Те, кто остались

Шеренги Военной полиции, Гарнизона и Разведкорпуса стоят неподвижно, образуя на воинском участке кладбища Троста правильный, мертвенно-геометрический четырехугольник, который придает любым государственным торжествам видимость высшего порядка и смысла. Сотни людей в безупречно вычищенных мундирах с блестящими пуговицами застыли в парализованной, искусственной тишине.  Джесс смотрит на эти ровные ряды солдат, и вся эта торжественная декорация кажется ей теперь не просто фальшивой, но оскорбительной и кощунственной по отношению к тому, что произошло там, в Сигансине.  В самом первом ряду, прямо перед свежей, еще пахнущей сыростью глиняной ямой, стоит Разведкорпус - те десять человек, включая Джесс, которым суждено было выжить. На них, как на живых призраков, с тайным страхом, любопытством и невольным облегчением от собственного спасения оглядывается вся остальная армия. Рядом с ними, с лицами, точно высеченными из серого холодного мрамора, возвышаются командиры корпусов Дот Пиксис и Нил Док, а также главнокомандующий Дариус Заклай, олицетворяя собой величественную государственную скорбь. Все они стоят в строгой строевой постойке «смирно». Ноги Джесс расставлены на ширину плеч, спина натянута с привычным напряжением, а руки сзади до хруста в суставах и побелевших пальцев сцеплены в замок. Раненая у телеги ладонь, туго стянутая свежими бинтами, ноет и тупо пульсирует от неподвижности.  Суровый воинский устав, одинаково глухой и к радости, и к человеческому горю, требует от нее оставаться каменным изваянием. Она не имеет права пошевелиться; она не имеет права даже повернуть головы. Раздаются тяжелые удары обтянутых черным сукном барабанов, и этот мерный звук, казалось, прижимает к земле всю неподвижную массу людей. Гроб Эрвина Смита медленно несут вдоль замершего строя. И он, вопреки обыкновению, открыт. Когда процессия равняется с ней, Джесс, не смея шевельнуть ни единым мускулом лица, скашивает глаза до самого предела, до болезненного напряжения в глазных яблоках, ловя эти последние страшные секунды. Сердце в груди пропускает удар, когда она снова видит его лицо. Его аккуратно умыли, причесали золотистые волосы, скрыли следы копоти. В тех глупых романах, которые ей случалось читать, лица мертвецов неизменно описывались как «мирно спящие», точно смерть была лишь продолжением тихой жизни.  Какая чушь. Дядя Эрвин совершенно не похож на спящего.  За три месяца, начиная с Троста, Джесс видела множество смертей, но все те солдаты, по большей части, исчезали мгновенно, бесследно, растерзанные в пастях титанов, так что эти похороны были первым ее настоящим узаконенным свиданием с покойником. И теперь она видит безобразную, пугающую правду уничтожения: эта серовато-бледная, потерявшая всякую живую искру восковая кожа, этот излишне заострившийся, точно чужой нос, и эта отчетливая, зловещая синева на плотно, навсегда сжатых губах. Смерть лишила его того грозного волевого обаяния, которое подчиняло себе тысячи живых людей, оставив в гробу лишь холодную пустую маску.  Хуже всего было то, что этот образ уже не казался ей чужим. За время, что она провела в той пыльной гнилой лачуге, она успела слишком хорошо изучить смерть. Она знала, как холодеют его руки, каким неподвижным становится плечо, если попытаться его поправить, как тяжело и неловко приходится поднимать тело человека, который больше не может помочь тебе ни единым движением. И потому сейчас, когда остальные видели перед собой величественного командующего Эрвина Смита в парадном гробу, Джесс видела лишь то самое неподвижное тело, рядом с которым провела долгие часы, боясь хотя бы на мгновение отвести взгляд. Но сейчас Джесс все равно смотрит на эту маску, смотрит жадно, неотрывно, впитывая в себя это страшное зрелище, потому что это было последнее, что оставалось от отца на этой земле. Вопреки всей ее гордости, вопреки отчаянному усилию