friend of the devil (a friend of mine)/друг дьявола (друг мой)

Холодный ноябрьский воздух щиплет нос Гарри, пока он идет мимо старого здания. Покрытые налетом ржавчины листья хрустят под его ботинками, а небо, серо-стальное, нависшее низко, сулит очередной затяжной дождь. Вспышка желтого свитера привлекает его внимание, но, когда он замечает ее, она уже исчезает за углом. Он идет по узкой дорожке между двумя зданиями. Каменная арка нависает сверху, окутанная густым покровом плюща. Его ноги двигаются сами собой. Когда он достигает конца, то видит Джастина Финч-Флетчли, целующегося с первокурсницей. Его плечи поникают, и он тихо ругается. Седрика нет в библиотеке, нет у бассейна. Его нет ни в кафе, ни в пабе. Небольшая лужайка у озера, где они договорились встретиться, зияет пустыми скамейками, но Гарри все равно пробирается через мокрую траву и проверяет их любимое местечко под корявым дубом, хотя и знает, что оно будет пустым. Это не конец света, разумеется. Седрик мог по пути кого-то встретить и заболтаться. Или просто решил вернуться в общагу в такую паршивую погоду, и Гарри будет чувствовать себя полным дураком, когда найдет его там. Нет ни единой зацепки, которая предполагала бы, что с ним что-то случилось, так что было бы нелепо расстраиваться, сделав поспешные выводы. Он посмеется над Гарри, назовет его глупым и объяснит, почему он находится там, где он есть, а вовсе не там, где ему быть должно. И все же, когда дневной свет угасает в туманных сумерках, и первые капли дождя кляксами ложатся на его очки, Гарри не может сдержать дрожи беспокойства. Оно сжимает его горло, острое, как нож. Он знает, что с Седриком все в порядке. Худшее, что могло с ним случиться — это порез бумагой. Он, наверное, даже не подозревает о лихорадочных поисках одного-единственного человека, устроенных ради него, и вся эта история станет отличным анекдотом. Так почему же страх не желает отпускать его кости? Дождь усиливается, и он спешит к общаге, протирает очки и затягивает куртку туже. Он взлетает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки; легкие горят к тому моменту, когда он добирается до их этажа. — Да цепляйся же ты, черт возьми! — пальцы Седрика с неприличной силой молотят по кнопке контроллера. Его волосы все еще влажные от дождя. Он сидит, скрестив ноги, на выцветшем ковре, и мерцающий свет изогнутого экрана телевизора пляшет в его глазах, пока он ругается с персонажем. Кнопка залипает, и Принц прыгает вверх и вниз, не в силах ухватиться за край обрыва. Сцена до боли, до смешного обыденна. Гарри сбрасывает ботинки. — Где, блядь, ты был? — вырывается у него, — как натянутая до предела резинка щелкает. — Я везде тебя искал! Мы же договарились сегодня заниматься, я ждал тебя возле старой часовни два, мать их, часа… Седрик смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Прости, приятель. Я встретил Имельду по дороге, и она все никак не могла остановиться, рассказывая про экзамен Слагхорна. Потом я подумал, что мы все равно не станем заниматься у озера в такую паршивую погоду. Так что я вернулся и предположил, что ты сделаешь то же самое. Гарри вздыхает, но теперь скорее от облегчения, чем от раздражения. Он делает глубокий вдох, трет глаза и плюхается рядом с Седриком, который трясет контроллер, пока кнопка магическим образом не чинится. Принц, цепляющийся за последнюю полоску здоровья, взбирается на обрыв и пронзает существо. Они оба издают громкий победный вопль, когда чудовище взрывается облаком песка. Седрик широко улыбается Гарри и слишком сильно сжимает его плечо. Гарри придвигается ближе, чувствуя себя вдруг ужасно прилипчивым. Седрик прячет лицо в изгибе шеи Гарри; его дыхание согревает прохладную кожу, и мир возвращается на свою законную ось. — Я думал, что ты забыл про занятия, — тихо признается Седрик. — Что ты собирался остаться у Тома. «Снова» остается несказанным. Гарри проводит большинство ночей в эти дни в комнате Тома, но Седрик устал жаловаться на это. — Нет… нет. Не сегодня. Я здесь. Где второй контроллер? Джинни обнимает Гарри за плечо и громко расхваливает воскресное жаркое Лили. Маленькое колечко в ее веснушчатом носу отражает золотой свет потолочной лампы. Она, глаз не оторвать какая красивая, и едва не сияет