Твои — мои сигареты.

- Так че, говоришь Хади Такташ там трутся? - Кащей провел сигаретой под носом, вдыхая табачный аромат. Он хмыкнул, плюхнулся на диван, прикурил. Марат молча кивнул, нахмурился, то сжимая, то разжимая кулаки. - Мы Катюху под свою крышу взяли. - Марат зафырчал, злобно прикусывая губы, вспоминал лица тех парней. - Да она просто сеструха моя! Если они её зажмут там? Вов? Ты бы видел, как он смотрел на неё! Раздевал! А потом сказал ещё: «Библиотекарь красивая»! Она би-бли-оте-кар-ша! Вова смирил младшего взглядом, встал на ноги, наматывая круги по маленькой комнате в подвале. У самого кровь в жилах закипала от того, насколько Вова был бесполезен. Он же обещал быть рядом, защищать. А если бы Марат не зашел? Катюха бы не сказала. «Нужно решать» - сухо выдавил Володя, глядя на товарища, что вальяжно расположился на диване. Кащей усмехнулся, яростно затушил сигарету о пепельницу, откидывая бычок в кучку других. Он хлопнул себя по коленкам, потер ладонями по брюкам и поднялся на ноги, поправляя свитер. Костя накинул на исхудавшие плечи кожаный плащ, широко зашагал к выходу, теребя в руках четки. Дорога до библиотеки через дворы была гораздо быстрее, чем через центр, поэтому, Кащей стоял и курил около входа вместе с Вовой уже через десять минут. Но дверь неожиданно резко распахнулась, почти слетая с петель, стукнулась о кирпичную стену. Кащей отодвинулся на несколько шагов, облокачиваясь плечом, наблюдая за дверью. Она резко отворилась, выпуская её наружу вместе с клубом тёплого, пропахшего хлоркой воздуха. В руке тяжело раскачивалось эмалированное ведро, белое с синим ободком, старое, со сколами на ободке. Вода в нём была мутной, с мыльной пеной по краям, и на поверхности плавали мелкие соринки, волосок и размокший чинарик. На ней был объёмный свитер ручной вязки — цвета тёмной вишни, с толстой косой по центру и высоким воротом, который сполз с одной стороны, открывая тонкую ключицу. Рукава были подвернуты до локтя, хотя на улице зима, и предплечья, мокрые после мытья полов, сразу покрылись гусиной кожей. Свитер был великоват, явно не её — может, отцовский, — и от этого она казалась в нём особенно худой и по-девчачьи беззащитной, несмотря на усталую тяжесть во всём теле. Снизу — потёртые джинсы-«варёнки», вываренные до белых разводов на коленях и бёдрах. Мода 89-го, но эти джинсы были уже старыми, разношенными, с бахромой снизу, которая намокла и почернела от воды. Джинсы обтягивали худые бёдра и чуть съехали с одного бока, открывая полоску тела над поясницей — там, где свитер задрался, когда она наклонялась с тряпкой. На голове был пучок. Настоящий, рабочий, когда сил нет даже на то, чтобы нормально завязать резинку. Пучок держался криво, съехал набок, и из него во все стороны торчали короткие выбившиеся прядки — на затылке, у висков, на шее. Одни прядки висели вдоль лица мокрыми сосульками, другие, наоборот, пушились мелкими рыжими завитками там, где успели высохнуть. — она мыла полы и то и дело убирала их мокрой рукой, так что на лбу и висках остались тёмные влажные следы. Но главное начиналось, когда на них падал свет. Света было мало. Ранние зимние сумерки уже опустились на двор, и единственным источником освещения оставался тусклый фонарь у гаража да жидкий свет из окон. И в этой темноте волосы её зажили своей жизнью. Рыжий цвет не исчез — он ушёл внутрь, притаился где-то в глубине каждой пряди. А сверху, на поверхность, выступило другое. В полумраке её волосы казались тёмными, почти каштановыми у корней, у самого пучка, где они были туже стянуты и меньше освещались. Но там, где на них падал слабый свет фонаря, они вспыхивали тёплым — нет, не рыжим уже, а глубоким медовым оттенком. Лицо раскраснелось от работы и от резкого перепада температуры — щёки горели ровным, глубоким румянцем, а нос, наоборот, побелел и сразу начал мёрзнуть. Губы, плотно сжатые, потрескались в уголках. Под глазами — тени, въевшиеся так глубоко, будто их не отмыть уже ничем. Она поставила ведро прямо на утоптанный снег, у самого крыльца. Поставила и замерла, тяжело дыша. Пар от дыхания вырывался редкими облачками — мороз и правда был несильный, градусов пять-семь, снег под ногами не скрипел, а мягко проминался. И только тогда, выпрямившись и откинув голову, чтобы хоть немного расслабить затекшую шею, она заметила их. Прищурилась, разглядывая знакомую несильно высокую фигуру Володи Суворова, расслабилась, опуская плечи, позволяя себе горбиться. На секунду в её глазах мелькнуло ч недовольство — может, от того, что они так не вовремя, может, короткое желание запахнуться, прикрыться, стать невидимой. Но сил на это не было. Она только повела плечом, поправляя сползающий рукав, и отвернулась. Другой стоял чуть поодаль, у стены, и, казалось, вообще не смотрел в её сторону. Руки в карманах плаща, плечо привалено к холодному кирпичу, взгляд — в пустоту, поверх мусорного бака, поверх сугроба, куда-то в серое зимнее небо, из которого сыпалась мелкая крупа. Он курил. Не торопясь, глубокими редкими затяжками, и когда подносил руку к лицу, куртка на плече натягивалась, и становилось видно, какие у него широкие плечи