friend of the devil (a friend of mine)/друг дьявола (друг мой)

Чайник свистит как раз в тот миг, когда первая капля дождя стукается о кухонное окно. Лили напевает себе под нос, доставая свой лучший заварной чайничек — тот самый, с маленькими нарисованными цветами, который Туни подарила ей на свадьбу. Она только что вынула печенье из духовки, и кухня окутана сладким ароматом имбиря и ванили. Она давно не видела Джиневру. Она скучает по тем временам, когда девочка бывала у них почти каждый день — со своей щебечущей болтовней и колечком в носу (немного безвкусно, как всегда считала Лили, но в этом есть характер), всегда готовая помочь накрыть на стол и взять вторую порцию пирога из ревеня. Жаль, что они с Гарри отдалились друг от друга — они были такими милыми вместе, с ямочками на щеках и солнечным смехом. Лили втайне надеялась, что у них все сложится в будущем, но юное сердце, как любила говаривать ее мать, штука ветреная, и все равно приятно, что Джиневра иногда заходит. К тому времени, как раздается звонок в дверь, чайные листья уже окрасили воду в насыщенный коричневый. Медные волосы Джиневры потемнели от мороси. «Такая яркая, красивая девочка», — с теплотой думает Лили, впуская ее внутрь. Щеки у Джиневры розовые, но губы бледные. Тот случай, должно быть, отнял у нее больше сил, чем она показывает. Шрам на виске все еще воспален и красен, даже если густые волосы скрывают большую его часть. Ужасное происшествие — так упасть. Лили слышала, что ей повезло: все могло закончиться куда хуже. — Возьми печенье, дорогая. Чайник как раз вскипел. — Она мягко направляет ее на кухню, положив руку на спину. — Молоко и мед, верно? Джиневра устраивается на своем любимом стуле у окна, откуда открывается хороший вид на сад. Джеймс проделал замечательную работу, приводя его в порядок, пусть и дал розам немного разрастись. Том наверняка поможет с ними, когда закончится зима, — Лили кивает самой себе с улыбкой. Такой заботливый мальчик: возможно, немного слишком напористый, — он обрезает их почти под самый стебель, но, боже, потом розы всегда цветут прекрасно. — Вообще-то, сегодня только молоко, — говорит Джиневра, обхватывая пальцами чашку. — Гарри на тренировке, я полагаю? — Да, дорогая. Он должен вернуться примерно через час, если ты… — Нет, — быстро говорит Джиневра, затем смягчает тон. — Я знала, что его не будет дома. Поэтому… поэтому я и пришла сейчас. Мне нужно кое-что вам сказать, миссис Поттер. Эта формальность заставляет Лили выпрямиться, а желудок сжимается от тревоги. — Что случилось, дорогая? — Это про мой несчастный случай. — Я слышала, у тебя все еще бывают головные боли. Твоя мама говорила, что у тебя проблемы со сном. Ты пробовала ромашковый чай… — Это была не несчастный случай, миссис Поттер. — Глаза Джиневры бегают по кухне, затем останавливаются на Лили. В них столько печали, что Лили инстинктивно тянется, чтобы взять ее за руку. Слова тяжело повисают в воздухе. Дождь усиливается, и звук воды, стекающей по трубе, почти оглушает. — Что ты имеешь в виду? — Том шел за мной после школы в тот день. Он… — ее голос срывается, но она продолжает: — Он ударил меня камнем. Сзади. — Нет, — Лили нервно усмехается. Ее рука касается щеки — жест, от которого она думала, уже избавилась. Это абсурд. Том может быть немного странным, но он и мухи не обидит. — Должно быть, это недоразумение. Том столько пережил, и он с Гарри… ты же знаешь, какие они, неразлучные… а вы с Гарри так близки, он все еще очень о тебе заботится… Но даже пусть слова слетают с ее губ, холодный сквозняк из щели в оконной раме пробирается в грудь. Джиневра