Непокорная

Лианна проснулась оттого, что в покоях было тихо. Слишком тихо. Не было слышно его дыхания — того ровного, глубокого, к которому она начинала привыкать по ночам, даже не заметив этого. Кровать была пуста, простыня смята, но остыла уже — он ушёл давно. Она села, поправила сползший плед. На столе у окна стояла тарелка, накрытая льняной салфеткой. Рядом — кувшин с водой и свежие цветы в глиняной кружке. На этот раз — веточка розмарина и несколько белых бутонов, которые она не узнала. Она не тронула завтрак. Села на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Небо было серым, низким, залив под ним казался свинцовым. Чайки не кричали.

***

В дверь постучали тихо, почти неслышно. — Войдите, — сказала Лианна, не двигаясь. Служанка, та самая, молоденькая, с испуганными глазами, проскользнула в покои и сделала книксен, не поднимая взгляда. — Ваше высочество… я подумала, вы можете пожелать… — Она запнулась, теребя край передника. — Я приготовлю ванну. С травами и лепестками. Чтобы вы… расслабились. Лианна выгнула бровь. Она не привыкла к такой заботе. В Староместе служанки делали то, что им велели, и не предлагали ничего сверх. Но здесь, в этом чужом замке, эта девчонка смотрела на неё так, словно хотела угодить. Или боялась. — Хорошо, — сказала Лианна. Служанка выдохнула, словно получила прощение, и засуетилась. Принесла медные тазы, нагретую воду, рассыпала по поверхности лепестки — розовые и белые, пахнущие сладко и чуть горьковато. В комнате запахло летом, хотя за окном был холодный осенний день. Лианна сидела в кресле, раскрыв книгу, но не читала. Смотрела, как служанка добавляет в воду сухие травы, как пар поднимается к потолку, как лепестки кружатся в прозрачной воде. — Где принц? — спросила она, не отрывая взгляда от страницы. Служанка замерла на мгновение, руки её дрогнули, но она быстро вернулась к работе, опуская в воду последнюю горсть лепестков. — Его высочество изволили выйти к заливу, ваше высочество, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Приказали передать, что вернутся к вечеру. Лианна кивнула, хотя служанка не видела. Отвернулась к окну, провела пальцем по краю страницы. К заливу. Значит, там, где холодный ветер дует с воды, где камни скользкие от соли, где он стоит и смотрит вдаль. Она видела его там однажды, в первый день, когда бродила по замку. Он стоял на пирсе, один, в тёмном плаще, и ветер трепал его короткие чёрные волосы. Она не подошла тогда. Просто смотрела из окна, сама не зная зачем.

