Те, кто остались

Капитан Леви приказывает рассредоточиться по соседним крышам, чтобы превратившийся в титана командующий Эрвин точно кинулся на Бертольда. Команду эту Джесс выполняет словно в каком-то трансе. Тело двигается механически: Ханджи и новобранец, Флок Форстер, помогают ей подняться, газ с тихим, умирающим шипением выбрасывает тросы на карниз дома в паре десятков метров от места казни Бертольда.  Они остаются на широкой крыше с Ханджи и Флоком, остальной отряд замирает чуть дальше. Джесс сидит на корточках, прижав разбитый лоб к коленям. Кровь под носом уже запеклась грязной, темной коркой, стягивая кожу, но физическая боль - ничто по сравнению с тем, как бешено, до тошноты колотится сердце. Пожалуйста. Пусть капитан успеет. В этих ее мольбах сквозит такая эгоистическая, страшная сила, что Джесс на мгновение пугается самой себя. Она понимает, что ей глубоко, совершенно безразлично, что станет с Армином, что скажет Эрен и как посмотрит на нее Микаса. Она готова принять Эрвина любым - безруким, безликим, безжалостным чистым титаном, который сейчас сожрет Бертольда и вернет себе разум. Ей плевать, сколько законов природы будет нарушено, главное, чтобы мир не забирал его. Она слышит, как небо неподалеку вдруг раскалывается надвое. Джесс резко вскидывает голову, едва не теряя сознание от вспыхнувшей в затылке боли. Там, где остался Леви с телом командующего Эрвина, ослепительная, яростная ветвь золотой молнии бьет прямо в крышу, на мгновение выжигая серые сумерки Сигансины. Земля содрогается от взрыва, и ввысь взмывает плотный столб раскаленного пара и огня. И в ту же секунду Джесс чувствует, как ее грудную клетку затапливает такая дикая, горячая волна облегчения, что у нее на мгновение темнеет в глазах. Она поднимается на дрожащие ноги. Глаза, расширенные от безумной, отчаянной надежды, неотрывно и жадно смотрят на то, как сквозь клубы пара начинает вырисовываться исполинский силуэт новорожденного титана. Она ждет увидеть массивные плечи, тяжелый, узнаваемый контур головы - хоть что-то, что подсознательно ассоциировалось бы с Эрвином. Силуэт делает первый шаг, выходя из дымовой завесы. И в эту секунду мир вокруг Джесс окончательно, со звоном разлетается на мелкие осколки, а ее саму обдает волной ледяного ужаса. Титан, поднявшийся над разрушенным городом, кажется ей непропорционально худым, с огромными, пустыми глазами и обнаженным, уродливо оскаленным рядом зубов. В его неловких, угловатых движениях, в этой хрупкой костлявой структуре нет абсолютно ничего от Эрвина. Это Армин Арлерт. Джесс делает шаг назад, нога соскальзывает с черепицы, и она едва не падает, однако Ханджи вовремя подхватывает ее за локоть. - Нет... - с губ Джесс срывается сухой, беззвучный хрип, выпускающий из нее всю оставшуюся надежду. - Нет, нет, нет... Это ошибка. Капитан перепутал... перепутал… Капитан! Она лихорадочно оглядывается по сторонам, словно ища подтверждения тому, что у нее просто начались галлюцинации от изнеможения. Но огромная, уродливая голова титана Армина уже наклоняется вниз, и Джесс слышит предсмертный вопль Бертольда. По Сигансине разносится жуткий, отчетливый хруст ломающихся костей. В этот же миг сзади раздается тяжелый, глухой стук. На их крышу, тяжело дыша и едва удерживая равновесие на слабеющих ногах, приземляется капитан Леви. И страшнее всего в его появлении было то, что он нес на руках. Леви бережно опускает на сколотую черепицу тело. Светлые волосы, землистого цвета губы и изможденное многочасовой агонией лицо. В ушах у Джесс начинает нарастать такой пронзительный звон, что он заглушает даже рыки титана за спиной. - Капитан… - хрипит она, не узнавая своего голоса, объятая невыносимым ужасом, - капитан Леви… что же вы… что же вы сделали?.. Она не видит в его лице привычной холодности, на нем читается лишь глубокая скорбь. - Давайте, что ли… - вздыхает он, - простим его уже? У него не было выбора, кроме как стать дьяволом… Мы сами его заставили. Он только вырвался из этого ада. И не стоит заталкивать