сидит очень прямо, сжимая судорожно чашку, словно черпая из нее силу. Ее лицо совсем бледное, и вдруг Лили снова стоит перед дверью ванной, которую не должна была открывать. — Это был Том, — повторяет Джиневра с полной уверенностью. — Потому что он увидел, как я поцеловала Гарри. И Гарри знает, но он заставил меня молчать. Он угрожал рассказать моему брату о… некоторых вещах. Личных. Но потом Рон рассказал мне про Оливера на днях, и я больше не буду молчать, миссис Поттер, потому что это должно прекратиться. Мне повезло, и Оливеру тоже, но будет следующий — я уверена, — и, возможно, ему не повезет так. Может быть, следующим будет Гарри… — Что значит «Гарри знает»? — тихо говорит Лили. Печенье между ними остается нетронутым; его имбирный запах кажется приторным и тяжелым. — Он бы никогда… Том бы никогда… уж точно не мой Гарри, дорогая. Том любит… Остальное застревает в горле, как рыбья кость. В ее мыслях распахивается дверь ванной: пар и вздохи, обнаженные тела, прижатые друг к другу не по-братски. Вспышка — раскрасневшиеся лица, нежные взгляды, бисквитные пирожные, оставленные после ужина ради еще одного поспешного побега наверх… нет, нет, твердо говорит себе Лили, хватит видеть тени там, где их нет. — А при чем тут Оливер? — быстро спрашивает она. — Том почти утопил его в бассейне. Держал его голову под водой. Гарри пришлось его оттащить. Рон забыл свою шапочку для плавания и все видел — видел, как Гарри потом говорил с Оливером, а потом настаивал, что это была просто драка, но я говорю вам — это не так. Оливеру очень нравится Гарри… У Лили перехватывает дыхание. — Мой Гарри не… — Это ничего не значит, — успокаивает ее Джиневра, — и Гарри не заинтересован. Просто Том услышал об этом на днях, и… ему это не понравилось, наверное. Я не знаю, миссис Поттер, но с Томом что-то не так. Кухня будто наклоняется. Лили смотрит на свою чашку, на маленькие нарисованные цветы, которые теперь кажутся безвкусными и кричащими. Она открывает рот, и закрывает его, потому что слов нет. Она вспоминает Тома во дворе много лет назад. Джеймс и Гарри учат его кататься на велосипеде, его бледные щеки раскраснелись, колени разбиты, пальцы вцепляются в руль. Том и Гарри делают уроки за кухонной стойкой, сидя на табуретах, склонив головы друг к другу в сосредоточенной тишине. Том и Гарри читают вместе в туманный день, прижавшись на диване, укрывшись одним шерстяным пледом, — под ним их пальцы переплетаются. Том пробирается в комнату Гарри после отбоя — якобы читать страшные истории, их хихиканье превращается в приглушенные разговоры, которых она из коридора не может разобрать. Воспоминания скручиваются тупым ножом, и Лили хватается за грудь. Ее Гарри не врет. Ее Гарри — добрый и прямолинейный. Он не хранит секретов, потому что ему это не нужно: ее Гарри, который рассказал, как оставил новый свитер на скамейке в спортзале, потому что ненавидел его и хотел найти повод купить другой. Ее Гарри, который признался, что вкус ее пирога с луком-пореем вызывает у него рвотный рефлекс и потому его не стоит подавать гостям, — с искренностью, от которой любая другая мать содрогнулась бы. Нет, не ее Гарри. Не ее Том — потому что Том тоже ее, в каком-то смысле, который не выразить словами. Она чувствует это глубоко в сердце, так, как может только мать. Ей хочется закричать на Джиневру, велеть ей держать свои злые слова при себе. Заставить ее понять, что все это не может быть правдой, потому что с ее мальчиками все в порядке. Но крик застревает где-то в горле и выходит лишь тихим всхлипом. — Я понимаю, что это трудно, миссис Поттер, — Джиневра