***

Ванна была готова. Служанка помогла ей раздеться, и Лианна погрузилась в горячую воду, чувствуя, как тепло расправляет мышцы, как напряжение, которое она носила в плечах все эти дни, начинает отпускать. Она закрыла глаза. Лепестки касались её рук, груди, скользили по коже. Пахло розами и чем-то ещё — мятой, кажется, и лавандой. Она почти задремала, когда дверь снова открылась. — Ваше высочество, — голос другой служанки, старше, увереннее. — Его высочество приказал подготовить платья для пира. Сегодня вечером празднуют именины племянника принца, сына принца Мейкара. Лианна открыла глаза. Три платья висели на деревянных вешалках, которые служанки держали перед ней, развернув так, чтобы она могла рассмотреть каждое. В свете камина камни переливались — рубины, гранаты, золотая нить. Она выпрямилась в воде, придерживая мокрые волосы рукой. Обычно дома отец или мать ставили её перед фактом выбора. Вернее, выбора не было — было одно платье, уже выбранное, сшитое по приказу, под цвет дома Хайтауэр. Зелёное. Всегда зелёное. Или белое, с зелёной вышивкой. Иногда золотое. Но всегда — цвета Староместа, цвета башни, цвета дома, которому она принадлежала. Здесь же… Бейлор предоставил ей выбор. Она не знала, что с этим делать. Эта маленькая свобода — выбрать цвет, фасон, ткань — казалась почти насмешкой после того, как у неё отняли всё остальное. Но служанки ждали, и она поднялась из воды, позволила обтереть себя, накинуть халат. Она подошла к первому платью первой. Оно было тяжёлым, тёмным. Чёрный бархат, глубокий, почти синий в тенях, с красной вышивкой по вороту и рукавам. Длинные рукава, закрытые до самых костяшек, высокий воротник, который обхватывал шею, не оставляя открытой ни дюйма кожи. У лифа — драгоценные камни, рубины и гранаты, вправленные в серебро. Цвета дома Таргариен. Тяжёлые, мрачные, величественные. Она провела пальцами по бархату, чувствуя его прохладную ворсистость, и перешла ко второму. Второе было иным. Бордовое, глубокого винного оттенка, с узорами, вышитыми золотой нитью по лифу и подолу. Кружево покрывало плечи и спускалось к локтям, полупрозрачное, почти невесомое. Камни — не рубины, а гранаты, тёмные, с фиолетовым отливом, в оправе из чернёного серебра. Платье было красивым, богатым — видно, что принц не пожалел на неё средств. Она задержала взгляд на нём дольше, но что-то не отпускало. Слишком правильно. Слишком… как дома. Богато, но без дерзости. Без вызова. — Третье, — сказала она, и служанки переглянулись, но поднесли ближе. Третье платье было другим. Красный шёлк, плотный, тяжёлый, но на плечах — падающий, открывающий кожу. Ткань держалась на тонких бретелях, которые сходились на спине в изящный узел, от которого к поясу спускалась нить рубиновых бус. Бусы были главным украшением — они не скрывали открытую спину, а играли с ней, приковывая взгляд, заставляя смотреть, как красные камни мерцают при каждом движении, как перекатываются по позвоночнику, исчезая в складках ткани у поясницы. Лиф был вырезан глубоко, но не вульгарно — треугольником, открывающим ключицы и верхнюю часть груди, оставляя достаточно воображению, но не больше. Ткань облегала талию, ложилась по бёдрам, а от колен расходилась широкими складками, тяжёлыми, плавными. Цвет был не просто красным — это был цвет крови дракона, алый, яркий, почти дерзкий. По подолу шла вышивка — золотые драконьи крылья, сложенные в узор, который повторял рисунок на плаще, что она сорвала в ночь свадьбы. Рукава были длинными, но не тяжёлыми — прозрачный красный шёлк, почти невесомый, собранный у запястья на тонкие золотые застёжки. Они не грели, не скрывали — они текли, струились, делали каждое движение крылом. Лианна смотрела на платье и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему она не могла дать имени. Не гнев. Не вызов. Что-то другое. Она выбрала то, которое носила бы дочь Хайтауэра — зелёное, закрытое, скромное. Но сейчас она была не дочерью Хайтауэра. Она была женой Таргариена. И если ей всё равно суждено носить это имя, если её всё равно будут называть «ваше высочество» и кланяться перед ней… Она протянула руку. — Это. Служанки замерли. Та, что постарше, открыла рот, словно хотела что-то сказать, но передумала. — Ваше высочество, — начала молодая, запинаясь. — Может быть, лучше… его высочество не говорил… — Я выбираю это, — сказала Лианна. В её голосе не было гнева. Только спокойная, холодная уверенность, которой она не чувствовала внутри, но которая вдруг пришла сама собой. Служанки переглянулись и замолчали.

***

Они помогли ей одеться. Платье оказалось тяжелее, чем выглядело. Шёлк был плотным, и когда он лёг по фигуре, облепил талию, бёдра, Лианна почувствовала себя… иначе. Не той девушкой, которая швыряла подсвечники в стену. Не той, которая спала на сундуке, свернувшись калачиком. Другой. Рубиновые бусы легли на спину холодным прикосновением, и служанка застегнула их у пояса, расправила так, чтобы камни падали ровно, от шеи до поясницы. Когда Лианна повернулась перед зеркалом, она увидела себя. Открытая спина. Рубины, мерцающие при каждом движении. Прозрачные рукава, струящиеся вдоль рук. Глубокий вырез, открывающий ключицы и шею — шею, на которой больше не было цепочек. Она была красивой. Она знала это. Но сейчас, в этом платье, она была не просто красивой. Она была… опасной. Как пламя, которое притягивает, но обжигает, если подойти слишком близко. Служанка принесла украшения — рубиновые серьги, тонкую цепочку на шею, кольцо с алым камнем. Лианна покачала головой. — Нет. Только платье. — Но, ваше высочество… — Только платье, — повторила она. Служанка отступила.

