Те, кто остались

Когда Райнер, как и ожидала Джесс, спрыгивает со стены и бросается вслед за Эреном, Джесс не испытывает тревоги. Она не сомневается в силах Йегера, потому что впервые с начала  операции события начинают развиваться именно так, как она предполагала. До самого последнего мгновения любая, даже самая логичная схема оставалась лишь предположением, пусть даже это предположение одобрил командующий Эрвин. Но теперь одна из ценнейших фигур на этой огромной и кровавой шахматной доске сделала именно тот ход, которого от нее ждали. Она соскальзывает со стены почти сразу после того, как оттуда исчезает Бронированный, и, цепляясь тросами за крыши полуразрушенных домов, быстро направляется к своему отряду, ощущая, как вместе с привычным напряжением постепенно возвращается холодное сосредоточение, которое всегда приходило к ней каждый раз, когда хаос начинал складываться в систему. Война, как ни странно, в последние месяцы редко казалась ей хаотичной, она почти всегда подчинялась определенной внутренней логике, и тот, кто успевал разглядеть эту логику раньше остальных, получал возможность хотя бы ненадолго опережать события. Когда Джесс добирается до своей позиции и получает возможность наблюдать за схваткой титанов целиком, она почти сразу ловит себя на неожиданной мысли, что знает происходящее вперед на несколько секунд. Она не сказала бы, что Райнер действовал предсказуемо - постоянные хуки, которые пропускал Эрен, были тому ярким свидетельством. Просто слишком много часов, дней и месяцев она когда-то провела бок о бок с Райнером, постоянно вставая в спарринги на тренировках и споря до хрипоты о более надежном способе атаки. И потому сейчас она видит, что перед ней сражается не гигантское чудовище из брони и мышц, а все тот же кадет Райнер Браун. Она замечает, как он переносит вес корпуса прежде, чем начать выпад, как выбирает угол атаки, как пытается заставить Эрена сместиться туда, куда ему самому было выгодно. И всякий раз, еще до завершения его маневра, она уже знает, что последует дальше, словно перед ней ожил старый учебник: сейчас Райнер попытается навязать захват, затем уйдет в сторону, а потом попробует опрокинуть Эрена через бедро. И действительно, через несколько секунд все происходит именно так. Однако исход рукопашной схватки титанов сейчас интересует ее значительно меньше, чем положение фигур на доске в целом. Эрен давит спереди, отряд Леви медленно занимает фланги, Ханджи со своими людьми подбирается ближе. Сам Райнер уже вынужден все чаще отвлекаться не на атаку, а на поиск возможности избежать окружения. Она едва ухмыляется про себя: враг - пусть пока медленно и неохотно, - но уже начинает отступать. Он еще не признал поражения, но теперь вынужден лишь отвечать на угрозы противника. Такие капканы в шахматах ей нравились куда больше, чем нудные цугцванги - они были значительно агрессивнее, хотя она была готова признать, что не в последнюю очередь из-за этого частенько проигрывала более терпеливому Эрвину. Однако у Райнера теперь просто не оставалось полей. Подготовка могла идти медленно, почти незаметно для того, кто оказался внутри, но сам капкан всегда захлопывался мгновенно и беспощадно. Именно поэтому Джесс не торопится отдавать приказ. Несколько разведчиков из вверенного командующим отряда уже поглядывают на нее вопросительно, ожидая сигнала к атаке, однако она всякий раз едва заметно качает головой. Слишком рано. Ранний удар оставил бы пространство для отхода и возможность исправить позицию, а Джесс не собиралась отдавать ублюдку ни одной клетки. Она продолжает наблюдать за боем с напряженным вниманием, которое со стороны может показаться почти бездействием, хотя на самом деле каждая секунда превращается для нее в непрерывный расчет, где десятки деталей складываются в единую картину быстрее, чем она успевает осознавать сам процесс этого вычисления. Бронированный еще сопротивляется. Более того, можно было даже подумать, что инициатива по-прежнему принадлежит ему, потому что всякий раз, когда Эрен пытается навязать ему выгодную дистанцию, Райнер находит способ вывернуться, уйти из-под захвата или заставить противника сместиться на несколько метров в сторону. Однако Джесс видит не сами движения, а реальную цену им. Каждый новый маневр требует от него все больше времени, новый шаг сокращает пространство, и удар приходится наносить из положения, которое было немного хуже предыдущего. И именно поэтому, когда Бронированный в очередной раз выворачивается из захвата Эрена, но при этом оказывается вынужден развернуть корпус так, чтобы одновременно держать в поле зрения и противника, и отряд Леви, и приближавшихся разведчиков Ханджи, Джесс вдруг буквально кожей чувствует этот форсированный мат. Райнер резко поворачивает голову, пытаясь отследить перемещение очередной группы солдат, и Джесс видит то, чего ждала последние несколько минут - позицию, когда его морда абсолютно беззащитна, и он не в состоянии закрыться бронированными руками или уклониться.  