в своей вязаной кофте, и так непринужденно вписывается в их круг, что Гарри требуется минута, чтобы вспомнить, почему она здесь сидит. Гарри благодарно целует уголок ее губ, а затем бросает взгляд на мать. Лили кивает с улыбкой и позволяет им отпроситься из-за стола. Они бегут наверх; Джинни так громко хлопает дверью, что эхо разносится по всему дому. Когда наступает тишина, они оба разражаются смехом. — Никогда больше так не делай, — ее смех сменяется полуулыбкой, когда они падают на кровать Гарри. — Ага, извини. Я просто хотел, чтобы это выглядело убедительнее. — Они и так достаточно убеждены. Твой отец сказал, что если ты не будешь относиться ко мне хорошо, то мне официально разрешается вмазать тебе по яйцам. Гарри прикрывает пах рукой и издает притворно-испуганный вздох, что заставляет ее снова усмехнуться. Они кладут головы на подушку, бок о бок, уставившись в белый потолок. Комната слишком маленькая и душная, думает Гарри, но по крайней мере теперь они могут поговорить, не опасаясь, что Лили будет врываться с печеньями Джаффа и другими неубедительными предлогами каждые пятнадцать минут с этим странным, самодовольным блеском в глазах. — Спасибо, Джинни, — бормочет он, поглаживая кончики ее медных волос. — Я знаю, что это отстой. Ты была бы лучшей девушкой на свете, и я совершенно тебя не заслуживаю. — Не-а, не заслуживаешь. Что это? — Она поднимает книгу, которая завалилась между стеной и спинкой кровати, и поднимает бровь, глядя на жуткую обложку. — «Черная пятница»? — Это детектив об убийстве. — Тома? — Ага. — Не удивлена. Ты когда-нибудь расскажешь своим маме и папе? — Расскажу что? — Гарри прикидывается дурачком. Она закатывает глаза и отбрасывает книгу в сторону. Та падает вверх тормашками, распластав страницы. Гарри морщится — Тому это не понравится, думает он, он ненавидит, даже когда Гарри загибает уголок страницы, — но он ничего не говорит. Он положит книгу на место, когда она уйдет. Тому не обязательно знать. Он бы не понял. Помимо неизбежных колких замечаний, Джинни отнеслась крайне снисходительна ко всему этому бардаку. Гарри знает, что ставить ее в такое положение — подло и нечестно, но постоянные попытки свести их вместе стали невыносимы слишком быстро. Вынужденные обеды в Норе, тщательно дозируемое давление, чтобы отправить его помочь ей донести всю еду с рынка на прошлой неделе… удавка затягивалась на его шее. Гарри не солгал, сказав, что Джинни ему нравится. Она умная и смешная, и он когда-то делал для нее плейлисты на компакт-дисках, потому что им нравится одна и та же музыка, и он знал, что она не может позволить себе купить альбомы сама. Возможно, это было немного нечестно, как он теперь понимает, но какие бы чувства Джинни ни питала к нему раньше, совместные попытки их родителей сблизить их остудили ее сердце быстро и эффективно. — Но серьезно, Гарри, ты когда-нибудь скажешь им, что предпочитаешь играть за другую команду? — О, они знают, — фыркает Гарри. — Мама, по крайней мере, знает. Ей нравится притворяться, что нет, потому что так проще. Том и я — всего лишь чрезмерно прилипчивые, но совершенно гетеросексуальные приятели. Смех Джинни вырывается так бурно, что она давится слюной. Ее глаза слезятся, когда она кашляет. — Даже моя мама как-то раз сказала, что Том как-то «странно» на тебя смотрит, а она не отличит и золота от пустой породы. — Тебе повезло, — ворчит Гарри, игнорируя приятное тепло, разливающееся по животу от ее слов. — Почему это нормально только для девушек — постоянно держаться за руки и льнуть друг к другу? Ты все время ночуешь у Блэков, и никто и бровью не ведет. Папа ограничил наши ночевки двумя разами в неделю. Том убедил маму увеличить до трех, но все равно, он раньше жил здесь, бога ради! — Моего папу хватил бы удар, если бы он знал хотя бы половину того, чем я занимаюсь у Беллы. Она совсем чокнутая, — ухмыляется Джинни, но ее лицо меняется в одно мгновение: — Думаю, мне придется рассказать ей об этом. Тебе тоже стоит рассказать Тому. Ее розоватая, веснушчатая рука кажется почти светящейся на фоне его смуглой кожи, когда она откидывает волосы Гарри с его лица. От нее пахнет жареной картошкой и виной, и Гарри закрывает глаза, притворяясь, что ее запах — совсем другой, знакомый. Том будет