до этого держался их разговор. Он печально хмурится. - Ты серьезно? Райнер пожимает плечами - жест выходит почти небрежным, но в этой небрежности есть что-то нарочитое. - Она сильная. Справится. - Вот именно, Райнер, - Бертольд не оставляет попыток образумить его. - Твоя подружка - чокнутая, беспощадная стерва. И если бы ей повезло чуть больше, у нее бы получилось тебя прирезать. - Это был шок, - отмахивается Райнер, слишком быстро, чтобы это звучало убедительно. - Она не понимала, что делает. Бертольд смотрит на него дольше, чем обычно, словно уже не в первый раз пытается рассмотреть не товарища, с которым они делят миссию, а человека, чьи слова опять не укладываются в привычную картину. - А ты понимаешь? - спрашивает он наконец. - Кто ты сейчас?.. Райнер стискивает зубы. - Не волнуйся, Бертольд. Я - воин. Я понимаю достаточно. - Тогда ответь, - продолжает Бертольд все тем же ровным тоном, в котором, однако, уже слышится жесткость, - не проще ли оставить все как есть? - он делает короткую паузу, давая словам осесть. - Мы оба знаем, что будет дальше. Даже если мы уйдем, Марли рано или поздно нанесет удар. Здесь… - он едва заметно кивает в сторону, где за линией деревьев на них неумолимо надвигается то, что они пытаются оставить позади, - у нее хотя бы есть шанс умереть быстро. Райнер резко поворачивает голову. - Замолчи. - Я не шучу, - говорит Бертольд, не повышая голоса. - Ты предлагаешь забрать ее туда, где ее сочтут дьявольским отродьем с острова, и ты прекрасно знаешь, чем это закончится. Райнер молчит. - Тебя не станут слушать, - непреклонно продолжает Бертольд. - Ее просто демонстративно убьют на глазах у ликующей толпы. На мгновение между ними воцаряется тяжелая тишина. - Она сильная, - повторяет Райнер, и теперь в его голосе нет ни уверенности, ни раздражения, а только упрямство. - Мы заявим ее как исключительного бойца, выдадим как кандидата в воины. Бертольд едва заметно качает головой и делает шаг ближе. - Все титаны уже распределены, Райнер. Если Имир все же заставят отдать челюсти, то титана заберет Галльярд. Ты и сам прекрасно знаешь, что он костьми ляжет, но воином станет, - он ненадолго замолкает. - Даже если допустить, что ей дадут шанс… на что ты ее обрекаешь? На несколько лет? Ради чего? Райнер не отвечает, и именно это молчание, более красноречивое, чем любые слова, выдает правду. Он не знает. - Ты хочешь забрать ее просто потому, что не можешь оставить, - говорит Бертольд уже почти без упрека, скорее констатируя, чтобы он услышал это со стороны. - Даже если это для нее будет хуже смерти. Райнер медленно поднимает взгляд, и в нем, лишенном прежней твердости, читается та граница, за которой он уже принял решение, но объяснения ему так и не нашел. - Она должна выжить, - произносит он тоном, не терпящим дальнейших споров. Бертольд отворачивается. Он больше не задает вопросов.