Она даже не замечает, как шагает вперед, как пальцы сами ложатся на спусковой крючок гром-копья. Рядом почти одновременно движется Ханджи. - Сейчас, - тихо подсказывает Джесс. Ханджи, не отрывая взгляда от цели, коротко кивает, и в следующий миг обе срываются с места. Тросы с визгом выстреливают вперед, Сигансина мгновенно превращается в стремительно несущиеся навстречу крыши, клубы пара, обломки камня и огромную фигуру Райнера, который все еще занят Эреном и потому не успевает понять, что происходит за пределами его собственного поля зрения. Джесс заходит справа, Ханджи - слева. И где-то на самой границе сознания ей вдруг вспоминается, как пару лет назад они с Райнером стояли друг против друга на тренировочной площадке кадетского корпуса, где он терпеливо объяснял ей какую-то очередную технику захвата, а она спорила с ним из принципа просто потому, что ей нравилось временами его бесить. Технику она знала и без него. И именно тогда, когда расстояние между ними сокращается настолько, что Джесс уже может различить отдельные трещины на броне, покрывавшей лицо Райнера, когда полет ее, начавшийся несколькими секундами ранее на полуразрушенной крыше, с неизбежностью, которая свойственна всякому правильно рассчитанному удару, приближается к своей развязке, происходит нечто настолько незначительное внешне, что Джесс, пожалуй, и сама могла бы этого не заметить, если бы не была самой себе строжайшим судьей. Палец ее, лежащий на спусковом механизме, едва заметно дрогнул.  Что? Расстояние неумолимо сокращается, и в то же мгновение Джесс с раздражением, почти даже с изумлением ощущает внутри себя то сопротивление, которое уже однажды помешало ей довести необходимое до конца. Почему опять? Мысль эта скорее напоминает своей скоростью вспышку, однако именно потому она и оказывается столь отвратительной. Потому что за все время после раскрытия Райнера она успела возненавидеть почти все из кадетского прошлого: его ложь, его жалость, его бесконечные оправдания, его способность смотреть ей в глаза так, словно он не был тем, кем был. Но больше всего она ненавидела другое - ту часть самой себя, которая почему-то никак не желала умирать окончательно. Ведь разумом она давно уже все решила: Райнер был врагом. Это была догма, не требовавшая в результате ни доказательств, ни новых размышлений. И все же где-то в глубине продолжало существовать нечто совершенно ненужное и потому особенно выводящее из себя: солнечный двор кадетского корпуса, бесконечные тренировки, шахматная доска между ними, его смех, его упрямое желание спорить даже тогда, когда он уже понимал, что проиграл. Почему эта дрянь никак не сдохнет? Впрочем, длится это ощущение ровно столько, сколько требуется сердцу для одного удара - затем исчезает, но не потому, что было побеждено, а потому, что времени на него больше не остается. Перед ней снова была лишь цель, которую следовало уничтожить. Ты же обещала Эрвину. Ты себе обещала, никчемная ты идиотка. И когда они с Ханджи одновременно выходят на нужный угол атаки, когда огромная голова Бронированного титана заполняет собой почти все пространство перед глазами, Джесс уже не испытывает ничего, кроме холодной уверенности. Палец плавно нажимает на спуск, и гром-копье срывается вперед, а Джесс, которой теперь важно лишь быстрее уйти от взрывной волны, успевает заметить короткий металлический блеск на фоне бронированной морды, после чего мир на мгновение исчезает в ослепительной вспышке, настолько яркой, что ей невольно приходится зажмуриться, и все же даже сквозь этот огонь она видит результат.  Взрывы вырывают оба глаза Бронированного титана из его черепа, превращая эту маску, еще секунду назад казавшуюся неуязвимой, пусть и изрядно помятой Эреном, в искореженное месиво раскаленного металла, пара и разлетающихся во все стороны осколков.  