Те, кто остались

Джесс помнила, как разведкорпус вместе с остатками гарнизона спешно двигался к Орвуду, стремясь обогнать титана Рода Рейсса, который должен был достичь стены уже к рассвету. Размеры его настолько превосходили все, что человечеству доводилось видеть прежде, что даже те немногие опытные солдаты, пережившие падение стены Мария и битву за Трост, временами смотрели на медленно ползущее вперед нечто с молчаливым неверием. Она помнила бесконечную эвакуацию жителей, во время которой улицы города наполнялись недовольными людьми, скрипом телег, плачем детей и тяжелым топотом лошадей, а над всем этим довлело ощущение надвигающейся катастрофы. Само сражение сохранилось в памяти похуже. Гораздо отчетливее Джесс могла бы вспомнить холодный блеск собственных клинков или ощущение затянутых до хруста портупей УПМ, чем последовательность происходивших событий, потому что весь тот день превратился для нее в бесконечный вихрь движения, внутри которого не существовало ни начала, ни конца. Она помнила, как раскаленный пар обжигал лицо даже на значительном расстоянии от титана; как его тело развалилось на целые пласты горящей плоти; как гарнизонные орудия безостановочно били по чудовищной голове; как в какой-то момент небо над Орвудом потемнело от дыма настолько, что восходившее солнце стало напоминать тусклый медный диск, едва различимый сквозь завесу копоти. Момент гибели Рода Райса оказался для нее лишен того восторга, который позже охватил почти весь город. Когда Хистория нанесла решающий удар и над Орвудом разнесся оглушительный рев толпы, Джесс испытала не ликование, а лишь спокойное осознание того, что еще одна задача выполнена и что теперь человечество стало на один шаг ближе к возвращению стены Мария. Ее в значительной мере поразил тот факт, что впервые на ее памяти жители внутри стен приветствовали разведкорпус не проклятиями, не страхом и не раздражением, а благодарностью. Люди кричали им вслед слова поддержки, махали руками, улыбались, некоторые даже плакали. Спустя несколько дней Хистория Рейсс была официально коронована как законная Королева Стен, и площадь, на которой состоялась церемония, оказалась заполнена людьми до самого горизонта. Джесс присутствовала там вместе с остальными разведчиками, стоя в строю и наблюдая за происходящим даже с некой гордостью, однако чем дольше продолжалась церемония, тем больше ее не покидало ощущение странной исторической нереальности момента. Потому что еще совсем недавно разведкорпус считали изменниками, командующий Эрвин Смит ожидал казни, а власть принадлежала людям, которые готовы были пожертвовать всем человечеством ради собственного благополучия. И теперь, когда на глазах тысяч людей молодая девушка принимала корону из рук тех самых военных, которых еще недавно преследовали как мятежников, становилось очевидно, насколько стремительно может измениться мир. Однако больше всего Джесс запомнилось даже не это. Среди ликующей толпы, праздничных речей и торжественной музыки она вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгие годы видит перед собой будущее, существующее не в виде красивых слов или недостижимой мечты, а в виде чего-то вполне реального и осязаемого. И пусть Стена Мария все еще оставалась потерянной, проклятый подвал в Сигансине все еще хранил свои тайны, а за стенами по-прежнему бродили титаны. Однако теперь все это казалось не бесконечной бездной, а дорогой, по которой человечество наконец начало двигаться вперед. Именно тогда, стоя среди тысяч людей, праздновавших победу, Джесс впервые позволила себе поверить, что все те люди, чьи лица она до сих пор помнила лучше многих живых, возможно, умирали не напрасно. После коронации Хистории жизнь внутри стен впервые за долгое время приобретает подобие порядка, и хотя слово это по-прежнему звучит как издевка для людей, привыкших измерять время экспедициями, потерями и очередными похоронными процессиями, все же вокруг действительно ощущается какое-то движение вперед, которое уже не приходится выдумывать или вымаливать у судьбы. Подготовка к возвращению стены