сжимает ее руку. Она допивает чай и встает, ее стул скрипит по полу, и этот звук заставляет Лили вздрогнуть. — Но я говорю правду. Я никому больше не рассказывала, но думаю, вы должны знать. Ради Гарри. — Дождь усиливается. Тебе лучше идти, дорогая; не хотелось бы, чтобы ты простудилась, пока голова еще заживает. Поздний декабрь покрывает окна инеем, но Гарри горит изнутри. Его мир сузился до Тома, который движется над ним — медленно, размеренно, как река, извивающаяся в долине. Янтарный свет лампы у кровати окутывает его теплым золотом, делая бледную кожу почти медовой, когда он выгибается и двигается, а его губы блестят от слюны и краснеют от поцелуев. Рука Гарри скользит по его талии вверх, к груди, пересчитывая ребра и задевая напряженные соски, изучая знакомый рельеф. Он знает его наизусть, но все равно каждый раз у него перехватывает дыхание. — Ты слишком громко думаешь, — голос Тома хриплый и прерывистый, когда он сжимается вокруг Гарри, и от этого намеренное давление звезды вспыхивают перед глазами. Его бедра дрожат, выдавая усилие, но взгляд прикован к Гарри, словно он загипнотизирован. Он словно создан, чтобы сводить его с ума. — О Дьявол, — выдыхает Гарри, больше как молитву, чем ругательство. Он притягивает Тома для жадного поцелуя, выбивающего воздух из легких, а затем все становится простым и инстинктивным: двигаться вверх, входить глубже, обхватить рукой его член и слегка сжать. Том течет по его крови, как церковный кагор, и Гарри теряется, растворяется, пока декабрьский холод уступает жару. Том отстраняется ровно настолько, чтобы улыбнуться — маленькой, дрожащей улыбкой. Гарри отвечает, и волна нежности накрывает его, заглушая боль в груди, которая не отпускала его с тех пор, как заговорили о вечеринке. Это тот Том, которого он знает и любит больше всего: настоящий, без маски, более обнаженный, чем может быть тело. — Мы все еще можем забыть про Манор, — вздыхает Том, когда Гарри переворачивает их и прижимает его к простыням — грудь к груди, бедра к бедрам. — Мы все еще можем поехать домой. Он обвивает ногами его талию, вонзая пятки в бока, желая его ближе, глубже. Его кожа горячая, темные глаза полуприкрыты, длинные конечности напряжены, и Гарри хочет — хочет так, будто никогда не знал себя без этого желания. Оно врезано в самую суть, как корни дерева в землю, как истина, с которой он родился. — Дом? — рассеянно говорит он, двигаясь, и находя угол, от которого Том стонет в нужной тональности. — В Годрикову… ах… Впадину. Это имя разбивает момент, как камень — стекло, и Гарри замирает. — Это не дом, — сквозь зубы говорит он. Его тело продолжает двигаться, но сердце сжимается. — Лили не будет против. Гарри пытается отстраниться, но ноги Тома сжимаются вокруг него, удерживая, и у него нет ни сил, ни желания сопротивляться. Тонкие пальцы медленно скользят по внутренней стороне его руки, по резкой серебристой линии света, и он вздрагивает. — Мой отец сломает тебе шею, не успеешь ты и дойти до двери. Том проводит языком по его верхней губе, улыбаясь мягко и опасно. — Джеймс никогда не понимал, что тебе нужно. Но ладно, тогда Манор. С твоим драгоценным Диггори. — Не начинай, — предупреждает Гарри, но в голосе нет уверенности. — Почему нет? — голос Тома сладок и ядовит. Гарри стонет от раздражения, теряя контроль, когда резко двигается вверх. — Тебе не нравится думать о нем, когда ты во мне? У Гарри будто коротит мозг. Это неправда, это жестоко, и это так в стиле Тома, что его тело предает его. Он двигается, вцепившись в изголовье кровати, тонет в стыде, вине и удовольствии. — Как тебе нравится, когда