воли, из глаз ее катятся крупные, горячие слезы. Они медленно прочерчивают мокрые дорожки по ее бледным щекам, но Джесс только сильнее, до судороги в скулах, сжимает челюсти, борясь с подступающим рыданием и провожая взглядом проплывающий мимо гроб. Устав требовал стоять, молчать и быть солдатом, когда внутри нее умирал весь ее прежний мир. Солдаты из похоронной команды медленно поднимают тяжелую деревянную крышку, и Джесс сквозь мутный от слез взгляд, затаив дыхание, жадно высматривает каждое мгновение, в которое видит его лицо. С глухим стуком дерево ложится на дерево, и Эрвин Смит навсегда исчезает. В ту же секунду гроб начинают медленно опускать на канатах вниз, в темный, холодный зев земли. Джесс продолжает косить глаза, вытягивая взгляд до предела, до жжения под веками. Погребальный ящик опускается все ниже, пока края свежевырытой ямы не поглощают его целиком. Из ее поля зрения исчезает полированная крышка, затем канаты - там, внизу, осталась только глухая, черная пустота. И именно в это мгновение, когда она понимает, что больше не видит абсолютно ничего, ее сердце разрывается на части. До этого момента, пока она могла различать хотя бы очертания гроба, Эрвин еще принадлежал этому миру, находился под тем же солнцем. Теперь его не стало окончательно. Отрезанный толщей земли, он ушел навсегда, и Джесс с ужасом осознает, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не увидит его снова - даже эту бледную, синюшную восковую маску. Там, в этой кромешной темноте, под слоем дерева и белого атласа, Эрвин уносит с собой маленькую деревянную фигуру белого короля. Накануне вечером Джесс переступила порог кабинета командующей Ханджи. Выполнив воинское приветствие, Джесс изо всех сил вытягивала спину, прятала дрожащие пальцы за спину и отчаянно пыталась держать строгую армейскую осанку перед командующей. - Вольно, Джесс, - тихо, без прежней бодрости произнесла тогда Ханджи, отрываясь от разложенных на столе бумаг. - Ты что-то хотела? Джесс, не в силах произнести хоть что-то осмысленное, сделала шаг вперед и медленно протянула вперед руку, разжимая онемевший кулак. На ее ладони лежал белый шахматный король. В их последней партии, незадолго до выхода в Сигансину, дядя Эрвин, заметив ее замешательство, мягко предложил ничью. Но Джесс знала правду еще тогда. - Пожалуйста... - ее голос сорвался, и она судорожно сглотнула подступающий к горлу ком. - Вы же увидите его утром, до похорон?.. Вложите его ему в руку. Прежде чем заколотят крышку. Ханджи нахмурилась, переводя взгляд с фигурки на ее бледное лицо. - Джесс, это же... - Я проиграла ту партию, - быстро перебила ее Джесс, и две тяжелые слезы упрямо покатились по ее щекам, ломая всю ее напускную солдатскую строгость. - Моя позиция была безнадежна. Он просто пожалел меня. Пусть он заберет моего короля. Так будет правильно. Ханджи не стала спорить. Она не задала ни одного вопроса, лишь протянула руку и бережно забрала фигурку из ее ладони, задержав пальцы чуть дольше, чем следовало, и ее одинокий глаз за стеклом очков наполнился тяжелой, понимающей скорбью. - Посвятить свои сердца! - зычно, раскатисто разносится над кладбищем. И в ту же секунду сотни солдат, повинуясь привычному механическому чувству долга, синхронно, с единым тяжелым хлопком вбивают правые кулаки в левую сторону груди. Джесс салютует вместе со всеми, но для нее это движение никогда не было механическим.  Что ж, малышка Джесси, я был не прав. Первое, что должны уметь делать разведчики, это отдавать честь. Это делается правой рукой. Это означает, что ты готова отдать свое сердце. Знаешь, где у тебя сердце, Джесси? Ее правый кулак с силой бьет прямо туда, где под сукном мундира бешено колотится живое, исстрадавшееся сердце. Она отдавала его не государству, не королю, а тому человеку, которого сейчас засыпают землей. Внутренние барьеры, державшие ее тело в железном повиновении, на секунду рушатся. Плечи Джесс судорожно вздрагивают, и из груди вырывается короткий, тихий, почти детский всхлип, который она не успевает подавить. Ей кажется, что этот звук громом разносится над притихшим кладбищем. - Крепись, дитя, - доносится до нее справа глухой, едва различимый шепот. Хриплый голос выдает в говорящем коменданта Дота Пиксиса. Он стоит неподвижно, устремив каменный взгляд строго перед собой, на его лице не дрожит ни один мускул, но Джесс отчетливо слышит эти слова.  