Мария начинается почти сразу: кузницы работают с рассвета до глубокой ночи, во дворах гарнизонов испытываются новые громовые копья, инженеры укрепляют механизмы, солдаты тренируются до изнеможения. И весь этот непрерывный труд сопровождается странным воодушевлением, какого не бывало прежде среди разведчиков - впервые люди работают не ради того, чтобы просто выжить еще один день, теперь перед ними существует цель, которую можно было увидеть собственными глазами. Поздним вечером штаб почти затихает, и лишь в кабинете командующего Эрвина по-прежнему горит свет, поскольку до начала операции остается все меньше времени, а количество вопросов, требующих решения, будто бы возрастает с каждым днем. Эрвин Смит сидит за столом, просматривая очередные донесения, когда капитан Леви входит без стука и молча кладет перед ним несколько листов. Некоторое время разговор идет исключительно о предстоящей операции, и когда наконец обсуждение подходит к концу, между ними устанавливается та редкая разновидность молчания, которая возникает не от отсутствия тем для разговора, а от того, что оба собеседника уже сказали друг другу все необходимое и теперь лишь невольно оттягивают момент расставания, поскольку прекрасно понимают, что каждый следующий день будет приближать их к битве, исход которой невозможно предсказать даже приблизительно. За окнами штаба давно стемнело, и лишь редкие фонари во дворе размытыми пятнами света ложатся на мостовую. Эрвин некоторое время смотрит туда, словно наблюдая за чем-то, чего на самом деле там нет, после чего неожиданно произносит: - Мне показалось, Джесси немного изменилась. Капитан переводит на него скептический взгляд. - Немного? - хмыкает он. Эрвин отрывается от окна и смотрит в ответ. - Что случилось? - голос его, задавая этот почти будничный вопрос, звучит совершенно спокойно.  Леви слегка выгибает бровь. - Им пришлось людей убивать, - произносит он без малейшего сочувствия, словно речь идет о чем-то совершенно незначительном. - Видел их рожи? Разведкорпус обычно не к такому готовят, - он усмехается. - А вот девчонка твоя не сказать, чтобы сильно расстроилась. Сразу поняла, что выбора нет. Эрвин молчит, ожидая продолжения. Внутри что-то неприятно отдает под ребра, потому что он слишком хорошо знает этот механизм, видел его десятки раз. Сначала человек убеждает себя, что действует ради необходимости, а потом привыкает. А затем эта необходимость становится частью его самого. - Я думал сначала, что шок, - спокойно говорит Леви. - Но потом она как ни в чем не бывало выхлебала свой ужин и пошла дежурить.  Командующий молчит. Эрвин вспоминает, как на пороге дома Лиама Доусона, возвращаясь из очередной вылазки, он встретил заплаканную четырехлетнюю малышку Джесси, которая держала в ладошках мертвого птенца, растерзанного котами, и умоляла хоть как-то ему помочь.  Воспоминание прорывается так внезапно и так неуместно, что Эрвину требуется усилие, чтобы вернуть мысли обратно к разговору. - Помнишь, мы как-то говорили, что ей мешает горячность? - продолжает капитан. - Я тогда было подумал, что из нее наконец вышла эта дурь. А потом мы атаковали штаб первого столичного отряда, - он слегка прищуривается. - Я отдал приказ убивать лишь тех, кто угрожал,  - Леви пожимает плечами. - А в том крыле, которое было отдано ей под зачистку, оказывается, никто не выжил, - он вдруг слегка подается вперед. - И знаешь, тормоза у нее ведь окончательно сорвало, похоже, незадолго до этого налета. Она тогда услышала, что тебя уже ведут башкой в петлю.  