***

Волосы она оставила распущенными. Тёмные, почти чёрные, они падали на плечи, на открытую спину, закрывая часть бус, но не полностью — рубины всё равно мерцали сквозь пряди, дразня, привлекая взгляд. Она посмотрела на себя в зеркало в последний раз. Красное платье. Открытая спина. Глаза, в которых не было страха. Она не знала, зачем выбрала это платье. Может, чтобы показать ему — и всем, кто будет смотреть, — что она не сломлена. Что она не та испуганная девчонка, которую привезли в этот замок. Или чтобы показать себе, что она может выбирать. Даже в мелочах. Или просто потому, что это было красиво. А она устала носить траур по жизни, которую у неё отняли. — Ваше высочество, — служанка, та, что помладше, стояла у двери, не решаясь поднять взгляд. — Его высочество прислал эскорт. Пора выходить. В коридоре её ждали двое стражников в чёрном и красном. Они поклонились, когда она вышла, и пошли впереди, открывая путь. Она шла по коридорам Красного Замка, и платье шуршало по камням, и рубины на спине мерцали в свете факелов, и её сердце билось ровно, спокойно, в первый раз за все эти дни. Она не знала, что скажет Бейлор, когда увидит её в этом платье. Не знала, что скажут лорды, что прошепчут леди за её спиной. Она знала только одно: сегодня она идёт не как дочь Хайтауэра. Не как пленница. Не как девчонка, которую выдали замуж против воли. Она идёт как жена принца. Как Таргариен.

