Те, кто остались

События последних дней разворачиваются с такой стремительностью, что временами Джесс кажется, будто привычный ей мир не рушится даже, а просто на глазах выворачивается наизнанку, открывая вдруг свою истинную, до сих пор старательно скрываемую сущность, и оттого особенно отвратительным становится то, с какой легкостью все вокруг продолжает существовать по-прежнему: торговцы по утрам все так же открывают лавки, на улицах Стохесса ругаются извозчики и орут газетчики.  А разведкорпус меж тем объявлен вдруг сборищем мятежников, и командующего Эрвина Смита собираются в ближайшее время вздернуть на виселице как государственного преступника. Вся эта нелепица начинается с допроса схваченных полицейских капитаном Леви и лейтенантом Ханджи, после чего имя Рейссов, до сих пор всплывавшее лишь обрывками слухов и недомолвок, внезапно оказывается в центре происходящего.  Безумный план Эрвина посадить на престол внебрачную дочь Рейсса Хисторию, чудовищный в своей дерзости и потому почти безупречный, наталкивается, однако, на несущественную преграду: несогласие самой Хистории, которая посчитала это бремя неподъемным. В тот вечер, выслушав ее отказ, капитан Леви вдруг резко хватает ее за ворот и одним движением поднимает над полом. Все происходит так быстро, что Саша испуганно вскрикивает, Конни дергается вперед, собираясь вмешаться, а Армин застывает с таким лицом, словно происходящее причиняет ему физическую боль. Даже Микаса, всегда невозмутимая, напряженно следит за капитаном, и только Джесс остается неподвижной. Она стоит у стены, скрестив руки на груди, и внимательно смотрит не столько на капитана Леви, сколько на саму Хисторию: на то, как та бледнеет, как судорожно вцепляется пальцами в его рукав, как в глазах ее проступает настоящий страх. - Мне плевать, чего ты хочешь, - холодно говорит Леви. - Это приказ. Если не нравится - вырывайся и беги. И пока остальные смотрят на происходящее с ужасом и возмущением, Джесс не чувствует ни того, ни другого. Более того, где-то глубоко внутри, в той части себя, которую она раньше, вероятно, постаралась бы задушить еще в зародыше, шевельнулось мрачное, тяжелое согласие. Потому что мир действительно никогда не спрашивал, чего ты хочешь. Он просто ломал, тащил вперед, швырял в грязь, выворачивал наружу все нутро, а потом раз за разом требовал подниматься. И если Хистория действительно должна была стать королевой, то сейчас капитан Леви делал для нее ровно то же самое, что когда-то сделал для самой Джесс Эрвин Смит, не позволив ей спрятаться за страхом, болью или жалостью к себе. То же сделал для нее и сам капитан пару недель назад. За эти недели Джесс вообще начинает замечать в себе вещи, которые прежде испугали бы ее саму, и хуже всего оказывается даже не это, а то равнодушное спокойствие, с которым она теперь принимает их существование. Капитан, тем не менее, выпускает ворот Хистории, и та тяжело падает на пол. Армин и Саша бросаются к ней. - Народ, вы о завтрашнем дне вообще думаете? - мрачно спрашивает капитан, оглядывая отряд. - Думаете, завтра у вас будет что жрать? И что вы опять проснетесь в своей уютной кроватке? Думаете, те люди, которые сегодня рядом, будут рядом и завтра? И в этот момент капитан едва заметно косится в ее сторону, и у Джесс вдруг мелькает подозрение, что речь, возможно, сейчас идет вовсе не о завтрашнем дне и даже не о возможной смерти. Некоторые люди исчезают раньше, чем умирают. Дальше все, как водится, пошло не по плану. Хисторию, все же принявшую приказ, и Эрена действительно похитил столичный отряд, который, вероятно, и перерезал горло сопровождавшему их Димо Ривзу. В убийстве его был обвинен разведкорпус, которому всем личным составом было приказано явиться в военную полицию, а командующий Эрвин был взят под стражу до тех пор, пока не будет доказана его непричастность. Отряд Леви выказал неповиновение, был назван кучкой мятежников и объявлен в розыск.  