Однако времени наблюдать за последствиями почти не остается, потому что бой, представлявшийся ей шахматной партией, внезапно начинает двигаться с удивительной стремительностью. Джесс слышит голос Ханджи, отдающей новый приказ, видит, как разведчики одновременно меняют направление полета, и понимает, что следующий удар должен прийтись туда, куда они с самого начала пытались добраться. Метр в длину, десять сантиметров в ширину. Ты, выходит, тоже кого-то сожрал, ублюдок? Отряд обрушивается на него со всех сторон. Джесс, уходя вверх по дуге, успевает увидеть, как гром-копья одно за другим вонзаются в броню на затылке, и в следующее мгновение над Сигансиной прокатывается новая серия сотрясающх воздух взрывов. Огромная пластина брони выдерживает первый удар, но со второго уже начинает трещать. И наконец, когда очередная детонация раскалывает ее почти посередине, происходит именно то, чего они добивались с самого начала: броня слетает, обнажая мясо на шейном отделе.  Вокруг немедленно поднимаются ликующие крики, но Ханджи не дает отряду расслабиться. - Еще один залп! - слышится ее голос. - Добиваем! И Джесс вновь разворачивается. Разведчики начинают перестраиваться почти одновременно, однако в отряде Леви уже нет прежней слаженности и даже уверенности. - Но… - слышит она замешкавшийся голос Конни. - Ведь Райнер… - сбивчиво подхватывает Саша. И отчего-то именно эти неуверенные фразы вызывают у Джесс вспышку раздражения, непропорционально сильную по сравнению с самой причиной, потому что она вдруг обнаруживает, что сама тоже смотрит. И смотрит не на загривок, а на Райнера. И поняв это, она злится на себя настолько сильно, что даже не пытается понять источник этой исступленной злобы, поскольку некоторые вещи проще задавить сразу, чем позволить им принять законченную форму. - Эй, вы чего?! - возмущается Жан. - Мы ведь были готовы к такому исходу! Джесс приземляется рядом с ними. - Какого черты вы ждете?! - выплевывает она. - Приказы не обсуждаются! Вперед! Едва договорив, она понимает, что обращалась вовсе не к ним - или не только к ним, потому что эта короткая заминка исчезает сразу же после этих слов, будто достаточно было просто произнести их вслух. Логика, которой она доверяла всегда значительно больше собственных чувств, вновь заняла положенное место. Она срывается к туше Бронированного, чувствуя затылком, как следом за ней крышу один за одним покидают Саша, Конни и Жан, издающий воинственный клич. Никто из них, кажется, не замечает, что резкость ее была вызвана вовсе не Конни и не Сашей, они лишь невольно задели ту мысль, существование которой сама Джесс предпочла бы никогда не признавать. На этот раз она летит уже не рядом с Ханджи, а вместе с другими разведчиками, ощущая себя частью огромного механизма, который наконец завершает работу, начатую несколько минут назад. Последнее гром-копье тяжело лежит в руке, ветер свистит в ушах, а загривок Райнера стремительно приближается. И когда нужный угол наконец найден, она нажимает на спуск.  В следующее мгновение десятки зарядов детонируют почти одновременно, огненная вспышка охватывает шею Бронированного титана целиком, и на этот раз взрыв оказывается сокрушительным. Когда пламя начинает оседать, а клубы пара медленно расползаются над развалинами, она наконец видит человеческое тело, показавшееся из титаньей оболочки.  От Райнера мало что осталось. Верхней части головы больше не существует. Череп разрушен вплоть до нижней челюсти. Там, где должно было находиться лицо, виднеется лишь изуродованная масса обожженной плоти.  Радость, прокатившаяся по отряду, кажется поначалу совершенно естественной. Разведчики ликуют, победно вскидывая вверх руки. Но Джесс почему-то не чувствует ничего похожего на облегчение. Она продолжает напряженно смотреть на развороченный загривок, как обычно она пялилась на какую-нибудь задачу, содержащую ошибку, незаметную для всех остальных.  Что-то не так. Это не было интуицией, не было предчувствием, это было совершенно конкретным пониманием ошибки. Она сотни раз за последний месяц видела, как снова и снова превращается Эрен, как человеческое тело становится центром титаньей оболочки, и потому воспоминание о той секунде на стене вдруг отчетливо возвращается: закатившиеся глаза, пустота во взгляде и то мгновение, когда Райнер словно исчез из собственного тела раньше, чем началось превращение. Тогда она не поняла увиденного, но теперь понимала достаточно, чтобы почувствовать растущий холод где-то под ребрами. Эрен никогда не превращался так.  А следовательно, Райнер сделал что-то еще, чего они по-прежнему не понимали. И именно в тот момент, когда эта мысль наконец складывается в законченную форму, огромное искореженное тело Бронированного титана внезапно содрогается. Над Сигансиной раздается такой рев, что у Джесс перехватывает дыхание. Звук этот, напоминающий агонизирующий крик загнанного зверя, оказывается настолько чудовищным по своей силе, что кажется, будто кричит не живое существо, а сама земля под их ногами, и пока остальные разведчики в изумлении оборачиваются к поверженному титану, Джесс уже знает то, что через несколько секунд станет очевидно всем остальным.  