Эрвин сидит неподвижно, опустив взгляд на столешницу, и со стороны может показаться, будто услышанное нисколько его не удивляет. Однако на самом деле именно сейчас внутри него сталкиваются две правды, каждая из которых невыносима по-своему. Одна его часть испытывает если не боль, то глубокое и искреннее сожаление при мысли о том, через что пришлось пройти Джесси, чтобы дойти до подобного состояния. А вот другая, значительно старше, куда привычнее и страшнее, успевает сделать вывод, который вызывает у него привычное отвращение к самому себе. Мысль эта появляется мгновенно - так быстро, что он даже не успевает ей воспротивиться. Эрвин слегка усмехается и ловит взгляд капитана Леви, очевидно, превратно истолковавшего его смешок. - Ты чего лыбишься? - спрашивает тот. Командующий вновь переводит взгляд на темноту за окном и задумчиво произносит: - Пока ты рассказывал мне все это, я поймал себя на мысли, что думаю вовсе не о том, что она потеряла часть себя, - он ненадолго замолкает. - Я думал о том, насколько полезным этот козырь окажется при возвращении стены Мария. Все эти годы Эрвин Смит был убежден, что война забирает людей постепенно, что даже самые тяжелые потери оставляют человеку возможность сохранить внутри себя что-то неприкосновенное и что существует некая граница, отделяющая солдата от оружия. Однако сейчас впервые закрадывалось сомнение, что для некоторых людей эту границу можно стереть значительно быстрее, чем ему хотелось бы думать, а потому хуже всего было то, что он слишком хорошо понимал, кто именно помог Джесси приблизиться к этой черте. Потому что именно он - даже не Лиам Доусон, а он, Эрвин Смит, - позволял ей читать рапорты вместо детских книг, отвечал на бесконечные вопросы о внешнем мире, позволял ей смотреть на разведчиков не как на смертников, а как на людей, которым стоит подражать. И все это время он искренне считал, что выполняет обещание. И поскольку малышка Джесси росла умной, упрямой, удивительно стойкой для своего возраста и никогда не просила помощи даже там, где сама могла бы не справиться, ему было слишком легко принимать это за доказательство собственной правоты. Но если задуматься, за прошедшие годы он сделал удивительно мало для того, чтобы уберечь ее от той дороги, по которой сам шел всю жизнь - быть может, потому, что никогда по-настоящему не хотел этого. - Знаешь, Леви, - Эрвин печально улыбается, - дерьмовый из меня вышел опекун. Капитан Леви сухо ухмыляется. - Эрвин, если ты найдешь со всего разведкорпуса хотя бы с десяток солдат, у которых было счастливое детство и все в порядке с башкой, я готов сожрать грязь с сапог.  Эрвин тихо усмехается. - Десяток - это, пожалуй, весьма оптимистичная оценка. - Вот именно, - отвечает Леви. *** Джесс Доусон почти все свободное время проводила на тренировках и дежурствах в штабе разведкорпуса, где с каждым днем становилось все больше работы. Тогда же она и начала замечать изменения в командующем Эрвине. Поначалу ей казалось, что он просто устал - после ареста, переворота, Орвуда и бесконечных совещаний это выглядело вполне естественно, учитывая, что он еще носил на себе признаки измождения после потери руки и избиения в карцере. Однако чем внимательнее она наблюдала, тем сильнее понимала, что дело вовсе не в усталости. Она бы сказала, что он стал спокойнее - даже спокойнее, чем обычно, и особенно ясно это бросалось в глаза, когда до начала операции оставались считанные дни. Джесс заходит в кабинет командующего после короткого стука.  - Командующий Эрвин, - она останавливается в дверях и прижимает кулак к груди. Он поднимает на нее взгляд и слегка улыбается будто бы сам себе. - Капитан Леви был прав, - произносит он. - У тебя маниакальная тяга к уставным формальностям. Раньше я этого не замечал. Входи, Джесси.  Джесс хмыкает, поняв, что ее вызвали сюда не как солдата, и, сделав несколько шагов, опускается на стул напротив. - Как ты, дядя Эрвин? - спрашивает она. Он машинально сжимает правое плечо. - Удивительно, но я хотел спросить тебя о том же, Джесси, - отвечает он, переводя взгляд с культи на племянницу. - Это же не я потеряла руку, - возражает она. - Ты не ответил на мой вопрос. - Рука - это пустяк, - Эрвин замолкает ненадолго, а затем произносит задумчиво. - Когда я только вступил в разведкорпус, мне казалось, что самая страшная часть войны заключается в смерти. Твой отец после первой вылазки сказал, что он боится не гибели.  