Осознание того, что ее минутная слабость, ее позорный всхлип были замечены верховным командованием, мгновенно возвращает ей остатки растраченной воли. Мысль о том, что она может выказать малодушие на глазах у всей армии, кажется ей невыносимой. Она не имеет права подвести Эрвина хотя бы сейчас, когда его засыпают землей. Джесс резко вскидывает подбородок, до боли сжимает зубы и заставляет свои вздрагивающие плечи снова окаменеть в то время, пока в глазах невыносимо жжет. Глухие, тяжелые удары лопат о сырую глину кажутся бесконечными, и в каждом этом звуке Джесс чудится  окончательное, беспощадное торжество материи над духом. Наконец над могилой вырастает аккуратный, ровный холм, должный знаменовать собой вечный покой, но внушающий лишь ужас своей неподвижностью. - Вольно! Разойдись! - раскалывает тишину новая команда, и шеренги мгновенно ломаются, превращаясь в обыкновенную толпу людей, испытывающих тайное, но сильное облегчение от того, что эта тягостная обязанность наконец окончена. Солдаты делают глубокие вздохи, переминаются с ноги на ногу, заговаривают сдержанными, будничными голосами, и постепенно стягиваются к могиле для возложения цветов. К свежему холму один за другим подходят старшие офицеры, бережно укладывая на глину дорогие букеты лилий. Джесс не двигается с места, неотрывно, почти гипнотически глядя на холмик, заслоняемый чужими спинами. Она чувствует, как из ее глаз, вопреки всей ее гордости и желанию казаться сильной, продолжают капать редкие, крупные слезы, бесшумно срываясь с подбородка на жесткий воротник мундира. Шаги, раздавшиеся сбоку, застают ее врасплох. Джесс не успевает отвернуться или стереть слезы - перед ней останавливается худая высокая фигура в зеленом плаще Военной полиции. Командующий Нил Док, только что возложивший к подножию плиты парадный букет, не смотрит на нее. Он встает рядом, плечом к плечу, устремив усталый, тусклый взгляд на свежую глину могилы. Джесс подбирается и выполняет воинское приветствие: - Командующий Нил. Он печально усмехается: - Помню, когда ты только родилась, он почти не затыкался, - тихо, без малейшего официоза произносит Нил, и в его хриплом голосе сквозит неуклюжая, тяжелая мужская жалость, которую испытывают отцы, видящие чужую беду. - Если открывал рот при встрече - только и разговоров было, что о тебе. Будто это у него первенец родился, а не у сестры. Даже твой папаша, светлая ему память, говорил о тебе меньше. Джесс замирает, не смея издать ни звука. Слова Нила режут точно ржавый нож. Он тяжело вздыхает, засовывая большие пальцы за поясной ремень - жест, который выдает в нем не командующего Военной полиции, а обремененного заботами многодетного отца. - У меня у самого три дочери подрастают... - говорит он. - Жена с ума сходит от новостей с фронта... Послушай меня, Джесс. Тебе нечего больше доказывать. Ты выжила в этом аду. Ты же, кажется, была второй в выпуске? Нам нужны такие. Переводись ко мне в Военную полицию. Ради памяти Эрвина. Я лично подпишу все бумаги за пять минут, никто в штабе слова не скажет. Переберешься в Стохесс, будешь при штабе, в тепле... Хватит с тебя этой бойни. Слова Нила ударяют Джесс наотмашь, но вместо благодарности внутри нее мгновенно вскипает раздражение. Это предложение кажется ей изощренным, невыносимым оскорблением, прикрытым заботой о памяти. Она медленно переводит взгляд с могилы на Нила. Ее опухших от слез глаза не выдают ни