Джесс не была уверена точно, что командующий действительно пока еще не стоит на эшафоте, но лелеяла надежду, что о такой новости говорилось бы со всех передовиц и доносилось бы из каждого угла. Но люди в городе по большей части были лишь напуганы разгуливающими на свободе головорезами, и потому во всем этом хаосе она лишь упрямством держалась только за одно: пока жив Эрвин, еще ничего не кончено.  Мысль эта, простая и страшная одновременно, за последние дни настолько прочно вросла в сознание, что временами ей казалось, будто именно она одна и удерживает ее от окончательного падения в ту темную, холодную пустоту, что все чаще разрасталась где-то внутри, стоило только на мгновение остаться в тишине. Именно поэтому, когда в отряде Леви, измученном бессонницей, скрывавшемся в проулках Стохесса, начинаются разговоры, подвергающие критике методы капитана, Джесс заранее понимает, что сомнения эти она не разделит. - Я в разбойничью банду не записывался, - хмуро заявляет Жан. - Я просто хотел посвятить свое сердце защите человечества. - Я тоже, - подхватывает Конни, - но похоже, капитан думает, что может нас заставить, как это было с Хисторией. - Точно! - восклицает Саша. - С торговцами он такой обходительный, а ее ни капельки не пожалел! Армин не выдерживает и вскидывает голову:  - Вот только раскола в рядах нам и не хватало! - возмущается он. - Микаса, а ты что думаешь? Та хмуро обводит взглядом товарищей. - Я с самого начала знала, что этот коротышка - псих, - отвечает она. - Но если мы хотим выбраться из этого, надо слушаться его. Так что советую взять себя в руки. - Эй, Джесс, - окликает Жан. - А ты чего молчишь? Все налюбоваться не можешь? Джесс все это время молча стоит у стены, разглядывая листовку с ориентировкой на капитана Леви, которую Жан вытянул на улицах центра. Дешевый типографский портрет кажется настолько нелепым, что ей хочется усмехнуться: человек, изображенный на бумаге, не имеет ничего общего с тем капитаном Леви, которого знает она.   Чуть ниже, уже меньшим портретом, изображена она сама. Джесс долго смотрит на собственное лицо - чужое, плохо прорисованное, с будто нарочно затемненными глазами и слишком резкими тенями, отчего выражение его кажется преступным. Она поднимает глаза на отряд и пожимает плечами. - Нас и раньше убивали люди, - сухо произносит она. - Да ты понимаешь, о чем я! - раздраженно говорит Жан. - Это ведь такие же солдаты, как и мы. Джесс резко вздергивает руку с листовкой.  - Интересно, не находите? - спрашивает она, игнорируя его возмущения. - Сбежало нас человек двадцать, а разыскивают почему-то только капитана Леви и меня. Конни хмурится. - Ну… капитан - понятно…. Да и ты… вроде как не промах… - бормочет он. И тут Джесс впервые за весь разговор усмехается - коротко и как-то неприятно. - Нет, - протягивает она. - В этом случае тут красовалась бы Микаса. Она медленно опускает взгляд обратно на листовку и несколько секунд молчит, сама не особенно желая договаривать то, что и без того очевидно. - Просто столичные решили заодно подчистить все, что связано с командующим Эрвином, - произносит она наконец с презрением то ли к полиции, то ли к себе самой. - Капитана боятся. И правильно делают. А я… - Джесс чуть дергает плечом. - Я просто родственница, - она замолкает ненадолго. - Так что - нет, Жан, - мрачно заканчивает Джесс. - По-моему, я уже не понимаю разницы. Жан несколько секунд хмуро смотрит на нее, а затем вдруг негромко и растерянно произносит: - Слушай… а ты ведь раньше не такая была. Слова как будто вырываются у него - совершенно беззлобно, по-детски прямо, и попадают куда больнее любого упрека. Джесс спокойно смотрит на него.  - Раньше? - переспрашивает она. Он теперь явно жалеет, что вообще открыл рот, потому что сформулировать то, что именно изменилось, он, конечно, не может, да и не хочет. Все они и без того это чувствуют. Джесс действительно становится меньше похожа на саму себя, и это новое в ней - почти неуловимое, но оттого еще более страшное - пугало их куда сильнее открытой злости. Джесс смотрит на него еще пару секунд, а потом ровно отвечает: - Да. Наверное. И от этого спокойного согласия им всем, кажется, становится тяжелее, чем от ее прежней вспыльчивости. - Заканчиваем трепаться, - Джесс снова подает голос. - Пора выдвигаться. Не то упустим катафалк.  