Малфой смотрит на тебя так, будто хочет вылизать твои ботинки? — парирует он. Том смеется, прижатый к матрасу. — Может, я и позволю ему. Ради разнообразия. Гарри кусает его за плечо — достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус железа. Затем он вбивается в него с яростью, прижимая ладонь к его животу, чувствуя, как тот уходит внутрь, и ощущая себя через напряженную кожу. Самодовольное выражение Тома рушится; он краснеет, кусает губу, когда Гарри попадает куда нужно снова и снова, пока тот не сжимается, не дрожит и не ломается, а Гарри едва держится. Том вскрикивает, когда Гарри кончает внутри него. — Гарри, мой Гарри, — шепчет он, проводя ногтями по его спине. — Ревность тебе к лицу. Том прислоняется головой к плечу Гарри; бокал с вином свободно танцует в его пальцах. Гостиная, где они собрались, могла бы вместить в себя весь дом Гарри в Литтл-Хэнглтоне — с ее неправдоподобно высокими потолками и стенами, затянутыми гобеленами, которые, верно, стоили больше, чем его отец зарабатывает за год. Один только камин достаточно велик, чтобы зажарить быка, а зеркала множат его свет в бесконечное тепло. Несмотря на размеры, комната кажется почти интимной — золотой свет ламп сгущается по углам, треск горящих дров отбивает ровное сердцебиение под тихим гулом голосов. — Еще? — предлагает Малфой, и уже тянется к бутылке. Серебристо-белые волосы ловят свет, когда он движется, и Гарри замечает, как его взгляд то и дело соскальзывает на Тома — жадный, полный надежды. Он наклоняется слишком близко, вдыхает слишком глубоко, будто пытается уловить запах Тома. Том лишь улыбается. Его руки находят бедро Гарри, пальцы скользят под рубашку, касаясь голой кожи. Это приятно, успокаивает, заставляет хотеть еще. — Думаю, с него хватит, Бракси. — Зануда, — лениво тянет Лестрейндж, раскинувшись на кушетке, но взгляд у него острый, несмотря на расслабленную позу. — Дай Поттеру немного развлечься. — Я в состоянии отвечать за себя, спасибо большое, — говорит Гарри, и в его голосе слышится резкость. Улыбка Малфоя киснет. Рука Тома на бедре Гарри слегка сжимается, и кожу под пальцами покалывает. Ему, наверное, стоит найти Седрика. Тот выглядел неуверенно, когда немногим ранее уходил с компанией Кэрроу, и Гарри пообещал его найти. Но поместье — чертов лабиринт, все коридоры одинаковые, комнаты ведут в новые комнаты, а Кэрроу обещал показать Седрику все вокруг, так что, вероятно, Седрику будет проще найти Гарри, чем наоборот. Все лишится смысла, если они оба потеряются. Том похлопывает его по ноге, возвращая из мыслей. — С ним все в порядке, — говорит он, словно читая мысли Гарри. Он пододвигается ближе, пока не устраивается у Гарри на коленях, и целует его за ухом. — Уверен, он отлично проводит время с ними. Гарри крепче обнимает Тома за талию — тот теплый от вина, и совсем податливый. Легко забыть, что они не одни, особенно когда Том разворачивается и проводит носом по его виску, затем ниже — к уху, шее, челюсти. Их губы встречаются, остальная комната исчезает, остается только тепло и тяжесть, и Том, чьи ловкие пальцы скользят по внутренней стороне его бедра, цепляя ткань брюк. Малфой прочищает горло. Когда Гарри бросает на него взгляд, тот сжимает хрустальный бокал так, что костяшки белеют, а его тщательно выкроенная улыбка трескается по краям. Его взгляд прикован к месту, где рубашка Тома задралась, открывая полоску светлой кожи над поясом. — Возможно, нам стоит перейти в западное крыло, — предлагает он. — Том, я бы хотел показать тебе то первое издание Данте, о котором мы говорили. — Позже, — мурлычет Том, проводя губами