обиды, ни злости, в них читается лишь та твердость, которую она переняла у человека, лежащего под землей. - Спасибо, командующий, - произносит она холодно. - Но я останусь в Разведкорпусе. Мое место здесь. До самого конца, - и она с нажимом повторяет за Нилом: - Ради памяти Эрвина. Нил Док всматривается в ее бледное, упрямое лицо, и в его глазах мелькает обреченное понимание. Он видит в ней тот самый излом, который погубил его друга. - Копия, - едва слышно, с досадой шепчет Нил, качая головой. - Чистая его копия. Такая же упрямая. Он больше ничего не говорит. Потрепав ее по здоровому плечу тяжелой, мозолистой ладонью, Нил разворачивается и медленно уходит прочь, растворяясь в редеющей толпе офицеров. Только когда официальная часть заканчивается и кладбище начинает заметно пустеть, Джесс находит в себе силы подойти ближе. Она держит пару измятых полевых цветков, похожих на те, что она водрузила в бутылку в Сигансине. Джесс опускает их на самый верх холма, у подножия тяжелой каменной плиты, и ее пальцы на секунду касаются влажной, холодной земли, под которой, отрезанные от мира толщей глины, теперь лежат два ее короля. Солдаты постепенно расходятся, спеша вернуться к своей привычной, живой рутине. Рядом с Джесс бесшумно вырастают фигуры ее товарищей.  - Джесс... - негромко зовет Армин, робко касаясь ее плеча. - Пора возвращаться в казармы. Пойдем с нами. Джесс не оборачивается, лишь медленно, едва заметно качая головой, понимая, что сказать что-то вслух она просто не способна: горло ее намертво сдавлено невыплаканными слезами, и любая попытка издать звук сейчас превратилась бы в позорный, удушливый крик, который выдал бы всю ее слабость. 104-й выпуск переглядывается с молчаливым тяжелым пониманием. Они стоят с ней рядом еще некоторое время - молча, честно разделяя эту тишину на всех, но время идет, и, осознав, что уходить она сейчас не собирается, они один за другим начинают тихо, почти виновато отступать к выходу. - Мы будем ждать тебя в расположении, Джесс, - тихо шепчет Жан с грустным признанием своего бессилия перед ее горем. Звуки их шагов окончательно затихают за воротами кладбища, Джесс остается совершенно одна, и внутри у нее наконец разжимается пружина, а ноги подкашиваются сами собой. Джесс просто опускается на колени, а затем садится прямо в брюках и вычищенном мундире на сырую, холодную кладбищенскую землю, прислонившись спиной к основанию надгробия. Ей глубоко плевать теперь на это дорогое сукно, на раненую руку, швы на которой снова начинает жечь от резкого движения, и на то, как она выглядит со стороны. Джесс обхватывает колени руками, утыкается в них лицом и замирает, превращаясь в маленькую, темную точку.  Она проводит на кладбище весь остаток этого бесконечного дня. Время теряет для нее всякое значение, разделяясь лишь на минуты, когда она, скорчившись на сырой земле, задыхается в ломающих грудь рыданиях, и на долгие часы, когда, совершенно обессилев, она неподвижно прислоняется лбом к холодной равнодушной мраморной плите, проваливаясь в тяжелое оцепенение, иногда бормоча «Прости меня, дядя Эрвин».  Она не уходит ни на официальный поминальный обед, где офицеры пьют за упокой душ героев Сигансины, ни на ужин в казармах, где солдаты шепотом обсуждают прошедшее и будущее. Она остается здесь. После заката сзади раздаются тихие шаги, которые Джесс даже не замечает, и понимает, что больше не одна, лишь тогда, когда над ее головой раздается  мягкий, тихий и бесконечно виноватый голос Армина: - Прости меня, Джесс. Она вздрагивает и с удивлением поднимает на него свои опухшие, покрасневшие от слез глаза. В первый миг в ней просыпается прежняя солдатская гордость; спохватившись, она быстро отирает лицо рукавом мундира. - Не стыдись слез, - Армин грустно улыбается, - Я вот плачу куда чаще, чем ты, и давно перестал этого бояться. Мне... мне на самом деле очень жаль, Джесс, что ты так сильно