Те, кто остались

До Троста разведкорпус добирается глубокой ночью. До самых стен, до самого лазарета Джесс едет рядом с Эрвином, не поступаясь своим местом даже перед офицерами. Все это время она украдкой следит за ним, с нарастающим ужасом замечая, что с каждой минутой он держится в седле все хуже, хотя по-прежнему ни разу не позволяет себе ни одного стона. Когда лошадей останавливают во дворе гарнизонного госпиталя, и к ним выбегают врачи с носилками, командующий хрипло распоряжается первым делом забрать Эрена в полуобморочном состоянии. И его забирают. Забирают и Жана без сознания, с разбитой головой, и Микасу с передавленными ребрами. Пытаются забрать и Джесс. - У вас кровь по всему лицу, - раздраженно говорит пожилой врач, хватая ее за рукав. - Немедленно на осмотр. - Со мной все в порядке, - резко бросает Джесс, выдергивая руку. - Если это сотрясение, то к утру вы уже не… - Я сказала, со мной все в порядке! - она слышит свой голос как будто со стороны - таким он кажется резким и чужим. Взгляд ее прикован только к Эрвину, которого осторожно снимают с лошади. На мгновение ему, кажется, изменяют силы, и он едва не падает, и тогда Джесс, замерев на мгновение от разливающегося внутри ужаса, тут же кидается к нему на помощь. Но Эрвина сразу же обступают врачи, не давая приблизиться к нему. Она видит лишь чужие руки и белые бинты, мгновенно темнеющие от крови, слышит приказы и распоряжения.  - Освободите проход! Двери лазарета захлопываются прежде, чем она успевает сказать хоть слово. И только тогда Джесс вдруг понимает, что у нее трясутся руки, а из глаз, не прекращая, текут слезы. Она остается стоять посреди двора, оглушенная внезапной тишиной, наступившей после многочасового топота копыт, криков и рева титанов, и лишь теперь замечает, что вокруг нее никого не осталось. И тогда на нее обрушивается очередное прозрение. Она уже как-то проговаривала это вслух, но даже не задумалась о том, что на самом деле стояло за этими словами. У меня только два близких человека. И ты - один из них. Оказывается, за эти годы она так и не научилась жить среди людей по-настоящему, потому что все это время рядом неизменно были двое, между которыми и замыкался весь ее мир: сначала - дядя Эрвин, который, сколько она себя помнила, неизменно знал, что делать дальше, и потому рядом с ним даже самые страшные вещи, даже смерть отца, почему-то казались преодолимыми; а затем - Райнер Браун, который каким-то непостижимым образом однажды сумел проломить выстроенную ею стену. Как ты мог? Теперь один исчез за дверьми операционной и балансировал между жизнью и смертью, а второй собственными руками превратил все, что было между ними, в нечто настолько страшное и грязное, что даже думать об этом становилось невыносимо. Как ты мог?  Усталость наваливается на нее не сразу, а медленно, будто исподволь затапливая сознание тяжелой мутной волной; перед глазами то и дело начинает плыть больничный коридор, голоса вокруг звучат приглушенно и странно далеко, а каждый резкий звук болезненно отдается где-то глубоко внутри головы. Она не спит уже третьи сутки.  Джесс все-таки заставляют показаться врачу - ей светят в глаза, ощупывают затылок, приказывают лежать и не двигаться, но она почти тут же вскакивает снова, едва не сорвав перевязку, и возвращается в коридор, потому что оставаться одной в палате оказывается еще хуже, чем ждать под дверью. Она уже плохо понимает, сколько проходит времени. Кажется, несколько раз засыпает прямо сидя на жесткой деревянной скамье у стены, но всякий раз тут же вздрагивает и снова поднимается на ноги; потом начинает бесцельно ходить по узкому коридору, держась рукой за стену всякий раз, когда пол под ногами вдруг начинает едва заметно качаться. Она не помнит, сколько раз за эту ночь ловит на себе раздраженные взгляды медсестер, сколько раз подскакивает, когда открывается дверь, сколько раз ей начинает чудиться знакомый голос за стеной. И все это время в голове ее, глухо и мучительно, бьется одна-единственная мысль, от которой невозможно ни избавиться, ни хотя бы ненадолго отвлечься. Если он умрет, это будет из-за нее. Когда же уже под утро из палаты наконец выходит измученный врач и коротко произносит, что жизни командующего Эрвина больше ничего не угрожает, Джесс сперва даже не понимает смысла этих слов. Она просто смотрит на него несколько секунд, будто язык внезапно стал ей незнаком, потому что сознание, измученное бессонницей и болью, уже не способно так быстро складывать услышанное во что-то осмысленное. - Опасность миновала, - устало повторяет врач. - Теперь все зависит только от того, насколько быстро организм справится с потерей крови. Тогда до нее наконец доходит. Дядя Эрвин жив. В следующее мгновение напряжение, державшее ее все это время, вдруг обрывается так резко, словно внутри лопается натянутая до предела струна. Она делает вдох, пытаясь что-то ответить, но вместо этого внезапно чувствует, как к горлу подкатывает мучительная тошнота, столь сильная, что темнеет в глазах. Кто-то окликает