Они отслеживают цель аккуратно - Армин ведет телегу, а остальные конвоируют его верхом. Где-то далеко, за переплетением улиц, сухо трещат выстрелы. Звуки короткие, не очередями - совсем не так, как стреляли караульные гарнизона. - Черт, - выругивается Джесс, оборачиваясь. Армин натягивает поводья, и лошади тревожно вскидывают головы. - Леви обнаружили, - говорит он. - Похоже на то, - отвечает Джесс. - Тогда план «Б». Но звуки выстрелов неумолимо приближаются. И почти сразу вслед за этим между домами проносится знакомый силуэт. Капитан Леви вылетает из переулка так стремительно, что Джесс сперва различает только вспышки газа УПМ, а уже потом людей, преследующих его по пятам. Их слишком много. И устройства для маневрирования у них отличаются. - Твою мать! - выдыхает она. - У них на УПМ пистолеты! Привычный мир рушится прямо у нее на глазах. УПМ создавалось для борьбы с титанами. Теперь же его модифицировали для убийства людей. Полицейские движутся иначе, чем разведчики, - тяжелее, грубее, но при этом пугающе точно. Гремят выстрелы. Пули выбивают щепки из стен и мостовой. - Сворачивай с маршрута! - резко бросает Леви Армину, пролетая совсем близко к телеге. - Быстро! Наш план просекли. О катафалке придется забыть. Дальше наверняка поджидает засада. Армин молча дергает поводья. - Конни! Саша! - оглядывается капитан. - Приведете нам лошадей! - Есть! - Жан, останешься в телеге. Будешь отстреливаться. - Есть! - Микаса. Джесс. Капитан Леви оборачивается всего на мгновение, и от этого короткого взгляда у Джесс по спине проходит холод. Он уже знает. Не предполагает, а знает совершенно точно, что она сможет. - В воздух, - отрывисто приказывает Леви. - И не сдерживайтесь. Что-то холодное внутри снова шевельнулось. Это, конечно, не было страхом, но было ледяным спокойствием, с которым этот приказ она приняла.  Приказы не обсуждаются. - Есть, - коротко бросает она. Микаса срывается первой. Джесс отталкивается следом, чувствуя привычный рывок тросов, свист ветра в ушах и страшное облегчение, которое ей всегда приносило это движение, будто вместе с землей под ногами исчезало и все остальное: мысли, сомнения, память. Внизу мелькает телега. Над крышами - полицейские. Джесс быстро считает их - так же, как считала чучела титанов в кадетском корпусе. Впереди трое. По бокам - по одному. Их окружают.  Один из солдат уходит вправо, другой открывает огонь почти вслепую, и в ту же секунду Микаса с нечеловеческой скоростью врезается в женщину, взявшую на прицел Армина. Та срывается с вниз и падает в телегу, вновь наставляя пистолет - на сей раз на Жана. И на одно ослепительно ясное мгновение все вокруг будто замирает: грохот копыт, свист тросов, крики, ветер. Все вдруг отступает куда-то очень далеко, оставляя лишь эту вытянутую руку с оружием и знакомый профиль внизу. Микаса слишком далеко. Армин держит поводья. Жан даже не успевает понять. А Джесс отчетливо осознает: если сейчас она промедлит хотя бы секунду, выбирать потом уже будет некому. Она уходит вниз почти отвесно, газ обжигает бедра. Женщина замечает движение сверху слишком поздно и резко вскидывает голову, но Джесс уже рядом. Клинок ее входит под ребра с неожиданно мягким влажным звуком. Лица солдат из двух разных корпусов оказываются совсем близко друг к другу. Джесс успевает увидеть широко распахнутые глаза - не злые, но ошеломленные, будто та до последнего не верила, что кто-то действительно ударит насмерть. Тело дергается и затем вдруг обмякает всей тяжестью, повисая на клинке. Джесс выдергивает оружие машинально, без усилия, кровь брызжет ей на руку и манжету рубашки. Женщина летит вниз, тело глухо шлепается о мостовую где-то позади телеги, а сама Джесс по инерции проносится дальше между домами, тяжело дыша и чувствуя только бешеный стук собственного сердца. Она не ощущает ни ужаса, ни раскаяния, ни вины, ни даже шока. Лишь шевелится что-то темное, страшное и ужасно похожее на облегчение, будто внутри нее наконец лопнуло что-то, давно натянутое до предела. И, то ли к счастью, то ли к сожалению, какая-то часть ее - вероятно, та