страдаешь из-за меня. Инъекцию должен был получить командующий Эрвин. Все вокруг только об этом и говорят. Джесс смотрит на его бледное осунувшееся лицо, и внутри нее переворачивается что-то тяжелое, темное и страшное. Ей было невыносимо видеть его. Этот тихий, кроткий мальчик, который сейчас стоял перед ней с виновато опущенной головой, был живым воплощением ее самого главного, сокрушительного поражения. Всего три дня назад она с безумным исступлением дралась на крыше за то, чтобы этот самый мальчик умер, уступив место Эрвину. А теперь он стоит здесь, живой, выбранный чужой волей, и покорно просит у нее прощения за то, что остался дышать, и эта его искренняя, мучительная виноватость перед ней, его беззащитная честность лишали Джесс права на законную облегчающую душу злость. Ей оставалась только чистая, сухая, ничем не разбавленная скорбь. Джесс немного молчит, вперившись взглядом в высеченное на камне имя, словно ища у Эрвина поддержки. Каждое слово Армина отзывается  в ней эхом той несправедливости, которую совершила судьба, но сама Джесс требует от себя смотреть правде в глаза. - Ты ни в чем не виноват, Армин, - произносит она наконец, и голос ее, охрипший от долгого молчания, прозвучал неожиданно твердо. - В том, что случилось, никто не виноват, кроме меня одной. Если бы я убила Райнера и Бертольда еще тогда, после Утгарда, всего этого ада можно было бы избежать. Это я проявила слабость. - Там не было твоей ошибки, - горячо возразил Армин, делая шаг ближе. - Тогда не справилась и Микаса, а у нее-то, ты сама знаешь, рука никогда не дрогнет. Джесс чувствует, как внутри нее шевельнулось что-то холодное и колючее. Слышать сейчас это имя было невыносимо. - При всем уважении, Армин, но последнее, что мне сейчас хочется услышать, это сравнение с Микасой, - отрезает она. Армин смущенно замолкает, осознав, как неловко задел ее скрытую гордость. Между ними воцаряется тишина. Так они и сидят несколько минут: Джесс неподвижно смотрит на надгробие, а Армин - ей в спину, не решаясь ни уйти, ни нарушить этот тягостный покой. - Прости, что говорю тебе это, Армин, - медленно начала она, и на этот раз развернулась к нему всем телом, потому что то, что должно было быть сказано дальше, необходимо было произнести, глядя прямо в глаза. - Но ты слаб. И слаб ты не потому, что тебе не достает ума или воли, а потому, что ты слишком сильно полагаешься на чужое мнение. Ты позволяешь чужим словам определять твою ценность. Я... точно такая же, но… - она замирает на миг, собираясь произнести «командующий», затем продолжает: - дядя Эрвин видел во мне этот изъян и… я стараюсь, - голос ее дрогнул. Она переводит дыхание, и в ее взгляде блестит прежняя упрямая искра. - Флок без умолку болтает на каждом углу о том, что выжить должен был Эрвин, а не ты, - продолжает Джесс. - Но Флок - придурок, который так и напрашивается получить по роже. И поверь мне, когда-нибудь он точно получит. Ты не имеешь права винить себя из-за его слов. Тебе дали этот шанс жить дальше - так живи, пока можешь, и не смей тратить время на пустые сожаления, - она замолкает и добавляет совсем тихо, словно бы говоря это скорее себе, чем Армину. - Дяде Эрвину бы это не понравилось, - затем добавляет чуть громче: - Так что оправдай этот шанс сполна. Сделай так, чтобы его смерть оказалась ненапрасной. Иначе все, что произошло в Сигансине, не имеет никакого смысла. Она видит, как от этих слов крупные, прозрачные, готовые вот-вот покатиться по его щекам слезы мгновенно наполняют голубые глаза Армина. Джесс чувствует, как снова сдавливает ее собственное горло и резко отворачивается к могиле, низко опустив голову. Одна одинокая слеза срывается с ее ресниц и падает на забинтованную ладонь. Армин долго молчит, всматриваясь в ее согнутую, застывшую спину. Ночная прохлада Троста уже вовсю хозяйничает на кладбище; сырой воздух проникает сквозь плотное сукно парадных мундиров, а