ее, кажется, тот самый врач, но Джесс уже почти ничего не слышит. Она, не разбирая дороги, едва не врезавшись плечом в дверной откос, быстрым, неровным шагом бредет прочь по коридору, машинально цепляясь рукой за стены. Она успевает лишь добраться до выхода во двор госпиталя. Холодный утренний воздух ударяет в лицо, и ее сгибает пополам. Ее рвет долго и мучительно, почти одной желчью, потому что желудок уже давно пуст, а голова после каждого спазма будто раскалывается заново, и боль в затылке становится такой резкой, что из глаз сами собой брызжут слезы. Она сидит на четвереньках, тяжело упираясь ладонями в мокрую от ночной сырости брусчатку, и впервые за все это время наконец по-настоящему чувствует, что последние двое суток превратились лишь в кровь, грязь, трупы и хрустящие кости. Джесс судорожно вдыхает и вытирает рот рукавом куртки, и вдруг с ужасом понимает, что все еще ощущает на себе густой, сладковатый запах крови, пара и внутренностей, от которого теперь невозможно отделаться, сколько ни мойся.    Но она чувствует и еще что-то неуловимо знакомое, от чего прежде всегда становилось спокойно. Запах этот въелся в память за долгие месяцы рядом: он был в совместных караулах, в тесных коридорах, в его плаще, который он однажды набросил ей на плечи во время ночного дождя, в его груди, в которую она когда-то утыкалась лбом, задыхаясь от усталости после тренировок. Как ты мог? На одно страшное мгновение ей кажется, будто Райнер стоит совсем рядом, за спиной, будто сейчас снова положит руку ей на плечо своим привычным, невозможным жестом, так, словно имеет на это право. И от этого осознания ее выворачивает снова. Как ты мог? После очередного спазма ее накрывает сильнейший приступ отвращения к нему, к себе и к собственной памяти, которая все еще хранит подобные вещи. Ее бьет крупная дрожь, и Джесс вдруг кажется, что форма ее весит едва ли меньше тонны и давит на все ее существо, не давая даже продохнуть, что форма эта пропитана не только кровью, потом и пылью, но и этим его мерзким запахом, и тогда она остервенело, путаясь в складках, начинает стаскивать с себя плащ разведкорпуса, а затем, поняв, что запах никуда не делся, сбрасывает и куртку. Как ты мог? Дрожа от утреннего промозглого тумана и собственной слабости, Джесс, едва дыша, в исступлении пытается расстегнуть трясущимися пальцами ремни УПМ. Она путается в пряжках, но продолжает рвать их с такой яростью, словно еще немного, и она начнет сдирать с себя кожу, лишь бы перестать чувствовать на себе его присутствие. Ее прерывает очередной приступ рвоты, от которого перед глазами вспыхивают черные пятна.  Как ты мог? Она едва удерживается на руках, кашляя, задыхаясь от тошноты и слез, и в какое-то мгновение ей становится так мучительно плохо, что впервые за все это время мелькает страшная в своей простоте мысль: лучше бы просто умереть прямо здесь, чем продолжать чувствовать все это. И тогда она понимает, за что сейчас ненавидит Райнера. Не за смерть отца, не за смерть товарищей, не за искалеченного Эрвина, а за то, что сейчас ее тело превратилось в грязную, жалкую оболочку, которая не способна даже просто прекратить блевать.  И где-то на краю остатков мутного сознания Джесс с ужасом понимает, до чего эта ненависть сейчас мелка и эгоистична по сравнению со всем, за что его действительно стоит презирать. И от этого становится еще хуже. Как ты мог? Она снова дергает на себе ремни, и, когда пряжка наконец поддается, они падают на землю с глухим лязгом. Джесс судорожно хватает душащий ее ворот рубашки, но окоченевшие пальцы не слушаются, и тогда она в бессильной ненависти просто начинает рвать пуговицы. В следующее мгновение чьи-то руки резко перехватывают ее запястья жесткой, крепкой, болезненной хваткой, заставляя прекратить эти беспорядочные движения. - Совсем рехнулась? - спрашивает холодный голос. В этом лихорадочном полубреду ей кажется, что она снова слышит Райнера. Джесс вздрагивает всем телом и сразу пытается вырваться. - Пошел ты к черту, - хрипло рычит она, даже не узнавая своего голоса. - Пусти меня! Не прикасайся… Он дергается снова - отчаянно, с бессмысленной яростью человека, доведенного до предела, - но чужие пальцы держат крепко, не позволяя снова пуститься в это исступленное саморазрушение. - Ненавижу… - бессвязно выдыхает она, уже не понимая, говорит она это вслух или только думает, или, быть может, рядом с ней вообще никого нет, - ненавижу… ублюдок… чтоб ты сдох… Хватка на запястьях становится жестче. - А, вот как, - сухо произносит голос. - Тебе, выходит, мозги встряхнуло. Что-то в этом тоне - холодном, резком, совершенно не похожем на Райнера - наконец пробивается сквозь шум в голове. Джесс, тяжело дыша, все-таки поднимает мутный взгляд, и спустя пару мгновений понимает, перед кем именно сидит на коленях в грязи, в крови, с разодранным воротником, воняя рвотой и устроив совершенно позорную истерику. Она резко замирает. Капитан Леви еще несколько секунд смотрит на нее, не отпуская запястий, проверяя, не начнет ли она снова вырываться. Затем