по обнаженному сухожилию на шее Гарри. — Мне и здесь удобно. Гарри выгибается, поддаваясь ему. Ему плевать на Малфоя, на Лестрейнджа, вообще на всех. Не тогда, когда руки Тома скользят по его груди, вытягивают рубашку из брюк, поднимаются выше, к соску, и снова и снова касаются его, посылая крохотные молнии вдоль позвоночника. Том знает его тело лучше, чем он сам — они ведь, в конце концов, созданы друг из друга — и его прикосновения — чистый огонь, выжигающий дорожку на коже. Он подавляет стон, понимая, что за ними наблюдают, но отчаяние Малфоя только подстегивает его. Огонь трещит. Лестрейндж ухмыляется в бокал, Малфой дышит все громче и громче. — Мне стоит пойти проверить, как там Седрик, — вина наконец пробивается сквозь туман. Том ерзает у него на коленях, это мучительно приятно — но они не могут делать это здесь, не перед ними, как бы ему ни хотелось. — Кэрроу, наверное, уже обглодал его до костей. Том замирает у него на коленях, но когда говорит, голос у него мягкий, как шелк: — Седрик, Седрик, Седрик. Иди, дорогой, спасай его. А я заведу новых друзей, пока тебя нет. Гарри смеется, хватает Тома за волосы и утягивает в долгий поцелуй. Его зубы цепляют губы Тома, тот стонет, извивается, пока не соскальзывает с Гарри и не оказывается рядом — раскрасневшийся, растрепанный, и такой, такой красивый, что Гарри чувствует, как его тело откликается. Он подмигивает Малфою, чье выражение быстро меняется от раздражения к открытому восхищению, затем разворачивается и направляется к двери, оставляя Тома в безумии, которое тот сам создал. Голос Марка Ламарра наполняет гостиную; его остроумие слишком колкое и уж точно слишком тонкое для участников. Джеймс тянется к пульту. — Ты не против, если я…? — Конечно нет, — отвечает Лили, хотя вопрос до нее не доходит. Она смотрит, как поднимается пар от нетронутой чашки чая, пока Джеймс переключает на спортивный канал. — Добрый вечер, Лили, Джеймс, — доносится из коридора. — Здравствуй, дорогой, — Лили поворачивает голову к двери. Она звучит словно кто-то другой — плоско и тонко, но улыбка приклеена к лицу. — Гарри наверху. Том кивает и сразу же уходит. Краем глаза Лили замечает, как из его рюкзака снова выглядывает очередная книга с детективным сюжетом. — Было бы печально, если бы наш дом пустовал во вторник вечером, правда? — взгляд Джеймса прикован к экрану, но губы сжаты в тонкую линию. — Я уже начинаю забывать, как это место выглядит без его лоферов у двери. Сверху скрипит половица — та самая, под ножкой кровати, которую они давно собираются починить. Пальцы Лили сжимаются вокруг чашки. Она пытается сосредоточиться на теплом травяном запахе, наполняющем нос, и думает, станет ли это воспоминание позже горьким. Придется ли ей выкапывать его, как старую кость, чтобы увидеть гниль под пожелтевшей поверхностью. Оно еще не сгнило, напоминает она себе. Если плоть все еще кровоточит, значит, в ней есть жизнь. Ее можно вылечить, пока она не испортилась окончательно… но чтобы спасти, нужно резать глубоко, вырезать гниль, даже если придется резать и свое сердце вместе с ней. Оно расколото надвое, и рана горит, вспыхивает при каждом вдохе. Но какова будет цена, если позволить этому тянуться? Это простая математика: чтобы спасти одну половину, другую нужно уничтожить. Лили не уверена, где ее место в этом уравнении. Еще один скрип. Взгляд Джеймса скользит к потолку, затем обратно к игре. Толпа восторженно ревет с телевизора, но ни один из них не реагирует. — Ты сегодня тихая, дорогая, — говорит он мягче, накрывая ее руку своей. Она благодарна за прикосновение — тепло, тяжесть — даже