земля под ними и вовсе делается ледяной. Джесс мелкой, едва заметной дрожью бьет лихорадка - не то от холода, не то от истощения, но она упрямо не двигается, словно вросла в это подножие мраморной плиты. И тогда Армин мягко опускается рядом с ней на корточки. Он не пытается коснуться ее, зная, как ее и без того израненная гордость отпрянет от любого проявления жалости, но заговоривает, улавливая ту самую струну, которую она только что зацепила в его душе: - Ты права, Джесс. Я оправдаю этот шанс. Но... ты ведь тоже должна. Джесс не шевелится и не отвечает, только пальцы ее на здоровой руке чуть сильнее сжимаются на колене. - Если ты сейчас останешься здесь, - продолжает он, - в этой грязи, и позволишь себе сломаться... это будет неправильно. Пожалуйста... пойдем со мной. Тебе нужно поспать. Завтра нам обоим понадобятся силы, чтобы начать все заново. Эти слова заставляют Джесс вздрогнуть. Ей хочется огрызнуться, тыкнуть его носом в то, что он не имеет права говорить ей, что правильно, а что нет. Но она понимает, что он прав. Она делает глубокий вдох, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает легкие и медленно, преодолевая ломящую боль в затекших суставах, поднимается на ноги. Парадная форма ее безнадежно испорчена - на коленях и полах мундира темнеют тяжелые влажные пятна кладбищенской грязи. Она снова отирает лицо, взгляд ее в последний раз скользит по надгробию. - Спокойной ночи, дядя Эрвин, - шепчет она.  Джесс поворачивается спиной к могиле и делает первый, - самый тяжелый, - шаг по направлению к выходу. Армин бесшумно идет следом, держась чуть позади. Они покидают это место вдвоем, унося в чернильную темноту Троста каждый свою вину, своего мертвого командира и свою новую, общую, невыносимо тяжелую жизнь. *** На следующий день все повторяется с той же неотвратимой точностью. Едва бледный рассвет тронул верхушки стен Троста, Джесс уже была на ногах. Она заставляет себя проглотить мерзкий завтрак, чтобы успеть до того, как в столовую стянутся десятки сочувствующих взглядов, и снова уходит на кладбище.  - Доброе утро, дядя Эрвин, - говорит она, опуская на могилу свежий букет. Она вновь сидит у надгробия весь день, точно несет бессменную караульную службу у постели больного. Время для нее застывает, превратившись в монотонное созерцание гранитных Крыльев Свободы, время от времени смачиваемое дорожками слез. Сумерки накрывают могилы тяжелым сизым саваном, когда позади нее слышатся шаги. Джесс не оборачивается. Она сидит, обняв колени, закоченевшая от вечерней сырости, и безучастно смотрит, как длинная тень ложится поверх ровного земляного холма. Ханджи Зоэ не окликает ее. Она стоит минуту, глядя на свежий букет, принесенный Джесс, а затем без лишних слов, тяжело вздохнув, опускается прямо на ледяную землю рядом. Джесс спохватывается мгновенно: - Командующая Ханджи, - произносит она, собираясь отсалютовать. - Не надо, Джесс, - останавливает та. - Я здесь не как командующая. Какое-то время они сидят в полном молчании. Ханджи снимает очки, устало потирает переносицу и смотрит на свои грязные сапоги. - Я сегодня автоматически пошла к его кабинету, - негромко, как-то по-ребячески произносит Ханджи, и ее голос, лишенный привычных экспрессивных интонаций, звучит пугающе глухо. - Постучалась. Постояла, подождала, пока он скажет свое это... «Войдите». Только потом вспомнила, что, кабинет теперь мой. Она горько усмехается, снова водружая очки на нос, но взгляд ее за стеклами остается стеклянным, устремленным в пустоту. Джесс слушает этот тихий надломленный монолог, и внутри нее окончательно рушится то ожесточенное одиночество, в которое она старательно замуровывала себя все эти дни, уверенная, что никто не понимает масштаб ее боли, но Ханджи, оказывается, пришла со своей собственной, точно такой же огромной и неизбывной дырой в груди. Джесс медленно поворачивается к Ханджи, и из ее глаз снова