его взгляд внимательнее скользит по ее лицу - измазанному засохшей кровью, бледному до синевы, с мокрыми от слез и испарины прядями волос, прилипшими ко лбу, - и явно тоже узнает ее. - А, я тебя помню… Девчушка Эрвина, - произносит он. - Ну, очухалась? Только после этих слов до Джесс наконец в полной мере доходит весь ужас собственного унизительного положения. Ее вдруг охватывает такой мучительный, физический стыд, что на мгновение ей хочется снова провалиться в то мутное полубессознательное забытье, из которого он ее только что выдернул. Она резко пытается хотя бы выпрямить спину и даже делает слабую попытку высвободить запястья, все еще крепко сжатые чужими пальцами, чтобы отдать честь как положено по уставу, однако тело больше не слушается ее так, как слушалось всегда. После приступов внутри осталась одна болезненная пустота, а усталость навалилась с такой тяжестью, словно на спину опустили каменную плиту; все тело ходит ходуном, зубы бесконтрольно стучат друг о друга, и Джесс понимает, что не может это остановить, как ни пытается стиснуть челюсти. - Ка… капитан Леви, - с трудом произносит она, делая судорожные вдохи после каждого слова, - про…стите, я… - Уймись, - велит он, очевидно, имея в виду ее бесполезные усилия соблюсти формальности, и тут же, не тратя времени ни на расспросы, ни на попытки разобраться в происходящем, задает единственный действительно важный для него вопрос: - Что с Эрвином? Джесс мгновенно замирает и продолжает лихорадочно дышать, пытаясь справиться одновременно и с дрожью, и с мутящей слабостью, и со слезами, застилающими глаза. Лишь теперь она начинает различать его лицо отчетливее: осунувшееся после бессонной ночи, хмурое, напряженное; и Джесс вдруг слишком ясно понимает, что все это время капитан Леви ехал сюда, не зная, жив ли Эрвин Смит. - Он потерял руку, - дрожащим голосом рапортует она, - но врач сказал, что жить будет. Капитан несколько секунд молчит, не сводя с нее глаз, затем кивает и отвечает коротко: - Ясно. И только после этого его взгляд медленно скользит вниз - к валяющимся на мокрой земле обвесам УПМ, к сброшенным плащу и куртке разведкорпуса, к разорванному вороту рубашки, а затем вновь с тяжестью возвращается к Джесс. - А ты какого черта творишь? От этого вопроса у нее вдруг снова мучительно сводит желудок. Она жмурится, чувствуя, как по телу проходит новая крупная дрожь, и даже теперь, после всего, ее по-прежнему мутит от одного только воспоминания. По лицу вновь начинают течь слезы. - Мне кажется, что он рядом, - срывающимся шепотом выговаривает она, с трудом проталкивая слова сквозь сжавшееся горло, - что от меня до сих пор им воняет. Думала, если сниму… - Джесс отирает лицо, - то перестанет… Капитан Леви вздыхает коротко, затем расстегивает пиджак и набрасывает ей на плечи поверх мокрой рубашки. Ткань оказывается неожиданно тяжелой, теплой и сухой. - Теперь вонять не будет, - говорит он, - так что прекращай жрать себя заживо. После этих слов ей впервые за всю ночь становится чуть легче дышать; мучительный озноб, до сих пор сотрясавший все тело, уже не кажется таким невыносимым, а тяжелый ком под ребрами начинает понемногу отпускать. Джесс хочется что-нибудь ответить, хотя бы короткое, положенное по уставу «так точно» или даже простую благодарность, однако язык будто перестает слушаться, и она, вцепившись пальцами в лацканы, лишь бессильно стискивает зубы, чувствуя во рту мерзкий привкус желчи и крови. - Когда ты спала в последний раз? - резко спрашивает капитан Леви. Вопрос застает Джесс врасплох. В голове все расплывается, но отчетливо является воспоминание: каменная башня в Утгарде, тусклый свет факелов, и она сама, что дремлет на коленях у… Она с отвращением морщится, будто ее вновь стошнит. - Ясно, - бросает он, поднимаясь. - Ты еще и головой приложилась. Вставай давай, сейчас пойдешь к врачу. Ответ вырывается прежде, чем она успевает его обдумать: - Нет. Джесс сама пугается того, насколько быстро и резко это прозвучало, и тут же поднимает взгляд на капитана. - Нет, - повторяет она более мягко, словно пытаясь сгладить предыдущий ответ, - а вдруг с командующим что-то… - И чем ты собираешься ему помочь? - раздраженно спрашивает капитан. - Слушай сюда, Доусон, - произносит он холодно. - Эрвин отзывался о тебе как об исключительно дисциплинированном солдате, который думает головой, а не задницей. Но я сейчас вижу только полуживую бредящую истеричку, которая пытается содрать с себя шкуру посреди улицы. Каждая фраза бьет Джесс словно пощечина, вновь окуная ее с головой в этот унизительный стыд. В голове мечется куча мыслей, среди которых как-то неоформленно пролетает что-то там про приказы.  - Капитан, я… - начинает было она. - Некогда мне цацкаться с мелюзгой, - перебивает он, - одного сопляка вполне хватает. И прежде чем Джесс успевает снова начать спорить, капитан Леви хватает ее за и без того разодранный ворот рубашки и рывком поднимает на ноги. Мир тут же опасно качается перед глазами, колени предательски подгибаются, и лишь чужая крепкая хватка не дает ей снова рухнуть на мокрый камень. - Либо идешь сама, - сурово сообщает он, разворачивая ее в сторону входа, - либо я тебя волоку туда как мешок картошки. Мне без разницы. Оглушенная своей позорной слабостью и этим детским унижением, которое испытывает человек, внезапно утративший способность самостоятельно стоять на ногах, Джесс все же пытается вывернуться из его хватки, скорее из упрямства, чем действительно надеясь освободиться. Она наконец вспоминает. Приказы не обсуждаются. - Я могу идти сама, капитан, - выговаривает она сквозь зубы, стараясь вернуть голосу хотя бы остатки твердости. - Вот и проверим, - сухо отвечает он, однако ворот не отпускает. Несколько шагов она действительно делает сама, но затем мир вновь начинает тяжело плыть перед глазами. Тусклый свет факелов во дворе превращается в мутные пятна, а в затылке снова начинает пульсировать тупая, вязкая боль, от которой подступает тошнота. Капитан Леви лишь покрепче перехватывает ворот. Они поднимаются по каменным ступеням госпиталя. Внутри почти тихо, лишь где-то в глубине коридоров слышатся приглушенные шаги, скрип дверей да редкие голоса дежурных врачей, говорящих вполголоса, словно они боятся разбудить принесенный вместе с разведкорпусом ужас. Когда капитан затаскивает ее внутрь, один из врачей, тот самый пожилой мужчина, который раньше пытался увести Джесс на осмотр, резко оборачивается и всплескивает руками: - Наконец-то! Я же говорил, что у нее сотрясение! - Еще и нервный срыв вдобавок, - равнодушно бросает капитан. - А она, видимо, решила сдохнуть прямо у вас во дворе.  - В палату ее, быстро, - бросает врач санитару. - И позовите кого-нибудь проверить зрачки. - Со мной все… - начинает Джесс по привычке, но договорить не успевает. Она лишь чувствует, как из-под ног исчезает пол, а затем тело неожиданно становится удивительно легким, словно весь этот ужас последних двух дней отпускает ее разом, а мозг наконец разрешает измученному телу прекратить сопротивляться. На этот раз капитан Леви уже без всяких церемоний перехватывает ее поперек плеч, прежде чем она окончательно потеряет сознание, не давая упасть. Последнее, что она слышит отчетливо, становится его раздраженный голос: - Доигралась. Затем мир сначала распадается на обрывки: голоса, снова свет в глаза, снова чьи-то руки на затылке, снова запах лекарств и спирта.  Что они там хотят нащупать? Но все это остается где-то бесконечно далеко, и ее все же, на удивление медленно и тихо, наконец утягивает за собой беспамятное забытье. Во сне ей снова чудится, будто кто-то сидит рядом, а в ушах отзвуком расплывается низкий, хрипловатый, до боли спокойный голос. Все нормально. Поспи. И даже сквозь беспамятство она хочет потянуться навстречу этому голосу, как тянулась тогда, после атаки Троста, когда Райнер приходил к ней в лазарет с охапкой полевых цветов. Слишком уж часто он говорил так, словно рядом с ним действительно не могло случиться ничего страшного. Но случилось. Джесс открывает глаза и какое-то время лежит неподвижно, уставившись в потолок и не понимая, где находится. Буквально миг она чувствует себя совершенно легко и спокойно, однако затем воспоминания обрушиваются бурной, беспощадной лавиной, все сразу - от Утгарда до истерики во дворе. Она закрывает лицо предплечьем в попытке не допустить слез, и только теперь замечает, что палата ее совершенно пуста. В груди тут же неприятно холодеет. Джесс резко садится, и мир сразу начинает слегка плыть перед глазами. Она зажмуривается, пережидая приступ дурноты, и на этот заставляет себя остановиться, несколько раз медленно вдохнуть, а затем оглядеться внимательнее. На стуле у койки лежит аккуратно сложенный темный пиджак капитана Леви, а рядом - чистая форма разведкорпуса, выстиранная и накрахмаленная, взамен той, которую она ночью изорвала в припадке. И припадок этот Джесс теперь вспоминает с ужасающей отчетливостью. Она медленно закрывает лицо ладонями, чувствуя, как мучительно начинают гореть лицо и шея. Теперь, вспоминая это уже ясной головой, ей хочется только одного - немедленно провалиться сквозь землю и никогда больше не встречаться с капитаном Леви взглядом, тащившем ее за шкирку словно нашкодившего котенка. Однако стыд этот постепенно отступает перед куда более страшным ощущением - перед пустотой палаты и тишиной за дверью, которая с каждой минутой начинает давить на нее все сильнее. Джесс не знает, сколько проспала: несколько часов, полдня, а может быть, и целые сутки; через окно струится ровный серый свет, по которому нельзя понять ни времени, ни погоды. И от этой невозможности хоть за что-то зацепиться тревога внутри лишь разрастается. Она ведь даже не знает, что сейчас с Эрвином. Ночью ей сказали, что он выжил. Но это было до того, как она отключилась. Ведь потом могло случится что угодно. Вдруг…  Самое страшное в ожидании - даже не страх смерти, а неизвестность. Когда ты не можешь ничего сделать: ни помочь, ни защитить, ни хотя бы просто увидеть человека собственными глазами и убедиться, что он все