Райнер Браун все еще не умер, и у него было опровержение ее идеальной комбинации - скрытый ресурс на другой стороне доски, который она так преступно проглядела. Ответный ход противника не заставил себя ждать. На грохот, донесшийся со стороны внутренних ворот, отряд инстинктивно вскидывает головы. Небо прорезает огромная деревянная бочка, пущенная, очевидно, рукой Звероподобного с неестественной точностью. Она летит прямо на них, описывая высокую дугу, и Джесс, едва заметив этот неуклюжий снаряд, понимает, наконец, что допустила самый роковой и катастрофический зевок, а эта безупречная партия вместе с половиной Сигансины сейчас превратится в пепел. - Надо добить этого мудака, - рычит Джесс, делая резкий шаг вперед, - пока не оклемался! Армин резко хватает ее за предплечье. - Стой, Джесс! - кричит он. - Это же наверняка Бертольд! Надо уходить! Она вырывает руку, и снова делает шаг: - Я успею, - цедит Джесс, и с этими словами ее кидает назад - на этот раз Жан перехватывает ее за капюшон плаща. - Да стой, дура ты упрямая! - орет он. - От тебя тут ничего не останется! Уходим! Она уже собирается бросить ему какое-то оскорбление в ответ и настоять, что она сможет сделать то, что должно, но лейтенант Ханджи командует отступление, и тогда Джесс чувствует, как от бессильной тупой ярости на одно короткое мгновение ей хочется ослушаться приказа. Она видит расстояние и точно знает, что успела бы, потому что цель находится прямо перед ней, но после стольких недель ожидания ей приказывают уйти. Однако через несколько секунд она уже отступает вместе с остальными, наблюдая, как бочка неумолимо снижается тем же курсом. Но тикает секунда за секундой, и по какой-то причине ничего не происходит: ни ослепительной вспышки, ни грохота, ни чудовищного жара. Колоссальный титан не появляется, и с каждым мигом этого странного промедления все сильнее ощущается, что, видимо, не только у Разведкорпуса все пошло не по плану. Джесс, закрепившись на крыше, сверлит взглядом струящийся вверх столб пара через пару кварталов - там, где ей пришлось оставить недобитую тушу. Противник, очевидно, пока отказался от гамбита, не сумев пожертвовать ценной фигурой даже ради гарантированной победы. - План операции остается прежним, - слышит она решительный голос Ханджи. - Отряд Леви под командованием Армина и Джесс защищают Эрена. Задача остальных - расправиться с двумя оборотнями! Между домами на них стремительно движется человеческое тело, в котором Джесс наконец узнает Бертольда и чувствует, как внутри, вместо ожидаемого страха перед силой Колоссального титана, поднимается старое, хорошо знакомое чувство - удушливое, глухое отвращение. Если Райнер в ее глазах еще остается опасным игроком, способным на сильные и жестокие ходы, то его дружок всегда вызывал у нее лишь брезгливость. Молчаливый и безвольный, он был у Райнера вечной тенью с испуганными глазами, что безропотно шла за ним следом. У него никогда не было своего лица и своего голоса. И именно поэтому то, что происходит в следующую секунду, заставляет Джесс стиснуть зубы от ярости. Армин, поравнявшись с Ханджи, восклицает: - Прошу, подождите! Это наш последний шанс на переговоры! Джесс, услышав это, тихо выругивается и кричит ему вслед: - Армин, с кем ты собрался торговаться?! Не за чем тратить на него время! И все же Армин, не слыша ее, уже несется вперед, а Бертольд, вместо того чтобы проигнорировать его, как проигнорировал бы любой здравомыслящий противник посреди сражения, неожиданно останавливается, и это злит Джесс еще сильнее. Происходящее сейчас кажется ей почти нелепым. Армин, получив ожидаемый отказ, снова цепляется за Энни. Джесс слышит эти слова краем сознания и уже заранее знает, каков будет результат, потому что подобный удар должен был попасть точно в цель. После той операции по спасению Эрена она часто вспоминала уловку Армина. Энни была единственным человеком, рядом с которым этот нескладный долговязый парень хоть иногда переставал выглядеть тенью. Именно поэтому первые секунды она даже не смотрит на Бертольда - она уверена, что сейчас увидит боль или хотя бы гнев. Однако когда взгляд ее все-таки останавливается на его лице, она неожиданно понимает, что на нем нет и доли того, что она ожидала увидеть. Бертольд выглядит совершенно спокойным - не так, будто