В глазах у нее при упоминании отца начинает болезненно щипать. Эрвин Смит редко говорил про Лиама Доусона после его гибели. - Он боялся к ней привыкнуть, - продолжает он. - И все же со временем привык. Джесс внимательно смотрит на него, но ничего не отвечает, потому что знает - он еще не закончил. - Как мы потом выяснили, - произносит Эрвин, - смерть обычно оказывается самой простой частью происходящего, - он вновь делает паузу. - Гораздо труднее бывает то, что остается после нее. - Ты говоришь о потерях? - уточняет она. - Нет, - спокойно отвечает Эрвин. - О той самой привычке. В кабинете устанавливается тишина. Он будто ждет, когда слова осядут, а Джесс уже понимает, куда постепенно движется этот разговор, однако прерывать его не собирается. - Знаешь, - продолжает он, - в юности мне казалось, будто человек всегда способен точно определить момент, когда изменился. Мне представлялось, что существуют какие-то рубежи, которые невозможно пересечь незаметно. - А потом оказалось иначе? - спрашивает она наконец. Эрвин качает головой.  - Потом оказалось, что самые важные перемены происходят настолько медленно, что замечаешь их лишь тогда, когда оглядываешься назад, - говорит он. - Иногда проходит несколько лет, прежде чем понимаешь, что стал совершенно другим человеком. Джесс вдруг ловит себя на мысли, что прежде, вероятно, отвела бы взгляд. - Так ты считаешь, что я изменилась? - спокойно спрашивает она. Эрвин легко пожимает плечами. - А ты считаешь иначе? - вкрадчиво произносит он. - Скажи, Джесси, тебя что-нибудь мучает? Она слишком ясно понимает, что имеет в виду Эрвин, но отвечает, не задумываясь. - Лишь моя ошибка на стене Роза, - сухо говорит она. - После этого - ничего, - она молчит немного, а затем произносит с некоторым вызовом: - Но, полагаю, должно было бы? Эрвин в ответ лишь слегка наклоняет голову. - Полагаю, да, - медленно отвечает он. Он произносит эти слова без упрека, без разочарования и даже без той печали, которую, вероятно, ожидал бы услышать любой другой человек на ее месте, однако именно отсутствие осуждения вдруг кажется Джесс гораздо более тяжелым, чем если бы он начал читать ей нотации, потому что она без труда понимала: сейчас он говорит не как командующий, оценивающий своего подчиненного, а как человек, который пытается разобраться в чем-то значительно более сложном и, возможно, неприятном для самого себя. Джесс вздыхает и слегка откидывается на стуле. -  Знаешь, дядя Эрвин, - начинает она. - У тебя же наверняка есть рапорт из Стохесса? Так вот, когда я вогнала той бедолаге клинок под ребра, я поняла, что люди-то умирают одинаково, и нет ни хороших, ни плохих. Эрвин слегка кивнул, будто именно этого и ожидал. - В штабе первого столичного отряда ты руководствовалась именно этим?  Джесс опускает глаза лишь теперь. Ей нечего ответить. Эрвин Смит не настаивает.  - Джесси, - мягко произносит он, - когда ты была маленькой, ты совершенно не умела долго злиться, - он подается вперед к столу, ожидая, что она поднимает голову к нему. - Ты всегда находила людям оправдания, - он делает паузу, ожидая реакции, но не получив ее, произносит уже с нажимом: - И Райнер Браун, полагаю, это тоже заметил. Видишь ли, мне досадно видеть, как эта злость теперь выжигает тебя изнутри.  Услышав имя, Джесс замирает, уставившись на покоившиеся на коленях руки.  - Скажи мне одну вещь, - продолжает Эрвин. - Утверждая, что нет ни хороших, ни плохих, кого ты увидишь перед собой, когда судьба сведет вас в Сигансине, - Райнера Брауна или Бронированного титана? Она наконец поднимает на него глаза, и Эрвин видит в них ровно то, что и ожидал - отсутствие. Прежде бы в них наверняка полыхнул бы недобрый огонек. Но сейчас они были совершенно пусты. - Тогда, на стене, я видела лишь Райнера, - она произносит его имя впервые с того момента, как покинула стену Роза. - А теперь? - уточняет Эрвин. Она вновь едва заметно вздыхает.  - Ты говорил, дядя Эрвин, что я должна принять последствия собственного выбора и с ними двигаться вперед, - отвечает Джесс. - Я так и сделала. Теперь я не вижу разницы между ним и Бронированным, - твердо заканчивает она.  