здесь завтра. Они пройдут обязательные круги помощи Джеймсу в саду и позволят Лили суетиться вокруг них, а затем закроются в комнате Гарри, чтобы закончить последнюю главу «Черной пятницы» и обменяться поцелуями при свете лампы. Их поцелуи перейдут в прикосновения, уверенные и жаркие, а прикосновения — в ласки. Том вцепится зубами в подушку, когда Гарри войдет в него, и их пальцы найдут друг друга, влажные и потные, и сожмутся, пока ногти не вонзятся в кожу. Том — это нить, которая скрепляет разрозненный разум Гарри. Он — пульс его сердца, рисунок его дыхания. Постоянство в бурном потоке. Штиль в бурю. Мысль о Томе помогает Гарри просыпаться в половине шестого утра для дурацких тренировок в дурацком бассейне и улыбаться всем дурацким людям, которые ему абсолютно безразличны. С Томом ржавые садовые инструменты вдруг сулят веселое времяпрепровождение, обычно кислый ревеневый пирог Лили каким-то образом становится слаще, а серые дни грязного городка обретают смысл. Он так же драгоценен, как кислород. Так же незаменим, как солнечный свет. — Я люблю его, — выпаливает Гарри. Улыбка Джинни такая мягкая, что у него все ноет внутри. Он хватает ее за талию и зарывается лицом в ее плечо, и, вцепившись в подол ее свитера, пытается сжаться в комок и стать достаточно маленьким, чтобы поместиться у нее в руках. — Думаю, он тоже тебя любит, — говорит она. Терзаемый совестью, Седрик продолжает спрашивать о Томе. Он страшится искры, которая загорается в глазах Гарри при упоминании этого имени, но это единственное, что заставляет Гарри улыбаться в последнее время, и Седрик скучает по легкой непринужденной атмосфере, которая раньше их окружала. Он скучает по безоблачному светлому небу и сладкой мягкости бесконечного, затянувшегося на четыре года лета, но зимний мороз, как бы он ни пытался это отрицать, наступил. Он выстилает льдом пропасть, которая разрослась между ними, и достаточно ли прочным станет лед, чтобы пройти по нему, или он проломится под тяжестью Седрика и отправит его в полет к скалам внизу, еще предстоит узнать. Седрик ничего не забывает. Он не забыл и про то, что они договорились встретиться. Как бы он мог? Обещание, позволяющее заполучить Гарри на несколько драгоценных часов, некогда само собой разумеющееся, теперь — редкая ценность, но иногда нужно сдать одно сражение, чтобы выиграть войну. — Чего тебе надо? — рявкает Лестрейндж, когда Седрик навязывается в их компанию в темном маленьком пабе на другой стороне города. Его встречают три кислых взгляда. Он все равно садится. Дым жжет ему глаза и нос, и когда он делает глубокий вдох, ему хочется выкашлять легкие. Запах травки въедается в ткань его пальто, и избавиться от него будет той еще задачкой. — Я хочу вернуть своего друга обратно. Лестрейндж вскидывает бровь. Волосы Малфоя блестят, как серебряный шелк, в белом неоновом свечении. — И с чего ты взял, что нам есть до этого дело? — Я вполне уверен, что вам есть дело до команды, Рудольфус, — парирует Седрик. — Гарри стал бесполезен на тренировках с тех пор, как в кадре появился Риддл. — Маленькая пташка думает, что может взять тебя за яйца, — хихикает Кэрроу. Он наклоняется вперед, опираясь локтями на стол. — К сожалению для маленькой пташки, Поттер плавает как бог. Он чертовски раздражает, да, но он становится быстрее, чем когда-либо, когда хочет покрасоваться. Какое мне дело, если он отсасывает Тому в раздевалке после? — О, нет, — в унисон протестуют Седрик и Малфой. Нет, не отсасывает. Он бы не стал. Стал бы? Ледяная капля паники стекает по виску Седрика. Лицо Малфоя напрягается. Его тонкая верхняя губа кривится в отвращении, и Кэрроу говорит что-то, что до боли похоже на «очень даже отсасывает», но Седрик слишком занят попытками не потерять почву под ногами. — Вам будет не все равно, если я уйду, — заставляет он взгляд Лестрейнджа вернуться к себе. Это отчаянный выстрел, обреченный отскочить от ствола, но он на пределе своих сил. Лестрейндж поднимает глаза к потолку, словно надеясь на божественное вмешательство в эту банальность, и стонет. Кэрроу тушит свой косяк и многозначительно ухмыляется своему другу. — Ты не уйдешь из команды в середине года. Ты потеряешь половину своей стипендии, и мы оба знаем, что ты не можешь себе этого