еще жив. И от этого бессилия, от этой вынужденной неподвижности внутри снова начинает медленно подниматься паника, пусть уже не такая оглушающая, как ночью, а тихая, холодная и потому куда более мучительная. Джесс медленно вдыхает носом и понимает, что лежать и ждать чего-то она больше не может. Она осторожно опускает босые ноги на холодный каменный пол, и этот холод слегка отрезвляет голову. Взгляд ее невольно задерживается на аккуратно сложенной форме, однако мысль о том, чтобы сейчас переодеваться, кажется невыносимой. Слишком долго. Джесс выходит в коридор и бредет по прямой, придерживаясь рукой за стену, потому что слабость все еще ощутимо подкашивает ноги, и пытается вспомнить, в какое именно крыло ночью унесли Эрвина. Кажется, левое? Или… Джесс резко останавливается посреди коридора, чувствуя, как сердце снова начинает тяжело колотиться где-то под ребрами. А вдруг опоздала? В этот момент одна из дверей впереди открывается, и в коридор выходит молодой врач с подносом перевязочных инструментов. Увидев Джесс, - босую, бледную, с растрепанными волосами и в одной больничной сорочке, - он сперва удивленно хмурится. - Вы что здесь делаете? Вам нельзя вставать, - произносит он. - У вас сотрясение. Джесс его не слушает. - Командующий Эрвин Смит, - перебивает она так резко, что врач даже замолкает. - Что с ним? Несколько секунд тот смотрит на нее с легким недоумением, будто не сразу понимает, почему этот вопрос звучит так, словно от ответа зависит чья-то жизнь, а затем спокойно отвечает: - С ним все в порядке. Спит после операции. Джесс чувствует, как из тела медленно уходит то страшное внутреннее напряжение, которое держало ее с самого пробуждения. Ноги едва заметно слабеют, и ей приходится сильнее опереться ладонью о стену. Врач тяжело вздыхает: - Вот именно поэтому вам и велели лежать. Джесс машинально открывает рот, собираясь по привычке ответить, что с ней все в порядке, однако наконец и сама осознает, что это было бы откровенной ложью. Она и без врачей чувствует, как сильно дрожат ноги, как ломит затылок после каждого движения и как мутнеет в глазах, стоит только слишком резко повернуть голову. Она молчит, борясь с раздражающим и унизительным ощущением собственной беспомощности. - Мне нужно увидеть командующего, - наконец тихо произносит она как-то по-детски, почти умоляюще. - Хотя бы ненадолго. Врач качает головой. - Нельзя. Сейчас он спит после операции. И, откровенно говоря, вам самой бы не помешало проспать еще часов десять, - говорит он устало. Джесс невольно опускает взгляд. Да, он прав, пожалуй... Ей всегда казалось, будто достаточно просто приказать собственному телу продолжать двигаться, и оно подчинится. Но, видимо, предел все-таки существовал. - Еще несколько часов отдыха, - уже мягче говорит врач. - Потом я вас осмотрю снова. Если состояние улучшится, сможете идти куда хотите. Но сейчас вы выглядите так, будто вас саму только что из могилы выкопали. Джесс морщится от этих слов почти с обидой, однако спорить больше не пытается и лишь коротко кивает. - Скажите хотя бы, сколько сейчас времени, - слабо просит она. Врач бросает беглый взгляд на часы и отвечает: - С того момента, как к нам поступил разведкорпус, прошло часов двенадцать. Выходит, сейчас ранний вечер того же самого дня, который, думалось Джесс, уже успел растянуться на целую вечность. Она проспала немногим больше восьми часов, и ей это кажется совершенно нелепым: после всего случившегося ей представлялось, будто она должна была проваляться без сознания по меньшей мере несколько суток. Оставшуюся часть дня Джесс почти не запоминает. Врачебные осмотры, горькие медикаменты, бесконечная сонливость смешиваются в одно мутное пятно. Ночью она часто просыпается, слышит за дверью шаги и голоса, чувствует запах лекарств, а потом снова проваливается в тяжелую дрему. На следующий день врач наконец разрешает ей вставать и даже коротко сообщает, что, если состояние не ухудшится, к вечеру ее смогут отпустить из госпиталя. Ближе к полудню дверь палаты вновь открывается. Джесс машинально поднимает голову, и тут же чувствует, как внутри все неприятно сжимается. На пороге стоит капитан Леви. Он одет в тот самый костюм, пиджак от которого отдал ей. Она вновь вспоминает все произошедшее во дворе госпиталя и чувствует, как лицо начинает предательски гореть. Джесс тут же пытается подняться с кровати. - Капитан Леви, - начинает она, явно собираясь выполнить приветствие. - Даже не начинай, - раздраженно перебивает он. - Ты уже пыталась изображать примерного солдата, пока блевала мне под ноги. Лежи. Джесс моментально замирает, окончательно заливаясь краской, и покорно опускается на подушку с мыслью, что сейчас предпочтительнее всего было бы умереть от стыда. - Да, сэр… - убито выговаривает она. Он коротко хмыкает, словно эта реакция его вполне устраивает. - Капитан, я… - начинает Джесс. - Если сейчас начнешь извиняться, я уйду, - перебивает он с таким выражением лица, будто сама перспектива этого разговора уже действует ему на нервы. Джесс тут