Эрвин чуть заметно опускает взгляд. Разумеется, он помнил этот разговор и, более того, именно такого ответа он когда-то и добивался. Он сам учил ее смотреть на последствия своих решений прямо, не отворачиваясь и не прячась за оправданиями, потому что считал это необходимым условием выживания, и все же теперь, слыша собственные слова из ее уст, он неожиданно ощущает запоздалое сомнение как человек, который лишь спустя годы начинает задумываться о том, насколько осторожно следовало обращаться с теми истинами, которые он когда-то произносил с такой уверенностью. Что-то едва заметно меняется в выражении лица Эрвина. Это не было облегчением или удовлетворением. Он скорее печально осознает, что разговор приближается к неизбежному завершению. Он опускает взгляд на ладонь единственной оставшейся руки и затем вновь смотрит на нее, собирая в голове те слова, которые абсолютно точно необходимо проговорить вслух.  - Если от твоего решения будет зависеть успех операции, - тихо произносит он, - если ты окажешься единственным человеком, который сможет это сделать… скажи мне, Джесси, сможешь ли ты его убить? Он смотрит на нее внимательно и спокойно, словно пытаясь уловить хотя бы малейшее колебание, хотя сам прекрасно понимает, что спрашивает вовсе не затем, чтобы получить утешительный ответ. Джесс выдерживает этот взгляд без труда. Когда-то ей было тяжело смотреть ему в глаза во время серьезных разговоров, потому что всегда казалось, будто он знает о ней больше, чем она сама. Теперь от этого ощущения не осталось и следа. - Да, - спокойно отвечает она. Голос ее звучит пугающе ровно - настолько, что на одно короткое мгновение ему вдруг становится ясно: вопрос, который он задает сейчас, она задавала себе уже много раз и окончательный ответ дала задолго до того, как переступила порог этого кабинета. Однако Эрвин не ведет и бровью. - Ты уверена? - переспрашивает, заглядывая ей в глаза. Джесс медленно моргает, но совершенно не меняется в лице. - Абсолютно, - кивает она и чеканит затем каждое слово. - Я убью Райнера Брауна при любом раскладе. Командующий некоторое время смотрит на нее молча, затем взгляд его невольно скользит по бумагам на столе, на которых он не читает ни единого слова. Почему-то ему вдруг вспоминается совершенно другой вечер, случившийся много лет назад, когда он, вернувшись из очередной вылазки, выслушивал раздраженные жалобы Лиама на то, что его семилетняя дочь снова сбежала из дома к штабу, чтобы встретить разведотряд Эрвина, но по дороге увидела солдат в конюшнях и итоге весь день провела с ними, приставая с вопросами о полетах. Воспоминание было настолько нелепым и неуместным рядом с происходящим сейчас диалогом, что Эрвин почти удивился тому, как отчетливо сохранился в памяти тот разговор, однако больше его удивило, - и удивило неприятно, - другое обстоятельство: он вдруг понял, что не сможет назвать точно тот момент, когда в последний раз видел в ней того ребенка, о котором тогда шла речь. Мысль эта возникла лишь на мгновение и почти сразу исчезла, однако вслед за ней пришло странное ощущение, будто он слишком долго откладывал какой-то важный разговор, полагая, что времени впереди еще достаточно, а теперь неожиданно обнаружил, что говорить уже почти не о чем, потому что ответ, который он только что услышал, не требовал более никаких уточнений или же объяснений. - Что ж, - произносит он наконец, и голос его звучит совершенно спокойно. - Значит, я получил именно тот ответ, на который рассчитывал. Джесс слегка хмурится. - Но? На мгновение в уголках его губ появляется почти незаметная улыбка. - Но, Джесси, - тихо отвечает он, - мне очень жаль, что для этого тебе пришлось повзрослеть именно так. *** К тому моменту, когда окончательно завершаются приготовления и раздаются последние распоряжения, сама операция перестает казаться чем-то неопреленным, существующим лишь на картах, в докладах и бесконечных обсуждениях штаба. Она наступает незаметно, без торжественных речей и без ясности, которую люди почему-то всегда ожидают от событий, способных разделить жизнь на «до» и «после». Солнце постепенно садится за стенами, когда лифты медленно поднимают личный состав разведкорпуса, и Джесс опять с удивлением