позволить, да? — Мне плевать. Я найду другую команду в следующем году… и заберу с собой Гарри. — Ох, да отъебись, Диггори. Ты буквально умолял взять тебя в команду. — Ты знаешь, что я могу его убедить. Ты знаешь, что он плавает с нами только потому, что я его попросил. Я так же легко могу попросить его не делать этого. — Ты пиздишь, — не сдается Лестрейндж, но его глаза сужаются, а голос становится сиплым. Он пытается взглядом подавить Седрика, но Седрик не уступает. Лестрейндж может думать, что крепко держит команду в кулаке, но ясно как день, что Гарри слишком важен для него, чтобы его потерять. Они достигают молчаливого соглашения. — Чего ты хочешь? — спрашивает он снова, но теперь звучит раздраженно. Седрик медленно делает выверенный вдох. Приносят три напитка. Он обхватывает пальцами свое запястье, чтобы остановить тремор. — Я знаю, что вы хорошие друзья с Риддлом. Я хочу, чтобы вы держали его в узде, и чтобы он оставил нас в покое. Мы не можем все время держать их друг от друга подальше, но можем попытаться изо всех сил. Не подпускайте его к бассейну, например… только закрытые тренировки с этого момента. Если увидите нас в библиотеке, идите заниматься в читальный зал вместо этого. Если увижу вас в университетском пабе, мы пойдем в другое место. — Я все еще не вижу причин, почему нас это должно волновать. — Мы с Гарри будем тренироваться усерднее и больше, добавим дополнительные занятия… Мы выиграем полуфинал. Или я могу так же легко все испортить, и ваша команда может попрощаться с этим сезоном. В любви и на войне все средства хороши. — Хорошая речь, Диггори. Репетировал ее по дороге сюда? Или все по шпаргалкам? — Ты больший идиот, чем кажешься, если думаешь, что мы можем посадить Тома на поводок, — фыркает Кэрроу. Малфой, который молча потягивал свою ледяную бутылку неоново-синего WKD, затыкает его свирепым взглядом. — Ладно, — он все еще сверлит взглядом Седрика. — Если ты разберешься с Поттером, мы разберемся с Томом. — Что за хуйню ты несешь? Лестрейндж и Малфой переглядываются. Малфой пожимает плечами и тянется в карман за папиросной бумагой и табаком; его дрожащие руки противоречат небрежному безразличию, которое он стремится излучать. Улыбка Кэрроу такая широкая, что его лицо, больше похожее на морду гиены, почти разрывается надвое. Внезапно сквозь густое облако дыма и мрака пробивается тонкий луч света. — Ты влюблен в Риддла, — Седрик смотрит на Малфоя с легкой улыбкой. Смех Кэрроу, громкий и скрежещущий, заставляет бармена повернуться в их сторону, но Кэрроу просто отмахивается от него и одним глотком допивает остатки своего напитка. — Ха, слабо сказано. Бракси сосал бы член Тома как детскую пустышку, если бы он ему позволил, че уж. Он бы ждал на четвереньках, как пес, только чтобы лизнуть… — Закрой свой грязный рот, — шипит Малфой, агрессивно уставившись на свои руки, и выглядит так, будто проглотил большой кусок испорченного мяса. Кэрроу допивает и напиток Малфоя. — Расслабься, Бракс, нет ничего постыдного в том, чтобы капать слюнями по красивому члену, — хлопает Лестрейндж Малфоя по спине. — У него нет ни капли вкуса, — с горечью говорит Малфой, — но я скоро заставлю его образумиться. Убери Поттера с дороги, Диггори. Убьем двух зайцев одним выстрелом. Седрик не может сдержать ухмылки. — Риддл твой, Абраксас. Вы отлично поладите. — Ты просто не знаешь, когда надо остановиться, да? — кричит Джинни, прижимая Беллу к холодной кирпичной стене. — Сумасшедшая ты сука! Белла смеется, и ее густые кудри разлетаются, а бешеный огонь пляшет в глазах. — Это не моя вина, что твоя фригидная задница не может вынести простую шутку. Блестящие черные ногти впиваются в руку Джинни, которая рывком тянет Беллу вперед и так сильно залепляет ей пощечину, что звонкое эхо разносится по всему двору. — С меня хватит. Губная помада Беллы кровавым пятном блестит в уголке губ, а ямочка на левой щеке углубляется от удовольствия. — Как будто ты не приползешь обратно через недельку, Красная Шапочка. Не волнуйся, я впущу тебя, когда услышу, как ты скулишь. Гарри, которому не повезло выбрать это самое место, чтобы съесть свой бутерброд, всего за несколько минут до прибытия девушек, втягивает голову в плечи. Любой здравомыслящий парень знает, что лучше не совать