катятся слезы, но теперь это были не те ломающие, удушливые рыдания, а тихие, приносящие слабое облегчение слезы капитуляции перед неизбежным. - Я не знаю, как теперь быть дальше, госпожа Ханджи, - едва слышно шепчет Джесс, и в этом признании снова слышится испуганный потерявшийся ребенок. - Я просто... не знаю. Ханджи поворачивается к ней, и на ее осунувшемся лице появляется слабая, горькая улыбка. - Я тоже не знаю, Джесс, - так же тихо отвечает она. - Небо свидетель, я тоже понятия не имею. Она протягивает руку и бережно опускает ее на спину Джесс. - Я не Эрвин. Я никогда не смогу стать им, как бы от меня этого ни ждали. Но мы должны идти дальше. Шаг за шагом. Идем в штаб, Джесс.  Джесс делает глубокий, дрожащий вдох и кивает. Они поднимаются на ноги медленно, поддерживая друг друга, точно две калеки после тяжелого боя.  *** На третий день над Тростом заряжает унылая, мелкая изморось, превращая кладбищенскую глину в сплошное серое месиво. Джесс с посиневшими от холода губами сидит на том же месте, похожая на окаменевшее изваяние. Но в ее воспаленном затуманенном разуме живет лишь одна тупая, упорная мысль: пока она здесь, она все еще держит оборону. Резкое, отчетливое, злое хлюпанье раздается со стороны дорожки. Джесс не шевелится, даже когда над ее головой раздается раздраженный вздох, в котором нет ни капли того сострадания, что она слышала от остальных. - Долго ты еще собираешься изображать здесь паршивое огородное чучело, Доусон? - мрачно спрашивает капитан Леви. Джесс медленно, с трудом поворачивает к нему окоченевшую шею. Он стоит над ней, глубоко надвинув капюшон плаща, с которого стекают грязные капли, и в его глазах горит неподдельное злое нетерпение. Джесс, не вставая, прижимает к груди кулак и чеканит: - Капитан Леви. Он с досадой морщится: - Надо же, - протягивает он. - Раньше ты отличалась куда большей прытью. Ты, кажется, забыла о своих обязанностях и решила устроить себе бессрочное увольнение на кладбище? Джесс быстро отворачивается к надгробию. Гордость и профессионализм, которые в нее вколачивали годами, заставили н мгновенно ощетиниться, защищаясь армейским уставом. - Рапорт по Сигансине я сдала еще на вторые сутки после возвращения, капитан, - с вызовом произносит она. - Лично в руки Ханджи. Новых приказов от руководства мне не поступало. Я имею право находиться здесь в личное время. - Вот как, - говорит он с притворным пониманием. - А обязанности близкого родственника ты тоже сдала? Его вещи, Доусон. Кто, по-твоему, должен разгребать этот завал в его квартире? Может, мне прикажешь пойти поворошить его белье и дневники? В штабе три коробки его личного хлама, который нужно рассортировать, описать и сдать на хранение. Это твоя прямая обязанность. И никто, кроме тебя, к этому не прикоснется. Джесс чувствует, как от этих слов у нее внутри все стремительно обрывается, а к горлу подступает тошнота и слезы. Гнев и упрямство испаряются в одно мгновение, оставляя после себя лишь панический ужас. Мысль о том, чтобы разбирать вещи дяди Эрвина, казалась ей изощренной пыткой. Вернуться в ту квартиру, где она провела половину детства, открывать шкафы и ящики, держать в руках его одежду, читать его почерк, натыкаться на свои детские рисунки, которые он наверняка где-то хранил... Она была готова есть кладбищенскую землю, только бы не прикасаться к этим коробкам. - Он умер, Доусон, - холодно говорит капитан. - Надо смириться. Это не изменится, даже если ты заживо закопаешь себя рядом с ним.  