Непокорная

Лианна не славилась терпением или мягкостью к чему, что её совсем не устраивало. А не устраивало её на данный момент всё. Её новый дом, этот чужой замок, эта красная одежда, эта супружеская спальня и её муж. Она устроила погром. Сначала это случилось случайно — она искала что-то в сундуке, не нашла, дёрнула ткань слишком сильно, и вещи посыпались на пол. Она смотрела на них — платья, привезённые из дома, книги, которые больше никогда не будет читать в своей старой комнате, безделушки, напоминающие о жизни, которую у неё отняли. И что-то сломалось. Она схватила первое, что попалось под руку, и швырнула в стену. Потом полетела ваза. Потом кувшин с водой. Потом подсвечник. Она крушила всё, не разбирая, что это — её вещи или его. Рвала простыни на кровати, скидывала книги с полок, опрокидывала стулья. Слёзы злости текли по щекам, и она не могла остановиться. Она не слышала, как открылась дверь. Увидела его только когда он оказался рядом — в двух шагах, с непроницаемым лицом, с руками, опущенными вдоль тела. Он смотрел на разгром. На осколки. На разодранные простыни. — Тебе помочь? — спросил он. Она замерла, тяжело дыша, растрёпанная, с красными глазами. — Что? — Я спросил, тебе помочь. — Он говорил так, словно она не крушила комнату, а просто переставляла мебель. — Если хочешь разбить что-то ещё — я прикажу принести посуду из кухни. Там больше, и слугам не придётся собирать осколки с ковра. Она смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты… ты издеваешься? — Нет. — Он подошёл к столу, взял кувшин с вином (единственный, который она не тронула), налил себе и сел в кресло. — Я просто спрашиваю, чего ты хочешь. — Я хочу, чтобы ты ушёл! — Уйду. — Он сделал глоток. — Когда ты перестанешь кидаться тяжёлыми предметами. — Я не… — Ты кинула подсвечник. — Он указал взглядом на пол, где валялся погнутый металл. — Он весит достаточно, чтобы проломить голову. Если ты хочешь меня убить — скажи, я сяду ближе, чтобы ты не промахнулась. Она открыла рот и закрыла. Слова застряли в горле. Он сидел в кресле, держа кубок в руке, и смотрел на неё спокойно. В его глазах не было насмешки. Не было гнева. Было только… ожидание. Она не знала, чего он ждёт. Что она сдастся? Что заплачет? Что бросится на него с кулаками? Она развернулась и выбежала из комнаты.

***

Разговор застал Бейлора в малой зале. Он сидел у окна, выходящего на залив, с кубком вина в руке, хотя вино почти не пил — держал больше для вида, чтобы не отвечать на тосты, которые неизбежно предлагали бы, если бы он сидел с пустыми руками. За окном серело, чайки кружили над водой, и где-то далеко, за проливом, уже зажигались первые огни. Дверь открылась без стука. Мейкар вошёл так, как входят люди, уверенные в своём праве находиться здесь. Он был младше Бейлора на семь лет, но выглядел старше — грузный, с тяжёлой челюстью и вечно нахмуренными бровями. Шрама на левом боку у него не было, и колени не болели по утрам, и спал он, как убитый, с вечера до рассвета. Всё то, чего Бейлор был лишён. — Ты один? — спросил Мейкар, оглядывая зал. — Как видишь. Мейкар подошёл к столу, налил себе вина — щедро, почти до краёв, — и сел напротив. Выпил половину одним глотком, крякнул, вытер рот тыльной стороной ладони. — Слухи пошли, — сказал он, не глядя на брата. Бейлор молчал. — Твоя жена разнесла покои. — Мейкар говорил не спрашивая. — Я слышал, как служанки шепчутся. Говорят, кубки летали, гобелен содрали со стены, простыни изодрали в клочья. — Гобелен повесили обратно. Простыни заменили. — Ты не отрицаешь. — Нет. Мейкар откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — И ты позволяешь ей такое? — Что именно? — Всё. — Мейкар развёл руками. — Она крушит твои покои, не ночует с тобой, грубит прислуге, а ты сидишь и смотришь. Я слышал, она вообще не спит в твоей постели. Где она ночует? Бейлор повернул кубок в руках. Кольца тускло