его обратно. Джесс вдруг чувствует, как на ее плечо с несвойственной капитану осторожностью опускается теплая ладонь. - Отпусти его, Джесс, - тихо говорит он, заставляя ее вздрагивать от звука собственного имени. - Пришло время… Джесс не слушает его, лишь аккуратно стряхивает ладонь капитана и делает два шага. Ноги ее подгибаются, и она просто падает на колени перед Эрвином, беспомощно вцепляясь пальцами в лацканы его залитого кровью кителя, и утыкается лицом куда-то в шею, ближе к ключице, будто пытаясь защитить его от этого равнодушного неба. Она замирает, боясь сделать вдох, и всей кожей, всем своим существом ловит последние звуки жизни, что выходят из Эрвина капля за каплей. Она чувствует его короткий, поверхностный, едва заметный выдох. Затем еще один. Под ее щекой, где-то глубоко в его груди, мелко, неритмично, едва-едва еще бьется сердце. Оно толкает кровь судорожно, цепляясь за жизнь последними истончившимися нитями. Джесс хочет произнести хоть что-то сквозь душащие ее слезы, но ей остается лишь быть для него щитом, удерживая эти крохи жизни внутри его остывающего тела. Капитан Леви тяжело опускается на одно колено рядом. - Эрвин, - тихо произносит он, - Прости. С убийством Звероподобного... придется чуть повременить. Джесс закрывает глаза, и в этот миг под ее щекой что-то безвозвратно меняется. Грудь Эрвина под ее руками больше не поднимается. Затянувшийся слабый выдох тихо растворяется в воздухе Сигансины. Джесс замирает, вслушиваясь в эту внезапную оглушительную пустоту внутри него.  Ну же, пожалуйста. Хотя бы еще один. Она ждет секунду, две, три. Но нового удара так и не происходит. Сердце его затихает навсегда. Джесс медленно отстраняется, приподнимая голову. Лицо Эрвина разгладилось, потеряв маску боли, превратившись в холодный, застывший мрамор. Она, стиснув зубы, вновь утыкается лбом в его грудь. - Он… умер, капитан, - с трудом выдавливает она самые страшные, самые невыносимые слова, которые она когда-либо произносила в своей жизни.  Ее собственное сердце будто давит невиданная, удушающая сила. Джесс накрывает черная, безобразная волна стыда и вины, от которой никуда нельзя спрятаться. Она вдруг с безжалостной ясностью осознает: пока она сама упоенно, с диким животным ожесточением кромсала Райнера, вымещая на нем свою злобу, все это время, долгие, бесконечные часы после кавалерийской атаки, Эрвин Смит лежал один на грязной траве, среди трупов своих солдат, с развороченным животом, захлебываясь собственной кровью, в нечеловеческих мучениях и агонии.  И теперь она судорожно сжимает пальцами грубое сукно кителя, из ее глаз рекой катятся слезы, смывая кровь и грязь с разбитого лица, но из горла ее вылетают лишь глухие, прерывистые хрипы.  *** Тело Эрвина Смита капитан Леви принимает решение перенести в один из заброшенных домов Сигансины. Отряд остается снаружи - на стене, ожидая, когда придет в себя Армин Арлерт, и в поле, рассредоточившись в поисках выживших. Джесс капитан позволяет последовать с ним.  Эрвина бережно опускают на кровать и накрывают плащом Разведкорпуса, и герб с Крыльями Свободы закрывает его изуродованный окровавленный живот. Джесс молча стоит у изголовья кровати, не сводя глаз с человеческого силуэта на ней. Она знает, что капитан Леви, вероятно, сейчас отправится с Эреном и Микасой к этому проклятому подвалу, а ее определит в поисковый отряд, и потому, когда он уже разворачивается к двери, она тихо произносит: - Капитан… позвольте пока побыть здесь. Джесс ждет, что стальной голос сейчас произнесет привычным не терпящим возражений тоном отказ, но капитан Леви не издает ни звука, и она слышит лишь, как тяжелая дубовая дверь за ее спиной закрывается с глухим стуком, оставляющим ее в звенящей душной пустоте чужой пыльной комнаты. Первые минуты она не двигается, стоя посреди комнаты, вытянувшись в струну, со сложенными вдоль тела руками, словно парализованная, как бывало в те моменты, когда она стояла перед командующим Эрвином с прижатым к груди кулаком, пока он не командовал «Вольно, Джесси». Она подсознательно ждет этого глубокого, спокойного голоса, который разрешит ей расслабиться и опустить руку, и ожидание этой команды превращается в пытку. И тогда в сознании Джесс, до этого еще хоть как-то скованном остатками солдатского долга, что-то с треском лопается. До нее вдруг начинает доходить, что он никогда больше не скажет ей, что делать дальше. Не будет коротких распоряжений, тяжелого спокойного взгляда, в котором всегда находилось место ответу. Не будет человека, способного взять на себя тяжесть выбора. Мир внезапно оказывается огромным, пустым и совершенно лишенным ориентиров. Она не просто падает, ее подкашивает, словно от удара в колено. Налетевшая волна горя бьет такой сокрушительной силой, что Джесс, вцепившись пальцами в край матраса, сжимается, опуская голову там, где рука Эрвина сгибается в локте, чтобы ладонь его покоилась под плащом; она утыкается лицом в сгиб своего локтя, и ее наконец прорывает окончательно. Она рыдает, и рыдания эти становятся страшным, судорожным плачем, от которого мгновенно, до острой боли сводит челюсть, а в горле встает сухой, колючий ком. Ей хочется сжаться еще сильнее, завязаться узлом, превратиться в ничтожно малую, невидимую точку и исчезнуть, раствориться в пыльном воздухе этой комнаты, только бы не чувствовать того, что происходило сейчас внутри нее.  Каждая клетка ее тела протестует против этого существования; само ее дыхание кажется ей постыдным и лишним теперь, когда человек, составлявший весь смысл ее жизни, лежит неподвижно рядом с ней. - Прости, дядя Эрвин, - хрипит она, давясь слезами, - прости меня… Но Эрвин ей ничего не отвечает. Она не знала, за что именно просит прощения. За то, что не оказалась рядом? За то, что позволила капитану сделать выбор? За то, что вообще осталась жива?  Эта липкая вина давно перестала быть чем-то определенным и расползлась внутри нее черным пятном, окрашивая собой любое воспоминание и любую мысль. Вина жжет не сознание, как раскаленное железо, смешиваясь со слезами, и Джесс кажется, что она сходит с ума. Ей чудится, что если она сейчас закричит, то стены этого дома рухнут, и из горла вырывается лишь глухой, прерывистый, похожий на лай хрип. Она, совершенно потеряв счет времени, плачет так долго и с таким исступлением, что в какой-то момент тело ее обмякает, а слезы заканчиваются. Истощенный организм выгорает дотла, оставляя внутри лишь мертвую пустыню. Во рту горько и сухо, глаза печет, а лицо стягивает от засохшей грязной корки. Джесс выдыхает и какое-то время сидит неподвижно, не издавая ни звука, а затем поднимается. Ноги, затекшие от долгого нахождения в одной позе, слушаются плохо. Пытаясь спастись от удушающего бреда собственных мыслей, она, вновь окидывая взглядом тело, теперь выходит во двор.  Свежий, резкий воздух Сигансины после удушливой, застоявшейся пыли комнаты бьет ей в лицо, словно пощечина. Этот контраст между мертвым полумраком, где время навсегда застыло, и живым, залитым солнцем миром кажется ей противоестественным и возмутительно кощунственным. Закатное небо над головой сияет пронзительной, равнодушной рыжиной, ветер шевелит траву, и то, что солнце продолжает светить, а мир - вращаться, когда Эрвина Смита больше нет, отзывается в ней новой, острой болью. Все вокруг дышит, пока он сам остывает в этих душных четырех стенах. И тут, среди обломков камней, дико и нелепо цветут мелкие полевые цветы - белые и бледно-голубые. С тупым, невидящим упорством, с какой-то даже бережной монотонностью, не думая о том, зачем она это делает, Джесс начинает срывать их один за одним. И пока ее пальцы методично перебирают хрупкие стебли, выбирая те, что покрупнее, мысли ее вдруг странно затихают.  