***

Коридоры Красного Замка были длинными, и каждый шаг отдавался эхом от каменных стен. Лианна шла медленно, не потому что боялась опоздать, а потому что хотела, чтобы её увидели. Чтобы запомнили. Чтобы те, кто шептался за её спиной в день свадьбы, теперь смотрели и не могли отвести взгляд. Стражники распахнули двери в большой зал, и голос герольда разнёсся под сводами: — Её высочество, принцесса Лианна Таргариен! Она вошла. И подняла подбородок. Сделала это так, как учила мать — когда-то, давно, когда она ещё верила, что эти уроки пригодятся ей в жизни, которую она выберет сама. Голова прямо, плечи расправлены, взгляд — поверх голов, поверх свечей, поверх всех этих лордов и леди, которые повернулись к ней, как подсолнухи к солнцу. Она знала, что на неё смотрят. Знать бы, что именно они видят. Девчонку, которую выдали замуж против воли? Женщину, которая разнесла покои принца в первую же ночь? Или ту, что сейчас идёт по залу в платье цвета драконьей крови, с открытой спиной и рубинами, мерцающими между лопаток? Пусть смотрят. Она шла медленно, и платье струилось по каменному полу, и прозрачные рукава летели за ней, как крылья, и рубиновые бусы на спине переливались в свете сотен свечей. Каждый шаг был вызовом. Каждый взгляд, брошенный в сторону лордов, — пощёчиной тем, кто в день свадьбы называл её «леди Хайтауэр» вместо «ваше высочество». Она видела, как лорд Тарли, тот самый, что подходил к ним в день пира, поперхнулся вином и уставился на неё, не в силах скрыть удивление. Видела, как его жена наклонилась к нему и что-то прошептала, прикрывая рот веером. Видела, как другие леди замерли с кубками в руках, провожая её взглядами. Она не улыбнулась. Не опустила глаза. Прошла мимо них так, словно их не существовало, — гордая, дерзкая, вся в красном, как пламя, которое не гасят, а раздувают. А потом она увидела его. Бейлор стоял у стола на возвышении. Он поднялся, когда двери открылись — она не заметила этого сразу, слишком сосредоточенная на своём пути, на своих мыслях, на том, чтобы не споткнуться, не оступиться, не дать им увидеть ни капли слабости. Но теперь она смотрела на него, и что-то в груди дрогнуло. Он ждал. Не сидел, не смотрел сверху вниз, не заставлял её подниматься к нему. Он спустился на одну ступень, потом на вторую, и теперь стоял у самого стола, лицом к залу, лицом к ней. В его глазах не было раздражения за то, что она заставила себя ждать. Не было презрения к её выбору — к этому дерзкому платью, к открытой спине, к рубинам, которые бросали вызов всем, кто смотрел. Он просто смотрел на неё. Спокойно. Медленно. Так, как смотрят на что-то, чего ждали долго и что наконец пришло. И на его губах — она заметила это, когда подошла ближе — была улыбка. Едва заметная, почти невидимая, если не знать, куда смотреть. Не усмешка, не снисхождение. Что-то другое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание на мгновение, прежде чем она взяла себя в руки. Он подошёл к ней. Не спеша, но и не медля. Остановился в шаге, протянул руку. Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты — приглашение, а не приказ. И на его пальцах те же кольца — серебряное и золотое, с выгравированными драконьими головами. Лианна вложила ладонь в его руку. Его пальцы сомкнулись — тёплые, сухие, сильные. Не сжали, не удержали силой. Просто держали, как что-то хрупкое и ценное. Он поднёс её пальцы к губам. Медленно. Спокойно. Так, чтобы все видели. Поцелуй был тёплым, долгим — губы задержались на её коже на мгновение дольше, чем требовал этикет. И когда он поднял взгляд, в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Не холод. Не страсть. Что-то тёплое, почти нежное, но при этом глубокое, как тот залив, на который он смотрел по утрам. — Прекрасно выглядишь, жена, — сказал он. Голос был негромким — для неё, не для зала. Но в тишине, которая воцарилась, когда она вошла, его слова услышали все. Лианна задрала подбородок выше. Пусть видит. Пусть знает. Она не сдалась. Она не простила. Она не стала мягче. Она обвела взглядом его фигуру — медленно, нарочито, с тем же вызовом, с каким она шла по залу. На нём был чёрный дублет, но не тот, свадебный, тяжёлый, с массивной вышивкой. Этот был проще, строже — тёмная шерсть, плотная, без блеска, с серебряными застёжками, которые тускло мерцали в свете свечей. Ворот стоячий, открывающий шею, и на шее — тонкая серебряная цепь с кулоном в виде драконьей головы. Не украшение — скорее, знак. То, что он носил, не снимая. Плечи широкие, дублет сидел на нём так, как сидят вещи, сшитые на заказ для тела, которое знает тяжесть доспехов. Ничего лишнего. Ни вышивки, ни камней, ни золота. Только чёрный цвет и серебро, и этот спокойный, выверенный силуэт человека, которому не нужно украшать себя, чтобы быть тем, кто он есть. Это ему идёт, — подумала она, и мысль пришла неожиданно, сама собой. Ей было легче представить его в таком — без свадебного блеска, без рубинов и парчи. Простым. Тяжёлым. Настоящим. Как скала, о которую разбиваются волны. Она подняла взгляд на его лицо и встретилась с ним глазами. Он ждал. Не торопил. Не требовал ответа на комплимент, который сделал. Просто стоял, держа её руку в своей, и смотрел на неё так, словно она была единственным, что имело значение в этом зале. — Неплохо выглядишь, муж. — сказала она. Громко. Чтобы слышали. Чтобы видели, что она не собирается играть в смиренную жену, которая краснеет от комплиментов. В зале кто-то кашлянул. Кто-то прикрыл улыбку веером. Бейлор чуть склонил голову набок, и на мгновение ей показалось, что в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Но он не сказал ни слова. Только чуть сжал её пальцы и повёл к столу. Она шла рядом с ним, чувствуя на себе сотни взглядов, и знала, что её платье, её дерзкий взгляд, её ответ — всё это будет обсуждаться завтра в каждом углу замка. Её сравнивали с первой женой Бейлора? Пусть сравнивают. Джену он получил послушной. А её получил такой. Он усадил её на место — на возвышении, рядом с собой, так, чтобы все видели. Слуга тут же наполнил её кубок, и Лианна взяла его, чувствуя, как пальцы всё ещё хранят тепло его губ. Она не обернулась, но знала — он сидит рядом, спокойный, невозмутимый, и смотрит на зал. И где-то в этом зале сидит Мейкар, который вчера говорил, что её нужно приструнить. И лорд Тарли, который в день свадьбы назвал её «леди». И все те, кто шептался, что принц взял девчонку, которая не может удержаться в его постели. Она — здесь. В красном платье, с открытой спиной, с рубинами, которые мерцают при каждом движении. И она не прячется.