пытается скрыть страх. В этом спокойствии чувствуется завершенность внутреннего решения, словно вся борьба уже состоялась раньше и закончилась не сейчас. Сейчас в нем нет и следа того Бертольда Гувера, который три года существовал где-то на периферии чужих решений, соглашаясь раньше, чем успевал сформулировать собственное мнение, и следуя за Райнером с той покорностью, которую Джесс всегда считала не добродетелью, а разновидностью душевной лени. Бертольд произносит слова, от которых по спине Джесс неожиданно пробегает холодок: - Вы ни в чем не виноваты, но… все равно должны умереть. Дольше тянуть нельзя… Она тут же шепчет Эрену, на чьем плече расположился оставшийся отряд Леви: - Отходим… Надо занять позицию где-то за капитальной стеной. В этот же момент Джесс успевает заметить лишь короткую серебристую вспышку клинков за спиной Бертольда - Микаса заходит сзади. Джесс поначалу даже кажется, что атака удалась, потому что она отсекает Бертольду ухо, однако уже в следующую секунду она видит, как он уходит от удара с неожиданной для своего огромного роста ловкостью, как отбрасывает Микасу резким движением ноги и срывается с места. Все происходит настолько быстро, что Джесс не успевает даже выругаться, она лишь видит, как фигура Бертольда исчезает между домами. А затем окружающий мир буквально разрывается, воздух впереди словно ревтся изнутри, и над Сигансиной рождается вспышка невероятной силы. Она ощущает удар раньше, чем слышит звук. Раскаленный воздух обрушивается на город гигантской невидимой стеной, которая сметает крыши и вырывает балки из домов. Джесс успевает лишь вцепиться в плечо титана Эрена, чувствуя, как взрывная волна пытается отодрать ее от плоти, и в какое-то мгновение ей кажется, что весь город вместе с ней сейчас будет сорван с фундамента и унесен куда-то прочь. Потом приходит первобытный жар, превращающий в огонь сам воздух. Джесс чувствует его даже сквозь одежду, ощущает, как пересыхает горло, как начинает щипать лицо, как легкие отказываются делать полноценный вдох. Когда ударная волна наконец сходит, рев ветра постепенно превращается в глухой рокот, а кружащие вокруг обломки начинают падать на землю, она ошеломленно понимает, что все еще жива. Она медленно поднимает голову и видит его. Над Сигансиной поднимается фигура настолько гигантская, что на протяжении нескольких секунд Джесс упорно отказывается воспринимать ее как живое существо. Сначала ей кажется, будто перед ней выросла новая стена, потом - будто над городом возвышается обнаженный утес из красной плоти и белого пара. Колоссальный титан. Тогда, в Тросте, она не видела его целиком, видела только эту поганую рожу несколько секунд перед тем, как он трусливо исчез. Сейчас же он стоит посреди города, уходя в небо на такую высоту, что крыши домов вокруг него начинают казаться игрушечными, а клубы пара, поднимающиеся от его тела, расползаются над кварталами подобно грозовым облакам. Сухие строчки из рапортов, говорящие о шестидесяти метрах, оказываются совершенно бесполезными, потому что никакие цифры не способны передать ощущение, возникающее тогда, когда над тобой возвышается существо, рядом с которым даже самые высокие стены человечества начинают выглядеть не более значительными, чем садовая ограда возле дома.  Гигантское, чуждое всему человеческому тело Колосса с какой-то тяжелой, ленивой неизбежностью загребает воздух огромными руками, и вслед за этим, точно щепки из-под топора, во все стороны с глухим треском летят охваченные пламенем дома и крыши. В этом страшном зрелище нет ни капли ярости, а лишь бездушное, стихийное разрушение, перед лицом которого человек оказывается ничтожно мал.  Из дымной пороховой завесы, задыхаясь, выныривают Армин и Микаса. Джесс окидывает их тяжелым взглядом, и из ее груди, вместе с удушливой гарью, вырвается хриплый и настойчивый вопрос: - Все целы? Она и сама знает, что вопрос этот напрасен. Ответ читается в их искаженных ужасом лицах и в том, как ошалело, точно очнувшись от тяжелого сна, они оглядываются по сторонам, однако со стороны выглядят вполне невредимыми. - Отряд Ханджи… они были совсем рядом с Бертольдом, - произносит Армин со страшной обреченностью. Джесс до боли тискивает зубы, чувствуя, как, вопреки всему, начинает работать ее холодный и злой рассудок. Положение их, еще несколько минут казавшееся сносным, теперь, очевидно, хуже некуда. - И что теперь?! - восклицает Конни. - Армин! Джесс! На нас идет стена огня! Армин растерянно оборачивается. - Нужно... нужно пробиться к стене, найти командующего и получить дальнейшие