Ужас темной душной комнаты и неподвижное тело под зеленым плащом на мгновение отступают, отходят куда-то на второй план, заслоненные этой простой, механической работой. На несколько минут Джесс даже кажется, что ничего не произошло, что есть только этот палисадник, это яркое закатное солнце, прохладный ветер и цветы, которые она собирает. Разум жадно хватается за эту иллюзию спокойствия, позволяя ей просто дышать, не думая. На мгновение ей даже приходит в голову нелепая мысль, что дяде Эрвину, скорее всего, больше понравились бы голубые цветы. Она успевает подумать об этом прежде, чем сознание догоняет ее с жестоким напоминанием о том, что человеку на кровати уже ничего не может понравиться. На маленькой кухне среди осколков посуды отыскивается уцелевшая стеклянная бутылка. Джесс набирает в нее дождевой воды из кадки у входа в лачугу и возвращается в комнату. Накрытое плащом тело по-прежнему встречает ее мертвой тишиной. Бутылка с цветами с глухим стуком опускается на пыльную тумбочку у изголовья кровати.   Джесс замирает, уставившись на бледные лепестки пустыми, пересохшими глазами. На мгновение ей кажется, что наконец наступает спасительное бесчувствие, та самая тупая сонная одурь, которая приходит после потрясения. Лицо ее было неподвижно, как маска. Но затем память без спроса выталкивает на поверхность лазарет в Тросте, букет у ее койки и слегка насмешливый голос дяди Эрвина. Не самое типичное зрелище для здешнего лазарета. На одно короткое мгновение ей чудится, что сейчас откроется дверь, Эрвин окинет взглядом этот нелепый букет и своим спокойным тоном поинтересуется, когда именно она стала такой сентиментальной. Мысль эта возникает настолько естественно, что Джесс даже поворачивает голову к двери. Но эта иллюзия длится лишь секунду.  И тогда она вспоминает. Джесс смотрит на этот дурацкий букет, потом на неподвижную зелень плаща, скрывающего лицо Эрвина, и вдруг с безжалостной ясностью понимает всю чудовищную, оскорбительную нелепость своего поступка.  Зачем эти цветы? Зачем эта бутылка?  Она вдруг с ужасающем оцепенения осознает, что обращается с Эрвином уже как с мертвым. В сознании ее с новой силой закручивается все тот же страшный вихрь, обрушивая только что возведенные защитные барьеры.  Он и есть мертвый. Организм, казалось, совершает над собой насилие и находит где-то в самых глубоких, потаенных уголках последние капли влаги, чтобы снова превратить их в боль. Сначала на щеку падает одна крупная, горячая слеза, мгновенно прочертив светлую дорожку на пыльной коже. За ней скатывается вторая. И в следующее мгновение Джесс снова срывается в пропасть. Она вновь опускается у кровати, обхватывая лицом ладони, согнувшись пополам, касаясь лбом деревянных досок пола. Из груди вырывается какой-то страшный нечеловеческий вой. Она снова захлебывается этой невыносимой, концентрированной скорбью, превращаясь в один сплошной, дрожащий комок боли, мечтающий только об одном - никогда больше не открывать глаз. И в этом исступленном, удушающем полузабытьи разум ее вдруг вытаскивает наружу одну страшную мысль.  Он останется здесь. Она вдруг с леденящим ужасом представляет, как капитан Леви заколотит эту дверь, как отряд уйдет прочь из мертвой Сигансины, а тело Эрвина Смита останется лежать в пустой лачуге на недели, месяцы, годы. Оно пролежит здесь целую вечность, скрытое от чужих глаз, пока окончательно не истлеет, превратившись в серую пыль и кости на этих грязных простынях. У величайшего командующего не будет даже холмика земли. У ее дяди, повторяющего судьбу своей сестры и ее мужа, не будет могилы. Джесс тяжело, с трудом преодолевая сопротивление затекшего, чужого тела, вновь поднимается на нетвердые ноги. Она пытается разомкнуть спекшиеся, покрытые коркой губы, но чувствует во рту лишь горечь и сухость, а язык после долгих рыданий настолько одеревенел и прилип к небу, что не слушается вовсе. Она делает мучительное глотательное движение, чтобы выдавить из себя хоть каплю влаги, и едва слышно произносит:  - Я тебя здесь не оставлю, дядя Эрвин. Она разворачивается и стремительно выходит во двор, гадая, сколько времени осталось до возвращения капитана Леви. Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая руины Сигансины в зловещие багровые тона. У полуразрушенной каменной стены палисадника Джесс еще во время сбора цветов приметила старую, брошенную хозяевами телегу. Дерево ее давно сгнило и покрылось серым мхом, а переднее левое колесо соскочило с оси и лежало рядом в зарослях крапивы. Ей нужно было действовать. Ей необходимо было или ломать, или чинить, тащить, словом, делать хоть что-то, что требовало бы напряжения мышц, чтобы сумасшествие не затопило разум окончательно. Джесс опускается на корточки в грязную траву, подтаскивает тяжелое, окованное поржавевшим железом колесо к оси и пытается насадить его обратно, однако гнилая древесина телеги осела от времени, ось упрямо смотрит вниз, и колесо не идет. Джесс рычит от ярости, упирается плечом в тяжелое дно снаружи повозки, приподнимая ее вверх, и одновременно дергает обод на себя. Телега поддается, глухо скрипит, но в кустарном крепеже что-то вдруг идет не так, и металлическая чека, острая и изъеденная ржавчиной, срывается, а острый кусок железа с силой распарывает ладонь Джесс от основания большого пальца до самого запястья. Боль приходит не сразу, заглушенная внутренним адским пожаром.  Джесс лишь тупо глазеет на свою руку. Из глубокой, рваной раны толчками хлещет кровь, заливая и без того перепачканные манжеты рубашки и куртки, капая на траву и на ржавую ось. Джесс даже не морщится. Эта внезапная вспышка чистой физической боли, напротив, приносит ей дикое облегчение. Кровь эта кажется ей куда более настоящей, чем весь проклятый мир вокруг. Она с невероятной непосредственностью, словно стирая случайную грязь, проводит ладонью о бок куртки и снова цепляется за колесо. - Вставай... ну же, сука, давай… - шипит Джесс.  Измазав обод багровым следом, скользя ладонью по металлу, она вкладывает в это движение всю свою оставшуюся жизнь и всю злобу, и, с яростным рывком толкая повозку вверх, насаживает колесо на ось, и тогда наконец раздается тяжелый, глухой щелчок. Колесо встает на место. Телега, качнувшись, замирает на четырех опорах, пускай криво и ненадежно, но готовая к пути, и Джесс чувствует, как впервые за этот день, растянувшийся, казалось, в годы, она сделала хоть что-то полезное, как отвоевала у этой проклятой полуразрушенной лачуги право забрать дядю Эрвина домой. Она еще несколько секунд смотрит на колесо, тяжело и прерывисто дыша, а затем переводит взгляд на собственную руку. Адреналиновый туман начинает стремительно рассеиваться, и рана наконец заявляет о себе резкой пульсирующей болью. Пальцы невольно сводит судорогой.  Джесс машинально подходит к деревянной кадке у входа в лачугу - той самой, из которой она набирала воду для букета, - и опускает руку прямо в прохладную дождевую воду, которая мгновенно окрашивается багровыми разводами, смывая грязь, кровь и серо-черный пепел Сигансины. Рану нещадно жжет, но этот холод помогает мыслям окончательно протрезветь и выстроиться в ровный ряд. Выдернув руку из воды, Джесс оглядывает себя в поисках хоть чего-то, что могло бы послужить бинтом. Взгляд падает на ее собственный зеленый плащ, и без того изорванный и покрытый копотью после боя. Не раздумывая, она цепляет пальцами край глубокой прорехи на сукне и с силой дергает. Ткань поддается с треском, и Джесс отрывает длинную, узкую полосу зеленой материи. Одной рукой и зубами помогая себе и перехватывая концы, она туго обматывает окровавленную ладонь, закрепляя повязку узлом на ладони. Сукно плаща Разведкорпуса тут же темнеет, впитывая проступающую алую кровь, но держит крепко. Джесс возвращается в комнату. В ней больше нет той яростной, спасительной силы, которая заставляла ее бороться с гнилым колесом, эта сила ушла вместе с кровью, оставив после себя лишь тяжелую усталость. Она уже не падает на колени и не плачет, ее тело, подчиняясь какому-то новому тупому автоматизму, просто опускается на пол у изголовья кровати. Она прижимается плечом к жесткому деревянному каркасу, словно ища в нем опору, и опускает голову где-то возле плеча Эрвина. За окном окончательно темнеет. Сумерки густеют, медленно стирая очертания предметов: исчезает пыльная тумбочка, растворяются в