видит, с каким торжеством провожают солдат. Колонна всадников трогается вперед, покидая последнее безопасное место, которое многие из них когда-либо знали. Джесс едет молча, напряжено уставившись вперед. Впрочем, молчит и весь отряд. Даже Саша, обычно не способная провести и нескольких минут без разговора, теперь лишь изредка поправляла поводья, а Жан, Армин и Конни обменивались редкими короткими фразами, словно каждый из них уже был слишком занят собственными мыслями, чтобы искать спасения в чужом обществе. Над равниной постепенно сгущается ночь, за их спинами остается стена Роза, а впереди ждет Мария. Джесс не ощущает страха - произошло уже слишком многое и слишком многое было потеряно. И теперь она чувствует себя так, словно движется не навстречу неизвестности, а к месту давно назначенной встречи. Время от времени Джесс невольно поднимала взгляд к темной линии горизонта, за которой скрывалась проклятая Сигансина, и каждый раз ловила себя на одной и той же мысли - он не где-то в огромном мире за стенами, не среди бесчисленных врагов человечества. Там находится Райнер Браун. И чем ближе они подъезжают к Марии, тем сильнее это имя начинает существовать отдельно от всех прочих мыслей. Оно вызывает лишь странное ощущение незавершенности, которое сопровождает ее с того самого дня на стене Роза. За прошедшее время она сотни раз мысленно возвращалась к тому его разговору, к тому моменту, когда следовало поднять клинок, и потому теперь уже не могла с уверенностью сказать, что именно сохранилось в памяти - реальные воспоминания или бесконечные попытки их переписать. Однако результат всегда оставался одним и тем же. Какой бы путь ни проделывали ее мысли, они неизменно возвращались к одному выводу. Она не слукавила, отвечая Эрвину, не дала ему того ответа, который он хотел услышать. Она сказала безоговорочную правду. Ночь становится холоднее. В какой-то момент часть пути приходится проделывать пешком, ведя лошадей под уздцы, чтобы не изматывать животных раньше времени, и монотонность этого движения постепенно превращается в особое состояние, при котором тело продолжает идти само, а разум живет отдельно, погруженный в собственные расчеты. Джесс снова и снова перебирает в голове план операции: расположение домов, вероятные позиции противника, маршруты отхода, возможные действия Райнера и Бертольда. И чем дольше она размышляет обо всем этом, тем яснее понимает, что за всеми тактическими схемами, картами и расчетами скрывается одна простая истина. Очень многие из тех людей, которые сейчас идут рядом с ней через ночную равнину, не увидят следующего рассвета. Джесс медленно поднимает взгляд вперед, где среди остальных всадников темнеет силуэт командующего Эрвина. Где-то неподалеку едет капитан Леви. Рядом находятся Армин, Жан, Конни, Саша, Микаса и Эрен. Позади идет добрая сотня воодушевленных после переворота новобранцев. Некоторых из них она знает столько лет, и с удивлением обнаруживает, что уже не может представить свою жизнь отдельно от них. И все же каждый из них сейчас движется к месту, откуда может не вернуться. Так когда-то двигались сотни других. Так когда-то двигался отец. Так когда-то двигались все разведчики, чьи имена теперь остались лишь в отчетах и воспоминаниях. Ветер шелестит высокой травой, ночь медленно течет над равниной, лошади размеренно переступают копытами по земле. И среди всего этого движения, среди бесконечной череды шагов, дыхания, скрипа ремней и приглушенных голосов, одна мысль постепенно вытесняет все остальные. Если кому-то из них суждено погибнуть этой ночью или завтрашним утром, то эта смерть должна иметь смысл. Потому что слишком многие уже заплатили за этот путь, за него заплатил ее отец. Да и сама она успела потерять слишком многое, чтобы позволить этой цене оказаться напрасной. И потому, продолжая идти через темноту навстречу Сигансине, Джесс чувствует лишь решимость встретить свое будущее лицом к лицу, каким бы оно ни оказалось. Когда небо над головой начинает сереть, раздается звучный приказ командующего: - Мы на подходе! Седлать лошадей!