нос в девичью драку, особенно когда у обеих сторон — по набору бритвенно-острых когтей и они не прочь укусить. — Я лучше трахну овцу, чем снова прикоснусь к тебе. — Не уверена, что найдутся желающие, милая, — ухмыляется Белла, наклоняясь вперед, но ее отталкивают назад. — Лучше уж трахайся сама с собой. Джинни выглядит так, будто готова размозжить Белле череп, но вместо этого делает глубокий вдох и одаривает ее лукавой улыбкой. Гарри откусывает еще один кусок белого хлеба и медленно жует, прежде чем проглотить. Стоит середина весны, и солнечный свет, просачивающийся сквозь высокие деревья, танцует на асфальте. Когда Джинни хватает его за отворот куртки и силой раздвигает его губы своим языком, он этого совсем не ожидает. На самом деле ситуация настолько странная, что проходит несколько секунд, прежде чем он наконец реагирует. Группа младших студентов, которые только что закончили занятия, разражается громкими одобрительными возгласами, но Гарри даже не слышит их — он не замечает и Тома, который тихо стоит за спиной своего высокого светловолосого одноклассника, с руками, полными учебников, и хмурым лицом. — Нет, — Гарри слишком занят своими губами, которые покалывает, словно их коснулся электрический провод. Его сердце колотится, а желудок ухает вниз, когда он наконец отстраняется. — Миленькая овечка, — улыбается Белла. Это должно звучать покровительственно, но выходит скорее горько, чем самодовольно. Три дня спустя Гарри отказывается сидеть у больничной койки Джинни. Вместо этого он стоит у окна, стараясь не смотреть на толстую белую повязку у нее на голове, которая приминает ее медные волосы. — Я пока никому ничего не рассказывала. Я хотела сначала поговорить с тобой. — Ты же не видела его, правда? Ты не можешь быть уверена. — О, я более чем уверена, — выплевывает она; ее мутные глаза горят от ярости. — Это был Том, Гарри. Он пошел за мной следом после школы, и я подумала, что, может, он хочет поговорить о тебе или что-то в этом роде. Но этот ублюдок приложил мне по голове камнем со спины. — Он бы не стал этого делать, — повторяет Гарри в сотый раз, но его голос так слаб, что его едва слышно из-за ветра, шумящего снаружи. — Он не стал. — Да признай уже. Про твоего смазливого бойфренда уже можно выпуск тру крайм подкаста клепать. Комната идет кругом, резкий запах антисептиков жжет горло, и Гарри закрывает глаза, вцепляясь ногтями в колени, чтобы удержаться в реальности — потому что это не она, он уверен, это должно быть какое-то коллективное заблуждение. Том не мог совершить ничего столь отвратительного, в чем его обвиняет Джинни. Не прекрасный, милый Том, чье каждое движение — произведение искусства, а каждое слово — чистая магия. Чье тело подходит Гарри так же идеально, как кусочек пазла. Но Джинни сама не своя; она не хочет, чтобы врачи впускали ее родителей или братьев, и она продолжает нести бред, вопит и ругается, и ее слова врезаются в плоть Гарри, как нож, капая кислотой на свежие порезы. — Он никогда бы не стал, — настаивает Гарри. — Зачем ему? Он знает, что мы с тобой друзья. Это был не он. Джинни смотрит на него так, будто он пытается убедить ее в существовании инопланетян. — Он псих, приятель, и я позабочусь, чтобы все об этом узнали. Он мог меня убить! Что, если в следующий раз он нападет на кого-то еще? Мысль о том, что слух распространится, дойдет до ушей отца Тома, или, что еще хуже, отца Гарри… Ноги Гарри подкашиваются от этой мысли. Он никогда не был так близок к рвоте. Мистер Уизли вызовет ментов, и родители Гарри больше никогда не подпустят к нему Тома. Его отец скажет: «Я же тебе говорил», с едва скрываемым облегчением от того, что ему больше не нужно будет волноваться о том, что Гарри проводит каждую свободную минуту своей жизни с Томом. Его мама будет плакать и обнимет Тома, прежде чем он уйдет — потому что она такая, — но в конце концов она согласится, что Том всегда был немного странным, и извинится перед мужем за то, что сомневалась в нем. Она крепко обнимет Гарри и изольет бы на его голову миллион «Мне так жаль, солнышко». Она скажет ему, что он никак не мог знать. Тогда Гарри останется неполноценным и одиноким, в теле без души. Он сейчас упадет в обморок. Его трясет. Он не может дышать. В его голове грохочет