самая, которую она в последнее время все чаще замечала в себе, - уже понимала: если она смогла сделать это сейчас, почти не задумываясь, то теперь  сможет и все остальное. ***  К вечеру они укрываются в старом полуразвалившемся сарае где-то на окраине леса, куда не доносятся уже ни городской шум, ни выстрелы, ни топот копыт, и только тогда, когда вокруг наконец оседает эта рваная тишина после погони, Джесс впервые за последние часы начинает чувствовать собственное усталое тело. Сквозь щели в стенах тянет холодом и сыростью. В углу беспокойно фыркают лошади. Конни возится у входа, проверяя, не видно ли света снаружи, Саша перевязывает капитану Леви плечо, а Армин, по-прежнему бледный после случившегося, пытается перевязать содранную ладонь. На опушке дежурит Микаса. Джесс сидит прямо на холодной земле, прислонившись спиной к деревянной балке, и медленно ест из жестяной миски так спокойно, будто день этот ничем особенно не отличается от десятков других. Только на манжетах рубашки темнеет засохшая кровь. Собственная ли, чужая - теперь уже и не разберешь. Жан, все это время сидевший напротив, вдруг негромко произносит: - Ты ее убила сразу. В голосе его не слышно испуга или укора, но он будто до сих пор не может совместить в голове ту девушку, которую знает уже несколько лет, и тот стремительный, нечеловечески точный удар, что несколько часов назад спас ему жизнь. Джесс медленно поднимает на него глаза. - Она целилась в тебя, - отвечает она просто, затем снова опускает взгляд в миску. Жан молчит, однако легче ему, кажется, не становится. - Странно только… - произносит вдруг Джесс спустя несколько секунд. Она хмурится слегка, будто вспоминает какую-то мелочь, не дающую покоя. - Она ведь могла выстрелить раньше, - продолжает она. Армин оборачивается к ней с печальным лицом. - Может… - начинает он осторожно, - может, она просто не хотела стрелять? Джесс ненадолго замирает, моргая, прогоняя эту фразу в голове снова и снова, но, к собственному удивлению, не чувствует почти ничего. Нет ни ужаса от этой мысли, ни раскаяния, ни даже прежней, привычной боли, которая еще совсем недавно наверняка разорвала бы ее изнутри одним только предположением о том, что она могла убить человека, до конца не решившегося нажать на курок. Она долго смотрит куда-то перед собой, а затем спокойно отвечает: - Да, пожалуй. Я тоже так думаю, - и после короткой паузы добавляет: - но если бы я решила это проверить, сейчас, возможно, хоронили бы уже Жана. И погиб бы он зря. Катафалк мы все же упустили. В сарае вновь становится тихо, пока капитан Леви наконец не подает голос. - На поле боя мертвые сомнениями не мучаются, - произносит он сухо, и лицо его подергивается тенями разведенного костра. Джесс медленно переводит взгляд на капитана, и в этот момент ей становится, пожалуй, страшнее всего не от самого убийства и даже не от того темного облегчения, которое она испытала тогда, в воздухе, а от внезапного ледяного осознания того, что слова капитана не дают ей ни успокоения, ни оправдания. Потому что оправдание ей уже не требуется. Капитан Леви внимательно наблюдает за Джесс. Он точно знает, что спокойствие ее уже нельзя списать на шок. Он и сам слишком хорошо помнит этот момент - ту секунду, после которой человек перестает делить убийство на «возможное» и «невозможное». И Джесс, кажется, сама уже это поняла. Эрвин вырастил из нее человека, который всегда идет до конца. А теперь война наконец объяснила ей, что именно это означает. Он почти усмехается про себя. То, к чему эта дорога привела девчонку Эрвина, было лишь вопросом времени. Ночь опускается на округу сырым туманом. Джесс, задумчиво водя пальцем по холодному металлу затвора винтовки, стоит в карауле на опушке их временного пристанища, из которого доносится редкое фырканье лошадей. Усталости она не чувствует. За спиной тихо шуршит трава. - Иди спать, - негромко говорит Жан. - Моя очередь. Джесс оборачивается через плечо. В полутьме лицо его кажется усталым и каким-то непривычно серьезным, как будто за эти пару часов он повзрослел на несколько лет. - Не хочу пока, - отвечает она, снова уставившись на горизонт. - Можешь сам еще поспать.  