если оно не приносит облегчения. — О чем думаешь? Слова выходят медленно, словно тащишь камни по грязи, но выходят. — То предложение по работе… интересно, оно еще актуально? Джеймс замирает. Половица снова скрипит, за ней раздается приглушенный смех, и Лили приходится закрыть глаза от этого звука. — Насколько я помню, — осторожно говорит он, — Муди сказал, что место всегда будет, если я захочу его принять. Но это ты считала, что переезд — плохая идея. Его большой палец рисует круги на ее запястье, и она вспоминает все разы, когда настаивала на том, чтобы остаться. Это разрушит все. Вся жизнь Гарри здесь. Ему нужна стабильность, друзья, школа, распорядок. Дом, в котором он вырос, пол, по которому учился ходить. Кухонный шкаф, до которого он не мог дотянуться без табуретки. Его дом. Это то, что нужно детям. Тому это нужно не меньше. Нужен устойчивый ритм дней, наполненных теплом, любовью и всем тем, чего Томас не дает. Ему нужна Лили. Ему нужен Гарри. Какие бы звуки ни просачивались сквозь потолок. Она глубоко вдыхает, и берет себя в руки. — Я знаю, что говорила. Но я ошибалась. Теперь Джеймс полностью поворачивается к ней, забыв про футбол. Она видит, как за его глазами формируются вопросы — те же глаза, которые видели мрак там, где она утверждала, что есть только свет. — Гарри еще молод, — говорит она, и слова оседают пеплом на языке, — и гибок. Школа там, кажется, хорошая, и их команда по плаванию выиграла региональные в прошлом году. Возможно, перемены пойдут ему на пользу. Невысказанный вопрос — перемена, которая Гарри не понравится, и тот, кто только что поднялся наверх — висит между ними, но она не может его коснуться. — Не знаю, это… резкая перемена мнения, Лилс. Что случилось? — Разве ты этого не хочешь? Ты так много для этого работал. Я не должна была тебя сдерживать. — Конечно, хочу! Но не ценой… — Ты заслуживаешь этого, Джейми. Я подумала обо всем, и ты заслуживаешь большего, чем сидеть, застряв здесь, в этом дерьмовом офисе, только потому, что я боюсь перемен. Я видела, как ты отказывался от стольких возможностей ради нас. — Ты знаешь, что это не так, я… — Ты блестяще справляешься со своей работой, и я поступала эгоистично, удерживая тебя здесь. Подумай, сколько дверей это откроет. Подумай, где ты будешь через два года. — Ты уверена? — Джеймс колеблется, но семя надежды в его глазах уже прорастает. Лили кивает и слегка улыбается. Когда он наклоняется, чтобы поцеловать ее, боль в груди немного отступает. — Как скоро мы сможем уехать? — Я позвоню Муди завтра утром. Думаю, смогу начать уже в марте. Шесть недель. Шесть недель, чтобы вырвать их корни и бросить их на ветер. — Я поговорю с Гарри, — она поднимает взгляд с той бодростью, которой не чувствует. — И с Томом. Нет смысла откладывать неизбежное. Поместье Малфоев обещало всю ту едва уловимую элегантность, которую даруют старые родовые деньги: выглаженные брюки, претенциозные канапе и дорогие духи в воздухе. Седрик ожидал поднятых бровей и неодобрительных фырканий, возможно, пару язвительных замечаний о его среднем классе. Он готовился к вечеру жестких, завуалированных оскорблений — с Гарри рядом, таким же невпечатленным, куда более впечатляющим и в итоге утешающим. Как же глубоко он, блядь, ошибался. Поместье с одинаковой жадностью пожирает свет и звук. Седрик видит, как хрустальные бокалы разбиваются о мраморные полы, а люстры капают тенью вместо света. Портреты в позолоченных рамах глядят на него сверху вниз, следя масляными глазами, пока он бредет по бесконечным коридорам; все словно жидкое по краям, но даже сквозь туман он видит, как быстро