от тяжести сердца. — Все решат, что ты лгунья, — тихо говорит он, и каким-то образом его слова звучат так резко, что трудно поверить, будто они выходят из его горла. — Ты обвиняешь его без доказательств. Тебя ударили по голове, ты не в себе. Кем бы он ни был, он стоял позади тебя. Это мог быть кто угодно. — Ты что, серьезно? Он тебе все мозги отсосал? Образ жизни без Тома подступает все ближе и ближе, как ночной кошмар, превращающийся в живое, дышащее существо. Ни света, ни тепла, только запыленные улицы Литтл-Хэнглтона и родители, кружащие над ним, как стервятники. Ледяная вода в бассейне. Бесконечное серое небо над домом, полным тишины. Ходьба босиком по осколкам его разбитого сердца, разбросанным вокруг. Больше никаких бледных пальцев, блуждающих вверх и вниз по его спине. Никакого влажного жара и сбивчивых вздохов, никаких медово-сладких поцелуев по ночам. Больше никаких ленивых воскресных рассветов в постели Гарри с сонными улыбками и растрепанными волосами. Одна лишь эта мысль ощущается как смерть. Безрадостная вечность тьмы. Гарри сглатывает подступившую к горлу желчь. — Если ты попытаешься повесить это на Тома, я… я расскажу о Белле. Выражение лица Джинни меняется с удивленного недоверия на разгневанный страх с молниеносной быстротой. — Моя мама никогда тебе не поверит. — Наверное, нет. Но Перси поверит. Это удар ниже пояса, Гарри знает это. Он тоже морщится от своих слов, но он предпочтет гореть в аду позже, чем позволит кому-либо этот маленький пузырек счастья, который он кое-как слепил, — первое и единственное в его жизни, за что стоит бороться, — вырвать у него. — Ты не посмеешь, — скрежещет зубами Джинни. — Ты не посмеешь. Гарри смотрит ей прямо в глаза. Он надеется, что звучит достаточно убедительно. Рассказать Перси — правительственной крысе, жертвующему деньги UKIP, святоше Перси — что его младшая сестренка проводит выходные, позволяя безумной дочке Блэков кататься на своем хорошеньком личике, — это билет первого класса в один конец на игровую площадку дьявола. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер. — Проверь и узнаешь. Джинни закрывает глаза. Она тяжело дышит ртом. — Надеюсь, ты знаешь, что я плюну на твою могилу. — И я это заслужу. Мне жаль, правда жаль. — Убирайся на хрен. Гарри закусывает щеку изнутри, кивает и уходит. — …Я же знаю, что ты тоже ходишь домой той дорогой. — Зачем бы я… блядь, — Том морщится, когда Гарри снова погружает в него два пальца, поворачивая и толкая, снова и снова выкрикивая его имя. Он тянется за поцелуем, но Гарри грубо вжимает его лицо обратно в подушку. Том извивается под ним, но с грудью на матрасе, стоя на коленях с голой задницей, задранной в воздух, у него нет ни единого шанса. — Если ты что-то сделал, что угодно, ты должен мне сказать… ты можешь мне сказать, ты же знаешь, да? Лунный свет, струящийся в окно спальни Гарри, окрашивает кожу Тома в серебристо-белый цвет. Он рисует линии вдоль холмов и долин его тела, и когда Гарри давит в нужное место, Том судорожно вдыхает, его глаза с трепетом закрываются, и в уголках их поблескивают слезинки. Гарри уже изрядно долго держит его на грани, и это зрелище ему прекраснее рая: Том, напряженный и красный; все его тело дрожит и умоляет. Он толкает его все ближе и ближе к разрядке, затем отступает и шлепает его по бедру, и ему хочется сказать, что он сожалеет, ему хочется, чтобы Том сказал, что сожалеет, чтобы буря наконец прошла и разверзнувшаяся земля под их ногами восстановилась. Только вот Том, кажется, ни о чем не жалеет. Гарри обводит большим пальцем опухшее колечко, размазывая смазку; часть ее просачивается в простыни. Его сердце бешено сжимается, когда он смотрит на этот прекрасный беспорядок, созданный им самим. Он вырывает пальцы — слишком грубо, судя по сдавленному крику Тома и тому, как он сворачивается калачиком — и наклоняется, чтобы обхватить одной рукой тонкую талию, пока пристраивается удобнее. — Скажи мне, что это был не ты, пожалуйста, Том, скажи, что ты этого не делал. Влажные волосы Тома прилипли к его вискам. — Тогда это был не я. Если ты этого хочешь, ахх… — Насмешливые слова заглушаются стоном, когда Гарри вбивается в него безжалостным толчком. Тесный жар сводит с ума. Гарри трахает его с неистовым