же замолкает. Капитан Леви несколько секунд смотрит в окно, потом коротко произносит: - Эрвин пришел в себя. Она резко поднимает на него глаза, полные облегчения, вдруг осознавая, что все это время она ждала удара, который все же не последовал. - Он хочет тебя видеть, - продолжает капитан и сухо добавляет, явно предупреждая новые попытки вскочить с кровати: - Но сначала тебя осмотрит врач. Если снова не свалишься мордой в пол - выпустят. Джесс опускает взгляд, чувствуя, как стыд возвращается новой волной. - Капитан… насчет вчерашнего… Леви устало вздыхает. - Да плевать мне на вчерашнее. Она удивленно смотрит на него. - Думаешь, ты первая, кого переклинило? - сухо спрашивает он. - После первой вылазки половина новобранцев либо блюет, либо ревет, либо сидит и часами пялится в стену. А иногда все сразу. Большая часть солдат, что сейчас составляет элиту, обмочилась прямо во время первой экспедиции. Ты еще долго протянула. Несколько секунд в палате стоит тишина, в которой Джесс, на удивление, и правда становится легче. Капитан Леви наконец коротко кивает в сторону стула, где по-прежнему лежит аккуратно сложенный темный пиджак. - Вообще-то я за ним пришел. Джесс на мгновение растерянно моргает, не сразу понимая, серьезно он говорит или нет, однако выражение лица капитана остается совершенно невозмутимым. Она поспешно тянется к пиджаку, собираясь подняться и подать его, но капитан Леви забирает его раньше, явно заранее понимая, что она снова попытается вскочить через силу. - Да что ж такое, лежи ты уже, - недовольно бросает он. Джесс послушно замирает. Он коротко поправляет пиджак на сгибе локтя, разворачивается и направляется к двери, и только у самого выхода, не оборачиваясь, негромко добавляет: - Постарайся хотя бы до вечера больше никуда не срываться. Эрвину и без того проблем хватает, - и с этими словами покидает комнату. Джесс еще некоторое время лежит неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь и машинально разглаживая пальцами складки одеяла. После этого короткого разговора с капитаном внутри впервые за последние трое суток становится немного тише. Тот невыносимый, животный ужас, который вчера заставлял ее выворачиваться наизнанку, а затем вскакивать с постели и бродить по коридорам госпиталя босиком, постепенно отступает, оставляя после себя лишь глухую выжженную пустоту. Она дожидается осмотра врача удивительно терпеливо, так что тот даже начинает поглядывать на нее с подозрением, явно ожидая очередной попытки сбежать. Но Джесс больше не спорит. Она позволяет посветить себе в глаза, отвечает на вопросы, терпит неприятную проверку координации и лишь в конце тихо спрашивает: - Теперь я могу идти? Тот тяжело вздыхает, словно уже жалея о собственном решении. - Только без геройства, - предупреждает он. - Знаю я вашего брата. Джесс коротко кивает, и едва за врачом закрывается дверь, как она сразу же тянется к сложенной на стуле форме. Пальцы все еще слушаются плохо, и ей долго и упорно приходится сражаться с пуговицами на рубашке; после долгого лежания тело кажется чужим и удивительно слабым, однако теперь это уже не имеет значения, потому что впервые за все это время между ней и палатой Эрвина больше не остается никаких дверей, врачей, приказов и запретов. Лестничный пролет мгновенно остается позади; с каждым шагом сердце Джесс начинает биться все тяжелее, и к тому моменту, когда она наконец останавливается перед знакомой дверью, ей уже кажется, будто вся та короткая уверенность, которую удалось собрать по кускам за последние часы, снова куда-то исчезает. Она несколько секунд стоит неподвижно, прежде чем все-таки поднимает руку и осторожно стучит. - Командующий Эрвин, мне передали, что вы хотели меня видеть, - говорит она, осторожно заглядывая в проем и делая шаг внутрь. Она замолкает почти сразу. Все то время, пока Джесс лежала в госпитале, ее воображение успело нарисовать десятки возможных картин, одна страшнее другой, однако действительность оказывается хуже именно своей обыденностью. Дядя Эрвин жив. Вот только выглядит он так, словно эта жизнь досталась ему слишком дорогой ценой. Правая рука теперь заканчивается тяжелой перебинтованной культей почти у самого плеча. Всегда безукоризненно собранный, гладко выбритый и будто высеченный из камня своей неизменной выправкой, сейчас он выглядит неожиданно человеческим - осунувшимся, смертельно уставшим, с растрепанными волосами, заросшим трехдневной щетиной, с глубокими тенями под глазами. И все же, несмотря на эту болезненную бледность и явное истощение, взгляд его остается прежним - спокойным и внимательным. - Входи, Джесси, - произносит Эрвин. - Рад тебя видеть. - Как ты себя чувствуешь? - тихо спрашивает она, закрывая за собой дверь. Эрвин едва заметно усмехается. - Полагаю, это я должен задать тебе этот вопрос, - отвечает он. - Мне сказали, что ты потеряла сознание. Она машинально выпрямляется. - Со мной все в порядке, - быстро говорит Джесс. - Оклемалась. Эрвин качает головой. - Джесси, если ты хоть раз послушаешь медиков и предпримешь