Он молча садится рядом, привалившись спиной к сосне. Несколько секунд они проводят в тишине, нарушаемой трещанием ночной птицы и ветром, перебирающим макушки деревьев, а потом Жан вдруг произносит: - Я так и не сказал тебе спасибо. Джесс чуть хмурится, действительно не сразу понимая, о чем речь. - За что? Он коротко усмехается себе под нос. - Ну да. Конечно, - в голосе его нет насмешки, только какая-то усталая горечь. - За то, что я сейчас вообще сижу здесь, - говорит он уже прямо. - Я ведь замешкался тогда, и если бы не ты… Он не заканчивает, потому что Джесс обрывает его: - Забудь, - спокойно говорит она. - В этом нет твоей вины. Я бы сделала то же самое при любом раскладе.  И именно эта будничность, ровная, почти равнодушная интонация, с которой она говорит о чужой смерти, вдруг раздражает Жана сильнее любых истерик. Он резко проводит ладонью по затылку, будто пытаясь стряхнуть собственные мысли. - Знаешь… - говорит он быстро. - Раньше ты хоть злилась, перла вперед, хотела что-то исправить. Джесс не оглядывается - караул важнее. И это невыносимо его бесит. - Ты хочешь, чтобы я раскаялась, Жан? - устало спрашивает она. - Этого не будет. Так уж вышло. - И я даже знаю, кого за это благодарить, - язвительно бросает он. На этот раз Джесс едва заметно дергается, как будто все же собираясь наконец повернуться к нему, но все-таки остается неподвижной, продолжая следить за обступившим их лесом. Лишь пальцы ее чуть крепче сжимают ствол. - Жан… - произносит она с предостережением. На этот раз он сам перебивает ее.  - Знаешь, не уверен насчет остальных, - раздраженно выпаливает он, - но лично меня ужасно бесит, что из-за этого ублюдка ты какого-то хрена заранее решила, что от тебя ничего не останется, - и Жан, будто сам смутившись своей несдержанности, резко встает и протягивает руку. - Давай ружье. Смена караула. Джесс так и не оглядывается, отвечая твердо: - Нет, Жан, - говорит она спокойно. - Я еще постою.  Несколько секунд он продолжает стоять рядом с протянутой рукой, все еще ожидая, что она передумает, окликнет его или хотя бы посмотрит. Но Джесс больше не произносит ни слова, только все так же неподвижно вглядывается в темноту впереди. Жан чувствует, как внутри вскипает какая-то бессмысленная злость на нее, на эту ее идиотскую упертость и на проклятого Брауна. Ему вдруг почти хочется силой вырвать у нее винтовку, заставить наконец сорваться, накричать на него, да хоть что-нибудь почувствовать. Но вместо этого Жан только шумно выдыхает сквозь зубы. - Какая же ты дура, - бросает он раздраженно. - Как передумаешь - свистни. Джесс едва заметно кивает, пропуская мимо ушей оскорбление, которое раньше бы она совершенно точно не стерпела - особенно от него. Жан еще несколько секунд стоит рядом, а затем резко разворачивается и уходит обратно к сараю, с какой-то злой обидой пиная по дороге мокрую траву. ***  Караульных из полиции отряд Леви перехватывает ранним утром. Джесс, подобно разбойнику с тракта, приставив клинок к горлу девушки, принимает из ее рук ружье. Парочка оказывается новобранцами из 104-го выпуска, служившими в Стохессе. Форму и УПМ с них снимают тут же.  - Ты, видимо, Доусон? - протягивает рядовая Хитч Дрейс со сцепленными на затылке руками, хищно вглядываясь в лицо Джесс, пока та расстегивает на ней обвесы. - Я тебя по ориентировке узнала. Джесс не останавливается. - Какая неожиданность, - сухо бросает она. Это заставляет нервничать Хитч еще сильнее. - Не знаю, какие у тебя с ним отношения, - продолжает она с нервной усмешкой, - я-то вот своего папашу терпеть не могу. Так что, может, тебя обрадует новость, что командующему Эрвину вчера воздвигли эшафот. А через пару часов должен начаться суд. Пальцы Джесс замирают всего на одно короткое мгновение, которого, возможно, никто, кроме капитана Леви, даже не замечает. Она спокойно поднимает пустые глаза на Хитч, но ничего не отвечает, а затем как ни в чем не бывало расстегивает последнее крепление. - Хитч, заткнись, - тихо велит рядовой Марло Фройденберг. Джесс не слышит его слов. Внутри она перемалывает стремительно складывающуюся цепочку. Если столичные действительно повесят Эрвина Смита, значит все, что разведкорпус делал столько лет - неосознанно, но собственноручно отправлял на смерть за стены неугодных монархии, чтобы кучка трусливых ублюдков наверху и дальше могла спокойно цепляться за свою власть. Значит, все они погибли зря. И отец. И, вероятно, дядя Эрвин.  