указания, - говорит он, точно цепляясь за старый порядок. - А пока... пока план прежний: мы должны измотать его. Джесс поворачивает голову к внутренней стене. Мысль ее, привыкшая искать скрытые пружины в хаосе боя, мгновенно рисует картину целиком: если колосс подтянется туда, к Звероподобному, весь Разведкорпус окажется в безупречной, математически точной западне. - Нет, Армин, - отрезает она. - Если мы допустим Колоссального к стене, то командующий откажется в перекрестной связке. Враг ударит с двух сторон доски. Наши не смогут сделать ни одного хода… Она не успевает закончить - чья-то жесткая рука с силой хватает ее за плечо и дергает назад, разбивая в прах всю логическую нить ее рассуждений. - Да заткнись ты со своими шахматами! - орет Жан. - Джесс, очнись! Какая связка?! Какие ходы?! Твой бред понимает только командующий, но его здесь нет! Там живые люди, там лошади, и нас сейчас всех просто размажут! Говори ты по-человечески! Джесс на секунду замирает, словно ее силой выдернули из безопасного, просчитанного мира клетчатой доски обратно в этот кошмар, где вместо дерева - кровь. Упоминание Эрвина отзывается внутри тупой болью. Колесики в голове со скрипом проворачиваются, заставляя переводить тактические схемы на язык войны и неминуемой смерти. - Если мы пойдем к стене, Бертольд по-любому последует за нами, - с трудом выталкивает она из себя, сбрасывая руку Жана. - И тогда огонь перекинется через стену, а командующий Эрвин, капитан и новобранцы будут зажаты между молотом и наковальней. Армин обреченно кивает, и в его лице больше нет прежней мальчишеской слабости, теперь в нем отражается внезапное понимание той страшной ответственности, которая легла на их плечи. Он смотрит на Джесс долгим, просящим взглядом. - Джесс, - окликает он, - возьми командование на себя… Я думал, что знаю Бертольда - и вот что вышло… Джесс с надрывом выдыхает. Шестеренки в голове лихорадочно крутятся, и мысли теперь способны находить выход только в словах. В эту секунду она вспоминает то, о чем не думала уже много лет: как дядя Эрвин, когда она была маленькой, раскладывал перед ней на столе пожелтевшие штабные карты. Он двигал пальцем по бумаге и, отвечая на ее сбивчивые и беспорядочные вопросы, задаваемые из бесконечного любопытства, размеренно говорил о своих решениях, и Джесс тогда казалось, что от этих разговоров ему будто становилось легче думать, словно облеченные в слова сомнения теряли свою пугающую силу. - Ты прав Армин, - говорит она, не сводя глаз с исполинского силуэта. - Его надо брать измором. Но газа у нас тоже немного. И к стене его подпускать нельзя. А пойдем в лоб - огребем. Будем прятаться - он спалит Сигансину до тла, и мы не получим то, за чем пришли. Теперь уже у нас жесткий цейтн… - она осекается, косясь на Жана, и исправляется со спотыкающейся чуждостью. - Времени на раздумья очень мало. Действовать нужно сейчас. Эрен… попробуй схватить его за ногу. Может, удастся сломать ему опору. Титанья голова послушно кивает. В этом жесте было столько слепой, абсолютной веры в ее приказ, что у Джесс на мгновение перехватывает дыхание. В следующую секунду отряд, до этого живым щитом оседлавший широкую титанью тушу, с резким свистом приводных тросов срывается с места, рассыпаясь по крышам, а земля содрогается  от первого тяжелого шага Эрена, ринувшегося в дым. В этом поступке Джесс не видит ни расчета, ни осторожности, а лишь ярость, которая с самого детства, похоже, была его главным ответом на страх. Она успевает увидеть, как титан врезается в ногу Колосса, обеими руками обхватывает и пытается сдвинуть ее, используя разницу в положении. Колоссальный почти лениво делает движение ногой, которое со стороны выглядит даже не ударом, а каким-то небрежным жестом, похожим на стряхивание приставшего к сапогу насекомого, и тело Эрена, описывая страшную дугу, летит через половину района прямо на стену Мария. Удар оказывается настолько сильным, что даже на расстоянии Джесс слышит грохот столкновения. Эрен не движется. Позиция, которую Джесс только что пыталась спасти, рассыпается на глазах - их главная атакующая фигура выбита с доски одним щелчком. -  Мать твою… - шипит Жан. Страх, готовый сковать остальных, действует на Джесс как удар хлыста. У них больше нет возможности осмысливать потери. - Нет времени! - командует Джесс. - Микаса! Мы отвлечем урода, а ты зайди с тыла! Черные глаза, устремленные на неподвижное тело Эрена у стены, наливаются  опасным, холодным блеском. Она лишь коротко кивает: - Есть! Выбрасывая спасительные тросы в обугленные стропила, Джесс, Жан, Саша и Конни