треснула оболочка приличия. Не всегда все было таким размытым — сквозь дымку прорываются фрагменты. Голос Абраксаса, гладкий, как выдержанный виски, полный меда и денег, разглагольствует о чем-то, связанном с его отцом. Глаза Тома — темные и такие, такие жадные — и Гарри, которого он тянет за собой, будто зацепив крючками. Лицо Рудольфуса всплывает той понимающей ухмылкой, от которой у Седрика скрутило желудок еще до наркотиков, затем рука Кэрроу (это был Кэрроу? наверное), тяжелым грузом ложится ему на плечо. — Пусть зануды занудствуют до смерти. Пойдем выпьем с нами, Диггори, у нас есть истории про Тома, от которых у тебя волосы встанут дыбом… Это не в ритме, но он идет, потому что Гарри сжимает его руку и обещает найти позже, обещает быть рядом, и вообще Седрик готов на все, чтобы понять, почему Гарри смотрит на Тома так, будто тот повесил на небе звезды. Родителей Абраксаса — чьи имена он даже не пытается запомнить — нигде не видно. Седрик сомневается, что они знали, что их ждет, и не винит их за бегство из собственного дома. Но это было часы назад. Или минуты? Время здесь тянется, как резинка. Он не помнит, когда все пошло не так. Наверное, в кабинете, с его стеллажами до потолка, заваленными тяжелыми книгами и старыми серебряными безделушками. Антикварный стол, за которым поколения Малфоев подписывали важные контракты, теперь служит другим сделкам. Радужные таблетки заполняют хрустальную чашу посередине, с выдавленными на них символами; маленькие розовые вишни и зеленые кресты, синие пчелы и желтые сердца. Чванливые уроды в идеальной одежде, сплошь шелк и атлас, густой сладкий дым в воздухе. Резкие смешки и мягкие улыбки, зубы касаются языков, языки касаются кожи, и колода карт, да, карты будто живые в его руках — скользкие и теплые, как свежая рана. — Давайте повторим правила, — голос Кэрроу льется по нему, липкий и приторный. — Старшая карта выбирает яд, младшая — запивку. Даже тебе понятно, да, Диггори? Все честно и ровно. Седрик чувствует кровь в венах и под кожей, как она приливает и отливает, пока кончики пальцев не начинают пульсировать. Он задерживает дыхание, кто-то смеется, они все смеются, звук отскакивает от гобеленовых стен. Где-то бьют часы — или это было часы назад. Он потерял счет где-то между четвертой раздачей карт и третьим бокалом того, что ему заливали в горло. С потолка свисают сталактиты жидкого света, и он смотрит на них, разинув рот, пораженный тем, как они могут тянуться так долго, так тонко, так пусто. Ему конец, и его картам тоже. Эван выбирает бледно-голубой ромб из чаши, и поднимает к свету. Кто такой Эван, спрашивает эхом его голова. Какой-то кузен Абраксаса, кажется, так говорили раньше, но теперь он звучит как Кэрроу, или сам Кэрроу, неважно, и Седрик перестает пытаться помнить. — Эта заставит тебя увидеть Бога, дорогуша. Седрик чувствует палец на языке и ждет горечи химии, но она не приходит. Это просто палец Эвана, который входит глубже, так глубоко, что его начинает тошнить. Смех смешивается с внезапной влажностью во рту, слюна собирается густой волной. Когда палец выходит, он оставляет что-то на задней части языка — тяжелое, и вязкое, как патока. Затем таблетка, горькая, как и ожидалось, затем холодный край стакана и вода, Господи, пусть это будет вода, и когда он слышит «Глотай», он глотает и глотает, пока комната не возвращается на место. Жара. Все чертовски жарко. Новая волна головокружения накрывает его, и тело кажется неправильным. Разъединенным, будто кости пытаются выползти из кожи. Ему нужен воздух. Ему нужен Гарри. Ему нужно найти Гарри. Четыре года