И в таком случае уже не остается ничего, что Джесс была бы обязана беречь. У нее не останется больше ни одной причины щадить этот мир. *** Высокая трава влажно цепляется за сапоги и рукава. Где-то впереди, за редкими деревьями, темнеет здание штаба первого столичного отряда полиции. Сквозь окна пробивается тусклый желтый свет.  Отряд лежит в зарослях молча. Они добрались сюда благодаря тому, что Жан получил доказательство того, что пленные рядовые Хитч и Марло действительно были готовы перейти на их сторону. Джесс чувствует под ладонями сырую землю и слушает, как рядом едва слышно позвякивают металлические крепления УПМ. Чуть впереди неподвижно замер капитан Леви. Даже сейчас, в полной темноте, от него исходит то собранное, почти хищное спокойствие, которое всегда заставляло остальных невольно затихать. Леви коротко осматривает отряд через плечо. - Работаем быстро, - тихо произносит он. - Убивать только тех, кто оказывает серьезное сопротивление. Остальных - обезвреживать. Нам нужны сведения, а не гора трупов. Микаса молча кивает. Жан бросает быстрый взгляд на Джесс, будто все еще пытаясь понять, в каком состоянии она находится после слов Хитч. Перед глазами у Джесс снова и снова всплывает деревянный эшафот возле суда, веревка, болтающееся в петле тело и толпа. Леви поднимает руку, и в следующую секунду ночь разрывается свистом тросов и шипением газа. Для Джесс все превращается в рваные вспышки: темные коридоры, чьи-то крики, выстрелы. Один из полицейских выскакивает из боковой комнаты слишком резко, Джесс успевает только увидеть направленный ствол. Крюк УПМ с силой врезается ему в плечо раньше, чем он нажимает на курок. Раздается хруст, человека швыряет в стену, и где-то внутри Джесс вспыхивает короткое, злое, почти животное и пугающее удовлетворение. Она даже не смотрит, поднялся ли он после удара, но вот следующий успевает выстрелить. Пуля проходит возле виска, обжигая воздух, и тогда Джесс срывается с цепи. Она разворачивается в воздухе резко, яростно, и клинок коротко входит человеку под ключицу. Тот захлебывается воздухом и кровью и валится назад, а она чувствует только бешено колотящееся сердце и ту мутную горячую пелену, которая часто, бывало, застилала ей глаза в припадках злости. Кто-то кричит: - Сзади! Микаса проносится мимо стремительной темной тенью, кровь брызжет на стену. Коридоры штаба быстро наполняются дымом, криками, звоном стекла, грохотом сапог и металлическим лязгом. Люди столичной полиции мечутся по этажам, уже плохо понимая, где противник, а где свои. А Джесс движется вперед так, будто весь накопившийся внутри ужас, вся злость, весь страх последних недель наконец нашли себе выход - без остановки или хоть какой-то осторожности. Один из полицейских пытается сбежать вниз по лестнице, она выпускает трос, и крюк с мясом вспарывает ему бедро. Мужчина падает, ударяясь лицом о ступени, а Джесс с мрачным удовлетворением слышит его крик. Другой слишком медлит, поднимая пистолет, и этого оказывается достаточно. Джесс помнит только короткое сопротивление чужого тела под клинком, горячую кровь, мгновенно скользнувшую по пальцам, и то, как где-то глубоко внутри поднимается страшная, захлебывающаяся ярость - еще не холодная, не пустая, а живая, отчаянная и почти неотличимая от боли. А потом вдруг наступает тишина, прерываемая стонами раненных. Джесс медленно опускается на пол посреди разгромленного коридора. Где-то рядом капает то ли вода, то ли кровь. Она уже не различает. Под подошвами хрустит стекло. На стенах темнеют следы от пуль и крюков. Воздух густо пахнет порохом, газом УПМ и железом. И только теперь Джесс медленно вдыхает и понимает вдруг, что во время налета ни разу не вспомнила о приказе капитана щадить тех, кто сдавался.