блеснули. — На сундуке у окна. Мейкар издал звук, похожий на рык. — На сундуке? — Он поставил кубок так резко, что вино плеснулось на стол. — Бейлор, опомнись. Она твоя жена. Твоя! Ты можешь приказать ей лечь с тобой, и она ляжет. Это её долг. — Я не приказываю женщинам ложиться со мной. — Тогда что ты делаешь? Ждёшь, пока она сама захочет? — Мейкар усмехнулся, но смех вышел невесёлым. — Ей девятнадцать. Она понятия не имеет, чего хочет. А ты даёшь ей время подумать, и чем больше она думает, тем больше ненавидит этот брак. И тебя заодно. Бейлор молча смотрел в окно. Чайки улетели. Залив темнел, сливаясь с небом. — Ты слышал, что говорят? — продолжал Мейкар, понижая голос. — Лорды перешёптываются. «Принц Бейлор взял молодую жену, а она даже не спит с ним. Что за брак, если нет наследников? Валарру уже шестнадцать, но мало ли что случится. Может, принц уже не способен…» — он запнулся, подбирая слово. — Я понял, — сказал Бейлор. — Вот именно. — Мейкар наклонился вперёд, поставив локти на стол. — Тебе нужен наследник. Не один Валарр, а ещё один, на всякий случай. Ей нужен ребёнок. Чем быстрее она понесёт, тем быстрее успокоятся языки. А вместо этого ты позволяешь ей спать на сундуке, как служанке. — Она не служанка. — Она — твоя жена, которую ты должен привести к повиновению. Бейлор наконец повернулся к брату. Взгляд у него был тяжёлый — тот самый взгляд, который заставлял лордов замолкать на советах, а солдат — выпрямляться во фрунт. Мейкар выдержал его, но по тому, как сжались его пальцы на кубке, было видно — ему это далось нелегко. — Ты помнишь, сколько лет было Джене, когда я на ней женился? — спросил Бейлор. Мейкар нахмурился. — Какая разница? — Двадцать. Она была на год старше, чем Лианна сейчас. — Бейлор помолчал. — Ты помнишь, сколько времени прошло, прежде чем она перестала плакать по ночам? Мейкар молчал. — Шесть месяцев, — сказал Бейлор. — Она плакала шесть месяцев. А потом родила Валарра и через год умерла. От лихорадки, а не от слёз, но я всё равно думал, что это я виноват. Что слишком торопил её. Что не дал времени привыкнуть. — Это другое. — Это то же самое. — Бейлор поднялся. Движение было медленным — колено затекло, и он опёрся рукой о подлокотник, прежде чем выпрямиться. — Джену отдали за меня, когда она хотела другого. Я знал это. Я ждал. И она начала смотреть на меня иначе. Не сразу. Не через месяц. Но начала. А потом умерла, и я остался с мальчиком, который не понимал, почему мать больше не встаёт. Мейкар молчал. — Я не хочу повторять это снова, — сказал Бейлор тихо. — Я не хочу торопить. Не хочу видеть, как девчонка плачет в подушку каждую ночь, потому что я не дал ей времени. Валарр уже есть. Наследник есть. Если у меня больше не будет детей — значит, так тому и быть. — А если что-то случится с Валарром? — спросил Мейкар. Бейлор посмотрел на него долгим взглядом. — Не дай боги, — сказал он. — Но если случится — значит, дом перейдёт к тебе. Или к твоим детям. Я достаточно стар, чтобы не бояться этого. Мейкар молчал, переваривая услышанное. Бейлор подошёл к окну, встал спиной к брату. — Ты думаешь, я не знаю, что говорят лорды? — сказал он. — Думаешь, я не слышу? «Бейлор стареет. Бейлор взял девчонку, а не жену. Бейлор не может удержать её в своей постели». Я слышу это каждое утро, когда выхожу в большой зал. И каждое утро я выбираю не ломать её. — Потому что ты слаб. Бейлор обернулся. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как удар. Мейкар не отвёл взгляда, но что-то в его лице дрогнуло. Он не ожидал, что скажет это. Или ожидал, но теперь, когда сказал, понял, что переступил черту. — Я слаб? — Бейлор сделал шаг к нему, и Мейкар инстинктивно отодвинулся на стуле. — Я, который тридцать лет держал этот дом на плечах, пока ты пил и охотился? Я, который поднялся с постели через три дня после того, как мне распороли бок, потому что нужно было вести переговоры, а ты был пьян в стельку? Я слаб? — Бейлор… — Я не ломаю её не потому, что не могу. — Голос Бейлора стал тише, но от этого не легче. — Я не ломаю её, потому что я уже сломал достаточно. Потому что она — девчонка, которую оторвали от дома, от семьи, от всего, что она знала, и бросили в клетку. И если она хочет крушить посуду и спать на сундуке — пусть. Это не убивает меня. Не убивало тридцать лет, не убьёт и сейчас. Мейкар молчал. — Но лорды… — начал он. — Лорды увидят, что я держу жену рядом с собой на приёмах. Увидят, что она сидит на моём месте, когда я принимаю просителей. Увидят, что я не стыжусь её, и не прячу, и не жалуюсь на неё. — Бейлор снова сел в кресло, и по тому, как он опустился, Мейкар понял — боль в колене была сильнее, чем обычно. — Этого достаточно. — А если она никогда не сдастся? Бейлор взял кубок, посмотрел на вино, отставил. — Если через год она будет так же ненавидеть меня и этот брак, я найду способ отпустить её. Мейкар поперхнулся воздухом. — Отпустить? — Он выпрямился, и стул под ним снова скрипнул. — Ты не можешь отпустить жену. Это брак перед богами и людьми. — Я говорю не об аннулировании. Я говорю о том, чтобы дать ей жить так, как она захочет. В своих покоях. Со своими книгами. Без меня. — Бейлор поднял на него глаза. — Она будет носить имя Таргариен. Будет появляться со мной на приёмах, если захочет. Но если она не захочет быть моей женой по-настоящему — я не буду её заставлять. — Без наследников. — Валарр у меня есть, — повторил Бейлор. — Этого достаточно. Мейкар смотрел на него так, словно видел впервые. — Брат, ты… ты готов отказаться от ещё одного наследника? Ради чего? Ради того, чтобы какая-то девчонка не плакала по ночам? — Я готов не делать ей больно, — сказал Бейлор. — Если это так трудно понять — считай, что я просто старый и устал. И у меня нет сил ломать ещё одного человека. Он взял кубок, на этот раз поднёс к губам, сделал маленький глоток. Вино было кислым, слишком крепким для такого вечера. Мейкар молчал долго. Потом допил своё вино, поставил кубок, поднялся. — Ты всегда был слишком мягок, — сказал он. — С Дженой. С рыцарями. С Валарром. С этими… — он махнул рукой в сторону окна, словно имел в виду весь мир. — А теперь с ней. — Может быть. Мейкар направился к двери, но на пороге остановился. — Знаешь, что сказал отец перед твоей первой свадьбой? — спросил он, не оборачиваясь. — Он сказал: «Смотри за братом. Он добр. А добрых убивают первыми». — Я ещё не убит, — ответил Бейлор. Мейкар усмехнулся — коротко, без радости. — Пока да. Дверь за ним закрылась. Бейлор остался один. Он долго сидел у окна, глядя в темноту. Залив скрылся из виду, только редкие огни мигали на другой стороне, далёкие, чужие. Кубок опустел, но он не налил ещё. Думал о том, что сказал Мейкар. О том, что было правдой, а что — просто страхом младшего брата, который всю жизнь шёл за старшим и так и не научился верить, что старший знает, что делает. Думал о Валарре — сыне, который уже почти взрослый, который скоро сам будет выбирать себе жену. И который, наверное, смотрит на отца и не понимает, почему тот позволяет молодой мачехе крушить покои и спать на сундуке. Думал о Лианне. О её лице, когда она швыряла подсвечник в стену — красном от слёз, мокром, с разводами чернил на щеках. О том, как она спала на сундуке, свернувшись в комок, слишком маленький для этой огромной кровати. О том, как вчера вечером, когда он сказал «спокойной ночи», она не ответила. Он поднялся, погасил свечи и пошёл в покои. Когда он вошёл, она уже спала — на своём месте у сундука, свернувшись калачиком, лицом к стене. Плед сполз, и он накрыл её, не касаясь, просто накинул край одеяла на плечо. Она не проснулась. Он лёг на кровать, на свою сторону, долго лежал в темноте, слушая её дыхание. Ровное, спокойное. Она спала. Он закрыл свои глаза. — Спокойной ночи, — прошептал он в темноту. Никто не ответил.