темноте лепестки цветов в бутылке, и Джесс перестает понимать, где кончается ее собственное измученное тело и где начинается эта кровать с неподвижным человеком на ней. Мир стирается, оставляя ей даже не саму эту комнату, а лишь этот чертов матрас. Все, что происходило за стенами дома - крики отряда, поиски выживших, солнце, титаны, - казалось ей теперь бесконечно далеким, неважным и, главное, совершенно не имеющим к ней никакого отношения. Живые люди виделись ей теперь какими-то суетливыми, лишними существами, которые зачем-то продолжают двигаться, когда самое главное в мире уже остановилось. Она сидит так, потеряв всякое ощущение времени, впав в то оцепенелое состояние, когда мыслей почти нет, а есть только одна сплошная ноющая пустота, и время от времени шепотом повторяет: - Прости меня, дядя Эрвин… Скрип дубовой двери и тяжелые, мерные шаги, донесшиеся из-за двери, не заставляют ее вздрогнуть. Она слышит глухой голос:  - Доусон. Армин пришел в себя. Нам пора возвращаться. Она медленно, с трудом поворачивает голову на звук своего имени, поднимая на вошедшего невидящий, сонный взгляд сухих глаз, смотрит на этого невысокого человека в испачканном плаще и искренне не понимает, кто он такой и чего он от нее хочет. Какое ей дело до какого-то Армина? Куда ей пора возвращаться? Лицо капитана Леви кажется ей чужим, плоским, как маска, а его слова - набором бессмысленных звуков. Ей хочется, чтобы он ушел, чтобы он не трогал ее и не мешал ей сидеть в этой темноте и тишине, которая стала для нее единственным убежищем, хоть где-то в глубине и проскальзывает мысль, что надо бы отсалютовать старшему по званию. Но вместе с его голосом в комнату врывается реальность, и до Джесс наконец доходит смысл слова «возвращаться». Они хотят уйти и оставить его здесь. Это понимание возвращает ей способность говорить, хотя язык во рту, пересохший и шершавый, ворочается с трудом, а голос звучит тихо и чуждо, словно принадлежит не ей. - Капитан Леви… разрешите его забрать, - говорит она, и взгляд ее соскальзывает на зеленую ткань плаща Разведкорпуса у ее лица. - Прошу… Хотя бы у него должна быть могила. Он смотрит на нее какое-то время и наконец произносит: - Доусон, у нас нет возможности тащить тело до Троста, - в голосе Леви нет привычной холодности, только бездонная, мертвая усталость человека, который тоже отдал сегодня все. - Это приказ. Поднимайся. В душе у Джесс, на самом дне этой сухой пустыни, рождается упрямое и почти детское убеждение, что если она сейчас уступит, то предаст все, ради чего жила. Она начинает говорить - быстро, путаясь в словах, ловя ртом душный воздух: - Во дворе телега... капитан. Там телега. Я... я починила ее. Колесо. Оно стоит криво, да, но телега поедет. Понимаете? Мы положим его туда. Если лошадей не осталось, я сама потащу. Сама, капитан, мне не нужна помощь, - голос ее срывается на шепот, - только не оставляйте его здесь. Нельзя, чтобы он просто сгнил в этой лачуге... У него должна быть могила, капитан Леви. Слышите? Должна быть могила... Она говорит это, баюкая у груди раненую ладонь, на которой сквозь повязку уже просочилась багровая кровь, запачкавшая куртку, но Джесс этого даже не замечает. Она смотрит на Леви с такой умоляющей и одновременно пугающей, безумной решимостью, что капитан впервые за весь этот бесконечный день отводит глаза. Он слушает ее молча. На его бледном, осунувшемся лице не дергается ни один мускул. Он переводит взгляд с ее лица на  ее левую руку и багрово-зеленый лоскут плаща. - Уймись-ка, Доусон, - говорит наконец он, и его голос звучит плоско, хрипло и колюче, словно удар хлыста. - Посмотри на себя. Ты похожа на побитую дворнягу. Он делает шаг вперед, грубо хватает ее за запястье раненой руки и дергает на себя, заставляя ее разжать пальцы. Джесс даже не шипит от боли, ее взгляд по-прежнему остается блуждающим и сонным. - Что это за дерьмо? - Леви брезгливо кивает на окровавленную тряпку. - Ты решила сдохнуть от заражения крови прямо здесь, чтобы облегчить мне задачу? Какого