считать дыхание во время занятий, запоминать, как вода собирается каплями на его плечах после тренировок. Четыре года глотать слова, соленые и тяжелые, потому что в глубине души он чувствует — Гарри не готов их услышать, даже если не понимает почему. Он все время убеждал себя, что им хватает того, что есть, жил на крошках прикосновений и поцелуев в щеку. Капли дождя на иссохшей земле — недостаточно, чтобы утолить жажду, едва достаточно, чтобы выжить. Он не может. Больше нет. Больше нельзя стоять в стороне. Не сейчас. Не когда Том обвивается вокруг Гарри, как питон, выжимая из него весь свет и тепло. Не когда Гарри слишком далеко зашел, чтобы видеть, что происходит, пойманный в какую-то больную, искривленную версию любви. Он думает о шраме Гарри — серебряной линии, рассекающей внутреннюю сторону предплечья, как трещина в мраморе. О том, как он проводит по нему пальцами, когда думает, что никто не видит, когда лицо пустеет от старой боли. Его шаги шаткие, колени подгибаются, но дверь недалеко, и он идет к коридору, проходит его и выходит в гостиную… но гостиная снова открывается в кабинет. Желудок Седрика сжимается; он никуда не уходил, или уходил, или вообще никогда здесь не был. Когда он чувствует руку на плече, то моргает, возвращаясь в реальность. — Куда это ты собрался? — мурлычет Кэрроу, приближаясь. Его зрачки расширены, и глаза превратились в черные провалы. — Уже устал от нас? Интонация делает слова почти невинными, и Седрик чувствует головокружение сильнее, чем когда-либо — не то чтобы оно было неприятным, но мир расплывается, как акварель, а цвета, слишком яркие, режут глаза. — Мне нужно найти Гарри, — говорит он. Внезапно Эван оказывается слишком близко — разве он не сидел только что напротив? — и прижимает его к одному из бесконечных стеллажей. Кожаные корешки впиваются в спину, а дыхание Эвана касается щеки. — Бедный, влюбленный Седрик, все бегаешь за Гарри. Он знает? Он видит, как ты за ним носишься, как чертов пес? Другой — Марти или Барти или как-то так — наблюдает с кушетки, ухмыляясь. — Твой Гарри занят с Томом. Очень занят, я бы сказал. Слова скользят в уши, как слизь, но он держит лицо неподвижным, надеясь, что они сгорят и исчезнут. Эван что-то шепчет, горячо и влажно, касаясь губами его щеки. Седрик бормочет: — Мне нужно… я должен найти… — Гарри, — передразнивает Эван. — Да, мы знаем. Гарри, Гарри, Гарри. Гарри больше не нужен ты, неужели не понимаешь? Ты остался за бортом. Но не переживай, я устрою тебе поездку получше, чем Гарри когда-либо смог бы. Лицо Седрика вспыхивает. Образ, мелькнувший в голове, настолько четкий, что ему приходится его задавить, затолкать глубоко, чтобы они не смогли его взять, исказить, перевернуть, поглотить. — Смотрите, как он краснеет, — продолжает Эван, проталкивая колено между его ног, давит, трется, пока Седрик не чувствует, как собственное тело предает его. — Такой невинный. И красивый. Так и хочется его немного испортить. Марти-Барти наклоняет голову, оценивая. Эван прижимается губами к шее Седрика, рука на плече скользит вниз по груди, другая опускается к ремню. Что-то влажное течет по щеке Седрика; мокрую дорожку стирают с притворной нежностью. Желудок сводит, и он резко отталкивает Эвана, вырывается, выбегает в коридор, мчится по бесконечным переходам. Он бежит и бежит, через комнаты, под взглядами портретов. Поместье глотает его шаги, ведет глубже, вверх и вниз, но стены не перестают дышать. Он спотыкается и падает, мир переворачивается, но каким-то образом он поднимается и продолжает бежать. Ему нужен воздух. Ему нужно думать. Ему нужно найти… Гарри.