меры вовремя, не доводя до того, чтобы тебя таскали на руках, никто не сочтет это за слабость, - спокойно проговаривает он, не отрывая взгляд от ее лица. Значит, Эрвин и об этом знает. Она отводит взгляд, чувствуя, как начинают пылать щеки. - Не понимаю, почему мы это обсуждаем, - отрезает она с детской упрямостью. - Я всего лишь ударилась головой, а ты потерял руку. Как ты себя чувствуешь, дядя Эрвин? - повторяет она. Он с легкой улыбкой опускает взгляд на правое плечо, словно только что увидел какое-то досадное недоразумение, которое не замечал до этих пор. - Паршиво, - отвечает он наконец с какой-то неестественной легкостью. - Но я переживу. Главное, что операция прошла успешно, - продолжает он после короткой паузы. - Я хотел поговорить о случившемся на стене. Лейтенант Ханджи уже передала мне рапорт. И прежде всего я хочу, чтобы ты сразу поняла одну вещь: я тебя ни в чем не виню. Никто не винит. Джесс невольно опускает глаза. Эти слова, которых она так боялась и одновременно так ждала услышать, почему-то не приносят облегчения. Наоборот, от них внутри становится только тяжелее. - Дядя Эрвин, мне очень жаль, я… - Ты не смогла остановить врага, - спокойно перебивает он. - Я понимаю. В палате ненадолго воцаряется тишина. За распахнутым окном слышится далекий шум Троста, скрип колес где-то во дворе, чьи-то голоса, и все это почему-то кажется почти невозможным фоном для той беседы, что происходит сейчас. - В разведкорпусе никогда не было предателей, - продолжает Эрвин ровно, без упрека, почти задумчиво. - А тут сразу несколько. И не просто солдат, а людей, с которыми ты делила крышу и еду. Людей, которым доверяла. В такой ситуации решительный удар становится куда сложнее, чем кажется со стороны. Мне очень жаль, Джесси, что тебе пришлось пройти через такой выбор. Я знаю, что для тебя значил… - Ничего для меня никто из них не значил, - поспешно перебивает она, не позволяя Эрвину назвать имени, и добавляет уже спокойнее. - Не больше, чем для остальных.  Эрвин смотрит на нее внимательно и невозмутимо, и от этого взгляда Джесс вдруг становится почти не по себе, потому что в нем нет ни насмешки, ни недоверия, а лишь то взрослое, немного печальное понимание, что человек пытается спорить с собственной болью. Однако вслух эту тему он больше не поднимает. - Насколько мне известно, Эрен тоже не сразу смог сражаться против Энни, - говорит он наконец. - Подобный выбор сложен, но его, увы, тебе пришлось сделать. Я понимаю, что тебе, вероятно, хотелось оставить хотя бы крошечную возможность думать, что все происходящее - ошибка и что еще можно что-то исправить. Он ненадолго замолкает и переводит взгляд куда-то мимо Джесс, словно говорит теперь уже не столько с ней, сколько с собственными мыслями, и произносит: - Но за подобные заблуждения нам почти всегда приходится дорого платить. Джесс чувствует, как в груди снова начинает медленно подниматься знакомое чувство вины. - Все так, я просто… - начинает она. - Не отвечай, Джесси, - мягко прерывает Эрвин. - Вопрос не в том, ошиблась ли ты, - продолжает он уже тише. - Мы, кажется, уже когда-то говорили об этом. Вопрос в том, сможешь ли ты принять последствия собственного выбора и все равно продолжить идти вперед, - он делает короткую паузу. - К сожалению, я не могу сказать тебе, что если бы ты поступила иначе, все сложилось бы по-другому. Никто из нас не знает, какой выбор будет правильным. И сколько за этим выбором скрывается смертей, - пальцы его здоровой руки медленно сжимаются на краю одеяла. - Неспособный ничем пожертвовать ничего не сможет изменить, - произносит Эрвин почти вполголоса, и последние слова звучат так, будто адресованы уже не Джесс, а ему самому. Она медленно опускает голову. Все эти дни Джесс бесконечно прокручивала в памяти тот момент на стене, пытаясь представить, что произошло бы, ударь она раньше, решись она быстрее, сумей переступить через собственные чувства и нажми на клинок чуть сильнее. Она коротко кивает, не поднимая лица, потому что чувствует, как к глазам снова подступают слезы. Несколько секунд Эрвин просто молча смотрит на нее, а затем неожиданно говорит уже более легким тоном: - Я видел тогда, как ты рванулась к Бертольду в тот момент, когда его отвлек Армин. Вы действовали удивительно слаженно. Именно благодаря этому нам удалось вернуть Эрена. Джесс невольно поднимает взгляд. На измученном лице Эрвина появляется едва заметная улыбка. - Я сразу поняла, что у Армина появилась какая-то идея, - тихо объясняет она. - У него в такие моменты все на лице написано. И тогда лучше быть готовым ко всему. - В рапорте этот момент описан довольно скупо, - замечает Эрвин. - Что именно произошло? Джесс, по существу, и сама уже точно не вспомнит цепь тех событий. Она слегка пожимает плечами.  - Армин начал говорить про Энни Леонхарт. Что ее якобы пытают. Бертольд… - Джесс на мгновение запинается, вспоминая его лицо в тот момент. - Он потерял контроль. И тогда я поняла, что другого шанса уже не будет. Эрвин медленно кивает. - Ты молодец, Джесси. Как и Армин. Я доволен тем, что сделал ставку именно на вас, - говорит он тихо. Несколько секунд Джесс молчит, потом вдруг, будто сама не успев остановить себя, выпаливает: - Честно говоря, дядя Эрвин, если бы не твой приказ, я бы кинулась спасать тебя. Он поднимает на нее глаза и мягко улыбается. - Тогда вспомни, что я только что сказал, - отвечает он. - Нам всем приходится чем-то жертвовать. На мое место в любом случае придет кто-то другой. Не сомневаюсь, что это можешь быть и ты. А вот второго шанса получить титана на свою сторону у человечества, вероятно, не будет, - он ненадолго замолкает. - Смерть одного человека никогда не может быть важнее выживания большинства, - затем вдруг снова едва заметно улыбается - устало, но почти тепло. - И все же я рад, что даже в такой ситуации ты не забыла: приказы командования не обсуждаются. Дверь за ее спиной негромко открывается, и Джесс, собиравшаяся что-то ответить, оборачивается на звук. В проеме она вновь видит капитана Леви уже было начинает поднимать руку для приветствия, однако Леви, едва заметив это движение, устало морщится. - А, ты еще здесь, - бросает он с раздражением, за которым даже не слышится настоящей злости. - Вольно. Опять ты за свое. Даже не пытайся. Щеки Джесс мгновенно вспыхивают. Она опускает руку, чувствуя одновременно и унижение, потому что дядя Эрвин, вероятно, в курсе подробностей, и какую-то почти детскую досаду от того, что капитан, кажется, намеренно не дает ей спрятаться за уставом. - Поразительно, Эрвин, до чего ты довел ее своей дрессировкой, - ворчит он, проходя внутрь. - Вижу, ты занят? - Хотел уточнить некоторые подробности рапорта, - отвечает Эрвин и переводит взгляд на племянницу. - Спасибо, что зашла, Джесси. Она коротко кивает и вдруг осознает, насколько ей не хочется уходить. Все эти дни внутри нее копилось слишком многое - страх, злость, боль, растерянность, чувство вины, - и рядом с Эрвином впервые возникло забытое ощущение, похожее на спокойствие, будто весь этот хаос можно хотя бы ненадолго удержать от окончательного распада. Но он явно дает понять, что разговор окончен, а капитан Леви уже занимает место у окна с видом человека, который явно пришел не на минуту. Джесс молча отдает честь, теперь уже совсем коротко, без прежнего рвения, и выходит за дверь. - Мне говорили, что ты просто довел ее до врачей, - произносит Эрвин, переводя взгляд от проема на нового визитера. Леви некоторое время молчит, раздумывая, стоит ли вообще продолжать эту тему, потом устало облокачивается на подоконник. - У нее припадок был прямо во дворе госпиталя, - все же говорит он. - Блевала, пыталась содрать с себя форму - разделась до рубахи, и ее бы сняла, если бы я не остановил. Бредила, что от нее до сих пор кем-то воняет. Последние слова Леви повторяет с откровенным раздражением, будто необходимость пересказывать подобное кажется ему крайне сомнительным жизненным опытом. Эрвин медленно опускает взгляд, и выражение его лица вдруг становится очень усталым. - Вот как, - тихо произносит он. Леви косится на него. - Похоже, ты не особо удивлен. Эрвин некоторое время молчит. - Она слишком привязалась к одному мальчишке в училище, - отвечает он наконец. - Хотя, думаю, сама Джесси предпочла бы никогда этого не признавать. Я не стал вмешиваться, решил, что ей так будет легче. А он оказался одним из титанов. Ее, как видно, это подкосило. Тут есть моя вина - я воспитывал ее практически в изоляции, вот она и выросла слегка наивной. Леви хмыкает, не сводя с Эрвина глаз.  - Поздновато для самосокрушения. Да и для этих любовных драм разведкорпус - место, откровенно сказать, неподходящее. Однако в его голосе уже нет прежнего раздражения, а звучит скорее усталое непонимание чужих чувств, с которыми он никогда не умел обращаться. - Ей все же впервые разбили сердце, - чуть улыбается Эрвин. - Будь снисходительнее.  Леви вновь фыркает: - Да ты вообще видел ее? С такой физиономией долго без поклонников она не останется, найдется и другой болван. У нас нет на это времени. - Прошу тебя, Леви, - произносит Эрвин с мягким укором, - ты все же говоришь о моей племяннице. К тому же, в бою она хороша, и я не намерен списывать со счетов ценные кадры. Капитан усаживается в кресло возле койки и проводит рукой по лицу. - Хороша-то хороша, - мрачно говорит он. - Только с башкой беда. Ей мешает горячность. Сам знаешь, такие долго здесь не живут. Холодность, расчетливость и дисциплинированность куда ценнее. - Последних двух ей не занимать, - резонно возражает Эрвин. - А остальное несложно исправить. Она еще молода и быстро учится. Капитан закатывает глаза и пожимает плечами, признавая бессмысленность текущего обсуждения.  - Как скажешь. После этих слов Леви ненадолго замолкает, затем отворачивается к окну, за которым по брусчатке медленно идут выжившие выпускники 104-го корпуса, слишком тихие для людей своего возраста. Среди них мелькает знакомая рыжая макушка. Леви несколько секунд молча наблюдает за ними, а затем сухо произносит: - Мне ведь теперь нужен новый отряд.