черта ты полезла к этой гнилой повозке? Я тебя знаю едва ли два месяца, но твоя дебильная манера зацикливаться на какой-то одной херне, когда вокруг все летит к чертям, уже в печенках у меня сидит. Вместо того чтобы соображать своей дурной башкой, ты идешь и калечишь себя из-за кучи трухлявых досок. Ответь-ка мне, Доусон, ты солдат или безмозглая дура? Он выпускает ее руку, и она бессильно падает на пол. Капитан Леви отворачивается к окну, пряча лицо в густых вечерних тенях, и Джесс не может видеть, как тяжело и судорожно вздымается его грудь под курткой. Он говорит резко, почти зло, но только так он может заставить ее - и себя - продолжать двигаться. - Соберем тех, кого сможем, - бросает он через плечо, и в его голосе сквозь злость прорывается та самая усталость. - Телега поедет. Я видел ее, пока шел сюда. Лошади есть. Но если ты сейчас же не придешь в себя, не заставишь свои ноги шевелиться и не перевяжешь эту хрень на ладони нормально, я оставлю здесь вас обоих. Ты меня поняла? Джесс смотрит на его спину. Этот резкий, но все же привычный ушат капитанской грубости срабатывает как ледяной душ. Безумный туман в ее голове начинает немного рассеиваться, уступая место тупой, послушной покорности солдата. - Так точно, сэр, - пусто выдавливает она. *** Когда Джесс наконец поднимается на стену и соединяется с остатками отряда, ее встречает оглушающая тишина, и здесь страшная математика этого дня обретает свои окончательные очертания. Из сотни прибывших на бой солдат, из всей той гордой армии Разведкорпуса, что шла отворачивать человечество от края пропасти, выжило всего десять человек.  Товарищи смотрят на нее бледными, осунувшимися лицами, но никто не находит в себе сил произнести хотя бы слово. Все уже было сказано там, на крыше. Джесс намеренно опускает голову, стараясь не пересекаться взглядом с Микасой и Армином - внутри нее еще слишком свежо воспоминание о том, как она готова была драться за чужую смерть, и это знание жжет ее изнутри. Капитан Леви вместе с Жаном, Конни, Эреном и Флоком, не теряя ни минуты, спускаются вниз, принимаясь за самую тяжелую, черную работу - бережно, насколько это возможно, погружать в телегу немногие уцелевшие тела погибших. На стене Микаса молча помогает Джесс. С ее ладони снимается пропитанный багровой кровью кусок зеленого плаща. Когда холодная питьевая вода из фляги касается рваных краев раны, Джесс даже не вздрагивает. Она лишь глухо шипит сквозь зубы, глядя, как окрашенная розовым вода стекает по каменной кладке стены. Микаса аккуратно и туго перематывает ладонь чистыми, белоснежными бинтами из походной аптечки. Эта белизна кажется Джесс непозволительной и чужеродной среди всей этой грязи. И тогда они отправляются в путь. Ночная дорога через равнину тянется бесконечно долго, лошади идут мерным, тяжелым шагом. Под ритмичный стук колес Ханджи и Эрен негромко рассказывают остальным о том, что они нашли в подвале, о содержимом дневников отца Эрена, Гриши Йегера: о мире за стенами, о людях, о море, о том, что все, во что они верили и за что умирали, было лишь крошечной, запертой в клетке ложью. Джесс слушает, впитывая и запоминая каждое слово, каждую деталь этой новой, пугающей правды, ради которой командующий Эрвин Смит отдал свою жизнь, так и не успев сам ее узнать. Но пока Ханджи говорит, Джесс ни разу не поворачивает на нее головы. Ее взгляд упрямо и неотрывно прикован к повозке, которая скрипит рядом. Среди тел других солдат, укрытый зеленым плащом, покоится Эрвин. Джесс идет шаг в шаг с этой телегой, держась здоровой рукой за уздечку своей лошади, и наблюдая, как в такт шагу лошади покачиваются носки его сапог. Она движется рядом с ним сквозь опустившуюся ночную темноту - безмолвная, сосредоточенная и суровая, словно охраняющая последний, вечный сон своего командира. Она знает, что впереди их ждет неизвестность и, возможно, новая война, но здесь и сейчас ее долг выполнен. У него будет могила.  Никто сегодня не погиб напрасно. Разведкорпус входит в округ Трост на рассвете.