кидаются прямо в лицо приближающейся лавине огня. На протяжении нескольких секунд план для Джесс даже кажется рабочим, и она верит, что вот сейчас гром-копья Микасы поразят затылок Бертольда. Но небо над Сигансиной вновь с грохотом разрывается, а свист выпускаемого пара становится похож на рев тысячи закипающих котлов. Белая, плотная стена раскаленного газа хлещет из титаньего тела, в одно мгновение пожирая все пространство между ними. Поток обжигающего воздуха налетает на Джесс, точно невидимая, твердая стена. Металлические рукояти УПМ в ладонях в секунду накаляются так, что кожа на пальцах шипит, а ремни портупеи, въедавшиеся в плечи, кажутся раскаленными прутьями. Ее швыряет назад. Мир вокруг превращается в сплошную крутящуюся центрифугу из белого дыма, искр и чужого, полного боли крика - это, кажется, кричал Конни, потерявший контроль над приводами. На секунду в ее ослепленном болью сознании мелькнула мысль, что во всем происходящем есть какая-то странная, пугающая неправильность. Этот вихрь не просто сбивал тросы, он лишал их опоры. Взгляд Джесс вновь и вновь возвращается к сорвавшемуся крюку. Из вывороченного мяса не хлестала кровь, плоть не была вывернута силой взрыва. - Армин! - окликает она, поймав наконец опору на крыше. - Это не пар нас отбросил! Армин хмурится, и тогда Джесс продолжает уже быстрее, потому что мысль окончательно оформилась: - Если бы нас просто отталкивал поток воздуха, стальной крюк остался бы закреплен! Сами тросы выдержали бы, а меня бы просто отшвырнуло назад, как на привязи! Но крюки вылетают, потому что им больше не за что держаться! Армин несколько секунд смотрит на титана и резко переводит взгляд обратно. - Плоть исчезает, - продолжает Джесс. - Она становится тоньше при каждом выбросе! Он расплачивается за эту атаку собственным телом! Теперь он тоже это видит. Под воздействием чудовищного жара мышцы Колоссального буквально испаряются слой за слоем, превращаясь в раскаленное облако. На лице Армина появляется то выражение, которое Джесс уже слишком хорошо знает - выражение человека, который увидел решение раньше остальных, и тогда она понимает, что следующая мысль, вероятно, уже пришла ему в голову. *** По ту сторону стены Мария мир сужается до размеров вытянутого, простреливаемого насквозь загона, в котором пахнет не дымом пожарищ, а острым, животным страхом обреченных лошадей и сырой землей, взрытой снарядами. Грохот, доносящийся из Сигансины, здесь кажется далеким, почти чужим. У них была своя, куда более страшная и монотонная реальность. Звероподобный титан не приближается. Он стоит на границе горизонта, точно бездушная осадная машина, и с размеренностью часового механизма методично перемалывает их жизни в труху. Каждое его движение порождает в воздухе один и тот же звук - нарастающий, басовитый свист, похожий на приближение шторма. Секундой позже этот свист рассыпается на сотни мелких, визжащих над головой осколков, и каменный град с хрустом срезает балки домов, крушит черепицу и обрывает крики солдат. Вокруг командующего Эрвина Смита распадается то, что он строил годами - его армия. Новобранцы, совсем еще мальчишки и девчонки, которых пригнали сюда подбадривающими речами о долге, теперь сидят в тени полуразрушенных стен, сжавшись в комочки. Кто-то тихо, навзрыд молится; кто-то судорожно, до крови скребет пальцами землю, пытаясь зарыться в нее поглубже; кого-то рвет. В этих детских глазах, устремленных на него, Эрвин не видит ни ярости, ни готовности к борьбе -  там есть лишь слепая мольба о спасении, обращенная к нему, как к богу.  А он богом не был. В его голове, всегда такой ясной и холодной, сейчас царит страшное гробовое безмолвие. План есть, но его надо принять. Как тактик, он понимает: партия проиграна. Вся геометрия его безупречного плана смята этой грязной, площадной бомбардировкой. Звероподобный лишил их маневра. Он отсек кавалерию, запер их у подножия стены и теперь просто выжидает, пока у Разведкорпуса сдадут нервы. Это был не цейтнот, это был чистый, абсолютный тупик, где любое статичное положение означало смерть от очередного каменного залпа в течение следующих десяти минут. За высокой каменной кладкой небо до сих пор багровеет после чудовищного взрыва Колоссального. Эрвин знает, что эпицентре такого огненного шквала живых не остается. Но вопреки всему, вопреки всей логике войны, в нем впервые в жизни говорит иной, первобытный инстинкт, который он так долго и старательно гасил в себе ради общего блага. Эрвин помнит, что взрыв прогремел не сразу. Джесс просто не могла упустить эту заминку. Она должна была просчитать траекторию бочки, должна была увести отряд. Эрвин не знает, жива ли она сейчас, ранена или погребена под руинами Сигансины, но он чувствует - безумно, иррационально, как чувствуют только самые близкие люди, - что ее сердце все еще бьется по ту сторону стены. И эта слепая вера была единственным, что помогло ему принять окончательное решение. Эрвин Смит, сопровождаемый капитаном Леви, тяжело опускает на ящик у одной из немногочисленных уцелевших кирпичных стен пригорода.  - Я… я так хотел… попасть в тот подвал, - произносит он почти беззвучно голосом обычного измученного человека. - Я думал, что держался все это время лишь потому, что верил: когда-нибудь этот день настанет, и я… исполню отцовскую мечту.  Он на мгновение умолкает, прислушиваясь к свисту далекого снаряда, но даже не вздрагивает. Мысли его сейчас блуждают далеко за стенами. Новобранцы разрываются воплями ужаса. - Сколько раз моя жизнь висела на волоске… Я и сам порой думал: уж лучше умереть. Знаешь, Леви… после переворота, когда меня освободили из-под ареста, главнокомандующий Заклай сказал, что я такой же, как и он… что моя жизнь мне дороже прочих.  Эрвин горько усмехается, и эта улыбка на его бледном лице выглядит страшнее слез. - Тогда я промолчал, потому что в глубине души боялся, что старик прав, - Эрвин склоняет голову. - Но теперь… теперь, когда доска пуста и прятаться больше не за что, я знаю, что он ошибся. Есть одна жизнь, Леви. Одна- единственная жизнь, за которую я без колебаний, прямо сейчас отдам свою.  Он медленно поднимает голову, и его глаза встречаются со взглядом капитана. Разум, измученный невыносимым выбором, словно раздвигает границы полуразрушенного двора. Там, в колышущемся мареве поднятой камнями пыли, он отчетливо видит их всех. Это были те, кого он сознательно, шаг за шагом, отправлял на смерть ради своей великой и эгоистичной мечты о подвале. Они стояли молча, плотными, призрачными рядами - его бывшие товарищи, командиры отрядов, новобранцы, чьи кости давно сгнили за стенами. И посреди этого безмолвного войска, прямо перед ним, стоит Лиам Доусон, который смотрит на него спокойно, без упрека, словно ждет выполнения старой клятвы. Броня командира окончательно осыпается в прах именно в этот момент. Тогда он понимает, что счет его жизни пошел на минуты. Эрвин не увидит подвал, но хотя бы попытается выполнить наконец последнюю, самую главную обязанность, которую так долго откладывал на потом. - Леви, - спокойно произносит Эрвин, - у меня к тебе последняя просьба… Прошу, присмотри за моей дочкой… Леви понимает на него удивленный взгляд. Это слово звучит на фоне обреченных криков новобранцев с какой-то первобытной сокрушительной силой. Сейчас, на пороге ада, в надежде через десять-двадцать минут все же встретить Лиама, Эрвин наконец называет малышку Джесси той, кем она была для него всегда. - Джесси сильная, и это единственное, чем я по-настоящему горжусь, - он сглатывает подступивший к горлу ком, и его единственная ладонь судорожно сжимается в кулак. - Она сможет пройти этот путь до конца. Но ей нужно показать, куда идти, не дать темноте сожрать ее. Сделаешь одолжение? Леви медленно выдыхает, переводя взгляд на высившуюся над ними стену Мария, за которой сейчас, если она еще жива, ведет свой собственный, отчаянный бой Джесс Доусон - одинокая пешка, оставшаяся без защиты своего короля. - Извини, Эрвин, - его голос тонет среди новой волны криков загнанных солдат, бьющихся в ужасе от очередного залпа. -  Но нянькой я не стану. Командующий не отвечает на эту резкость упреком. Он лишь мягко, как-то по-особенному светло улыбается, и в этой уставшей улыбке было сочится такое понимание природы его товарища, что капитан невольно отводит взгляд. - Пожалуй, нянька ей и не нужна, - тихо, но отчетливо произносит Эрвин, не сводя с него глаз. - Но нужен ориентир. Тебя она безмерно уважает, а потому пойдет, куда скажешь. Под этим взглядом сдается последняя оборона капитана Леви.  - Хватит, Эрвин, - негромко отрезает он. - Откажись от своей мечты и умри. Веди этих сосунков прямо в ад. А твою девчонку… ее я из этого ада вытащу. Обещаю тебе. Эрвин благодарно, едва заметно кивает, и его лицо сочится мягкой улыбкой. Маска гроссмейстера, секунду назад казавшаяся разбитой, снова срослась на его лице, но теперь в его взгляде больше не было ни сомнений, ни страха. Лиам Доусон мог спать спокойно - его фигура сделала свой последний, победный ход. Через несколько мгновений перед новобранцами вырастает фигура командующего Эрвина. - Всем построиться! Слушай мой последний приказ!