отчаянием, держит изо всех сил, пытается слиться с ним, и он не может остановиться, потому что если он остановится, реальность рухнет и они исчезнут. Они покрыты блестящим слоем пота, и благодаря углу обычно такой плоский живот Тома слегка выпячивается каждый раз, когда Гарри входит до конца; Гарри чувствует это сквозь бледную кожу под своей ладонью. Румянец, поднимающийся от шеи Тома и оседающий на щеках, заставляет его удивляться, как возможно, чтобы кто-то вообще уродился таким пленяще красивым. — Пожалуйста, мне нужно знать… Том выгибает спину, сжимая влажную простыню. Гарри вплетает пальцы в его темные локоны и резко оттягивает голову Тома назад, вырывая приглушенный вопль. — Дай мне кончить, — выдыхает Том, и слезы текут по его лицу. — Просто скажи мне правду, и я дам тебе что угодно, — шипит Гарри, прижимаясь носом к мягким волосам, уже едва осознавая собственные слова. Он проводит языком по изгибу уха Тома, тянется вниз к его истекающему смазкой члену и начинает надрачивать его в такт своим толчкам. — Она прикасалась к тебе, — губы Тома изгибаются в слабой улыбке. — Коснулась своими мерзкими губами твоих. Она это заслужила. Надо было бить сильнее. Серебряный бассейн света вокруг них разбивается на миллион осколков, и дрожь чистого ужаса, пронесшаяся по позвоночнику Гарри, сжимается в идеальное, горячем давление вокруг его члена. Он хочет остановиться, никогда не останавливаться, оттолкнуть его и притянуть ближе, трахать и обнимать его, спасти его и осудить навечно… но его зрение затуманивается, голова кружится, и белый жар, нарастающий внутри него, слишком силен, чтобы его контролировать. Он кончает в Тома, кусает его за плечо, заглушая крик, чувствуя, как его тело сжимается вокруг него, и он не знает, где это начинается и где заканчивается, потому что Том сжимается вокруг него, дрожит и плачет, и их голоса и вздохи смешиваются друг с другом. Простыни насквозь мокрые, а его кожа такая горячая, что он едва может различить, что болит, а что нет, и даже после того, как маленькая смерть проходит через тело Тома, он продолжает двигаться, дрожа и задыхаясь, выжимая из Гарри последние капли. Гарри должно быть страшно. Ему страшно, но он боится не того. Он падает на спину Тома, обессиленный и безвольный, и отталкивает темные, бурлящие мысли, пока не видит ничего, и не чувствует ничего, кроме бешеного стука сердца Тома в ритм своего собственного. Том поворачивается, чтобы поцеловать его, и на языке его одна соль. — Я люблю тебя, мой Гарри, — шепчет он. Гарри укрывает их своим одеялом и перекатывается на бок, прижимая его к своей груди. Он мягкий и теплый, и Гарри гладит его спутанные волосы, пока тихие всхлипы не превращаются в мягкие, сонные выдохи. — Я тоже тебя люблю, — шепчет он ему, когда Том уже глубоко в своих снах. — Хотел бы я знать, как не любить. В окружении кислого запаха несвежего кофе и своих не лучших жизненных выборов Седрик сидит на потрепанном кожаном диванчике в читальном зале. Справа от него Гарри устроился на подлокотнике соседнего кресла, к досаде Седрика едва ли осознавая, как его бордовый свитер восхитительно обтягивает его грудь и руки. Цвет ему идет; подчеркивает румянец на щеках и нежную краску пухлых губ. Седрик, который все еще находится на подъеме от адреналина после их дневной тренировки на открытом воздухе под пронизывающим декабрьским ветром, облизывает свои собственные потрескавшиеся губы в минуту слабости. Затем он отводит взгляд, только чтобы остановить его на совсем другой тревожной картине. Три главных столпа общества чопорных мудил — Лестрейндж, Малфой и Кэрроу — захватили противоположный диван, каждый пытаясь перещеголять другого по развязности позы. Малфой выигрывает с небольшим отрывом; его гладкие светлые волосы падают под идеально контролируемым углом на плечи, его лицо — образец показного безразличия. Он так отчаянно пытается поймать взгляд Тома, что мог бы носить мигающую неоновую вывеску «Трахни меня, пожалуйста» (ирония не ускользает от Седрика, когда он обнаруживает, что болеет за его успех), но единственные глаза, которые волнуют Тома в этой комнате, — это пара ярко-зеленых справа от него. Том, который сидит наполовину на подлокотнике кресла, наполовину на коленях у Гарри, слушает какую-то