Джесс хмыкает. - Я была бы не против. Едва она успевает договорить, капитан Леви делает шаг вперед, бесцеремонно наступая сапогом прямо на размокший холм, и резко схватив ее, практически задохнувшуюся от возмущения, за шиворот, вздергивает Джесс на ноги. Вывернутое плечо отзывается стреляющей болью, и у Джесс на миг темнеет в глазах. Ноги, затекшие за долгие часы, не удерживают ее, и она едва не обрушивается обратно в грязь, но жесткая, стальная хватка Леви на ее воротнике не дает ей упасть. Джесс резко вскидывает здоровую руку, намертво хватаякапитана за запястье. Пальцы ее судорожно сжимаются на его рукаве, пытаясь разжать этустальную хватку на вороте. Она не может сдвинуть его ни на миллиметр, но вцепляется в него совсей силой, какая у нее осталась, до белых костяшек, буквально задыхаясь от ярости. Ее грудьходит ходуном. - Мы с тобой, кажется, вернулись к тому, с чего начинали, - шипит он. - Слушай-ка меня внимательно, мелкая дрянь. Эрвин, может, с папочкиным умилением и позволял тебе корчить из себя мученицу. Теперь можешь об этом забыть, - он дергает ее на себя, заставляя смотреть прямо в свои бешеные темные глаза. - Папашу твоего я знал плохо, но эта идиотская любовь к самопожиранию тебе точно досталась от Эрвина.  Джесс молчит, упрямо уставившись в землю, но взгляд, который она на секунду метнула на капитана Леви из-под налипших прядей, был настолько тяжелым, колючим и полным глухой, леденящей отстраненности, что капитан резко прищурился. - И прекрати на меня так смотреть, Доусон, - с опасным тихим раздражением добавляет он. - Можешь хоть на говно изойти от того, какой я мудак. Можешь ненавидеть меня, можешь презирать, можешь проклинать до конца своих гребаных дней за то, что шприц достался не ему. Мне плевать. Я принял это решение сам, и поступил бы так снова. Так что засунь свою холодность себе в задницу и возвращайся к работе. Сомневаюсь, что Эрвин не учил тебя тому, что выбор должен оставаться без сожалений. Джесс замирает, тяжело и часто дыша. Капитан Леви не оправдывается, не просит прощения, как Армин, и не пытается ей сочувствовать, как Ханджи. Он просто забирает этот чертов грех себе, не позволяя ей добавить и его к бесконечному списку собственных преступлений. - Я вас ни в чем и не виню, капитан Леви, - выдавливает она через силу. Он наконец разжимает пальцы, окончательно отпуская ее воротник, но продолжает стоять вплотную, закрывая ее своим телом от косого дождя. - Ну и ну, - протягивает он ядовито. - Какое счастье. У меня прямо-таки камень с души упал, Доусон, - и затем добавляет уже ровнее: - Марш в казармы. Отмыться, перевязать плечо и сожрать все, что дадут на кухне. Завтра утром жду тебя у квартиры. Начнем с документов. И не дай бог опоздаешь или я найду тебя здесь - будешь плац драить зубной щеткой. Двигайся. Он разворачивается и идет прочь по размокшей дорожке, даже не оглядываясь, уверенный в том, что приказ будет выполнен. Джесс остается одна перед гранитной плитой. Дождь продолжает стучать по камню, размывая грязь и след сапога капитана у подножия холма, но внутри нее впервые за эти три дня воцаряется долгожданная тишина. Бешеная ярость, вызванная словами капитана Леви, медленно оседает, оставляя после себя горький, но трезвый осадок. Не потому, что он сказал что-то новое - все это она знала и без него. Но впервые за эти дни ей не позволили быть сиротой, требуя снова стать солдатом. Приказы не обсуждаются. И ей придется жить - с этой дырой в груди, но жить дальше пока она не сделает того, в чем поклялась себе еще много лет назад. Он не погиб напрасно. Джесс делает глубокий дрожащий вдох и опускается на одно колено - медленно, превозмогая боль в суставах, - и протягивает руку к надгробию. Ее пальцы касаются мокрой холодной плиты, очерчивая высеченные Крылья Свободы, а затем опускаются туда, куда наступил капитан Леви, опускаясь в мокрую землю и разравнивая ее. - Я еще обязательно приду, дядя Эрвин, - отряхнув руки, тихо шепчет она, и в ее голосе больше нет прежних ломающих, детских слез. Она поднимается на ноги. Мундир Разведкорпуса, облепленный кладбищенской глиной, кажется сейчас свинцово-тяжелым, но Джесс расправляет плечи. Она разворачивается спиной к могиле и делает первые шаги к выходу. Сначала медленно, едва волоча затекшие ноги, а затем все увереннее и быстрее.