бессмысленную историю, которую пытается впарить Лестрейндж. Он в основном сосредоточен на том, как его пальцы перебирают волосы Гарри, слегка почесывая кожу головы, зная, как именно вызвать приятную дрожь. Это должно было бы уже меньше ранить — это практически публичное заявление о том, как Седрик быстро теряет расположение, — но его кровь кипит не меньше, чем два с половиной месяца назад, и постоянно щурится он не может. Гарри, кажется, не уделяет Тому особого внимания — маленькая спасательная нить, за которую Седрик может уцепиться, — он просто сидит, моргая по-совиному, пока его глаза бегают по страницам книги. Он откусывает имбирное печенье, затем тычет Седрика носком ноги так, что это выглядит почти дразняще, почти ласково. Это почти заставляет Седрика забыть, как некомфортно он чувствует себя, находясь в одной комнате с Томом и его дружками. Седрик решает притвориться, что сосредоточен на своих собственных записях. Здесь собралась самая кошмарная учебная группа в мире, думает он, пока болтовня Лестрейнджа и периодический флиртующий шепот Тома впиваются ему в череп. — Значит, решено, — скользит по комнате шелковый голос Тома. Он трется носом за ухом Гарри, глядя на него. — Ты просто обязан там быть, дорогой. Если только ты не предпочтешь, чтобы мы отправились домой на каникулы, конечно. — Мхм? Куда? — Гарри задирает голову, обнажая плавную линию своей шеи. Седрик неловко ерзает. — В канун Нового года, в поместье Малфоев. Гарри хмуро смотрит на Малфоя, чье лицо представляет собой смесь из подавляемого беспокойства и едва скрываемой ревности. — Я… я не знаю, Том, мой отец довольно щепетильно относится к традициям… Мне сказали, что я могу привести одного друга, и я думал, что ты… — Я уверен, что твой отец не будет возражать против того, чтобы расширить свою маленькую вечеринку, Бракси. Лицо Малфоя дергается, когда он осознает отсутствие выбора. Мысль о том, что его родовое поместье предлагают в качестве таймшера, да еще и тот, кто, вероятно, полагает, что старые деньги семьи — это монеты, найденные между подушками дивана, заставляет его скрипеть зубами. Но его маска не сползает, и призрак усмешки, вечно танцующий в уголке его рта, смягчается обратно до его нейтрального сучьего выражения лица. — Нет, — говорит он чрезмерно выверенным тоном. — Я уверен, он будет в восторге, если придем все мы. Том дарит ему ангельскую улыбку. — Похоже, нас пригласили на вечеринку, Гарри. Было бы невежливо отказаться, тебе не кажется? — Эм, наверное, — пожимает плечами Гарри; его красноречие соперничает с красноречием самой красноречивой в мире золотой рыбки. Затем он бросает взгляд на Седрика, который больше не удосуживается скрывать искры неодобрения в своих глазах. — Надеюсь, ты повеселишься, Гарри. — Сед, почему бы нам не… — Диггори! Ты тоже должен заглянуть, — усмехается Кэрроу. — Ага, Диггори просто обязан приехать. — Совершенно верно, — соглашается Лестранж. Том фыркает; Седрик пронзает его острым взглядом. Том смотрит в ответ, с широко распахнутыми невинными глазами, пока он бездумно играет с волосами Гарри, как будто владеет им. Как будто он владеет всеми в этой гребаной комнате. — Хотел бы ты провести канун Нового года с нами, Диггори? Что ж, не всеми. — С вами — не особенно, — отвечает Седрик с приторной улыбкой. — Но если Гарри захочет, чтобы я приехал, я не откажу своему лучшему другу. — Чем больше, тем веселее, — вставляет Малфой с заговорщическим наклоном головы. Его рука судорожно сжимается на краю дивана. — Мы устроим настоящую вечеринку, с моими кузенами и всеми остальными. — Звучит хорошо, — улыбается Гарри всем. Затем, впервые с тех пор, как они сели, он обхватывает сильной рукой талию Тома и притягивает его ближе для поцелуя. Это длится всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы послать волну агонии сквозь Седрика и яростный укол томления Малфою. Гарри шепчет что-то прямо в рот Тома, чего никто другой не слышит. Том кивает и моргает со вздохом. Когда его темные глаза снова открываются, они обращаются к Седрику, как два острых наконечника стрел. Пылающая краска жара разливается по Седрику, выжигая его отчаяние. Пока Том тратит время и силы на то, чтобы досадить ему, он все еще имеет значение. В эту игру могут играть двое.