под этой дешёвой тканью. Докурил, бросил окурок в снег, придавил носком кирзового сапога — не спеша, с хрустом вдавливая его в наст, будто что-то доказывал этому снегу. И только тогда, мельком, скользнул по ней взглядом. Взгляд был короткий, вроде бы случайный, но такой плотный, что его можно было рукой пощупать. Он не задержался на лице, не полез в глаза — скользнул ниже, по свитеру, по джинсам, по тому, как джинсы обтягивают бедро, по мокрым волосам, прилипшим к виску. Скользнул и ушёл в сторону, будто ничего и не было. Но Катя почувствовала. Кожей почувствовала этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, мужской. Не наглый, не раздевающий, а спокойный, как у зверя, который просто отмечает, что в поле зрения появилась самка, и пока не решил, что с этим делать. Он ничего не сказал. Не улыбнулся, не подмигнул, не присвистнул вслед, как сделали бы другие. Он вообще вёл себя так, будто её не существовало. Но когда она наклонилась к ведру, он вдруг медленно, лениво переступил с ноги на ногу — и в этом движении, в том, как он чуть шире расставил ноги, как расправил плечи, поправляя сползающую куртку, было что-то такое... первобытное. Он не говорил об этом. Он вообще молчал. Но каждая его поза, каждое движение, каждая пауза между затяжками кричали об этом так громко, что заглушали бы любой голос. То, как он стоял — чуть расставив ноги, прочно, вбито в землю, будто корни у него вместо пяток. То, как он смотрел — сквозь, исподлобья, не мигая. То, как поворачивал голову — медленно, со скрипом, будто шея не гнулась от избытка мужского. Когда она выплеснула воду и пошла обратно, Костя в несколько шагов оказался рядом, а затем и Адидас, выровнял плечи. - Ну рассказывай, Катюха, что за пацаны тут трутся с тобой. - Кащей, привычно ему, улыбнулся, хлопнул Катю по плечу, подталкивая ко входу, вошел следом, зазывая вместе с собой табачный аромат. Катя зажмурилась, стянула губы, обивая носки ботинок о небольшой порог, зашла внутрь, разуваясь. - Ну мы тогда тут постоим, не будем по помытому бродить-ходить. Катерина только кивнула, быстро запрыгивая в старые черные балетки. Она обернулась к пацанам, скрещивая руки на груди, подняла подбородок, бросая вызов. - Катя! Почему ты не сказала, что… Катя выдохнула, развернулась на пятках, отошла к окну и перебила Вову, присела на подоконник, находя рукой пачку сигарет. - Отстань от меня, Вов. - Катя обвела глазами помещение, зажимая между губ сигарету. - Это — библиотека. Она для всех. Она открыла окно нараспашку, подпалила кончик зажигалкой, поджала ноги к груди и села спиной к парням. Ей нравилось курить так. Подоконники были широкие, можно было сидеть и курить, слушая свежий воздух, смешанный со свежестью. Катя поежилась, обняла себя за плечи и постаралась ужаться в свитер. Она помолчала ещё несколько минут, заплывая в свои мысли и пробормотала: «Раньше нужно было старшего брата включать. Не нужна мне ваша крыша. Просто отвалите от меня. Забудьте, что Катя Савельева есть на этом свете». - Катя откинула тлеющий окурок в открытое окно, спрыгнула на пол, направляя взгляд на брата. Он стоял как обычно. Ни одна эмоция не застыла на его лицо. На нем не было ничего. Он прятал руки в карманах, распахивая свою куртку, смотрел куда то вдаль, в стену. «На улице своей дели всех и всё, а ко мне сюда не суйся, понял? Это — моя территория. Моя». - Катя сжала губы, обводя указательным пальцем комнату по периметру, сухо процедила Вове каждое слово. Это было сравнимо с пулями. Её слова летели где-то, но не задевали. Свистели близко, рядом с ушами, но не пробивали. Володя хмыкнул, развернулся и вышел на улицу, вдыхая полной грудью морозный воздух. В носу защипало. Он приставил костяшки к губам, прикусывая грубую кожу, зарыл глаза. - Дура ты, Катюша. Дура дурой. - Костя усмехнулся, откидывая полы своего плаща, поправил меховую шапку, вызволяя непослушные кудри. Они спали ему на лоб веселыми черными волнами, но он ловким движением откинул их назад. - Я пришлю сюда Турбо или Зиму. Будут караулить тебя. Ты наше золото. - Кащей оголил зубы в улыбке, подмигнул Кате, обвел языком потрескавшиеся губы и развернулся. - Не дурей, Катюха. Свидимся ещё, библиотекарь. Кате стало душно. И тошно. Она фыркнула ему в след, прикусила язык, отодвигая воротник свитера, желая вдохнуть побольше. Кащей казался липким. Неприятным. Он был как мед, тягучий, сладкий, но если много съесть, то затошнит.

***

Вахид вошел в тишину читального зала, и первое, что бросилось ему в глаза — это огонь. Ярко-рыжие волосы девушки, казалось, горели собственным светом даже в приглушенном освещении комнаты. Она стояла в проходе между стеллажами, и он видел ее в профиль. Девушка была полностью поглощена своим занятием: ее тонкие пальцы не спеша, почти ласково, перебирали книги. Вот она взяла одну, задумчиво провела по обложке, словно пытаясь почувствовать историю, сокрытую внутри, и вернула на место. В этом жесте было столько сосредоточенной грации, что он засмотрелся. Внезапно она повернула голову в его сторону, будто почувствовав взгляд. На секунду их взгляды встретились, и он утонул. Ее глаза оказались поразительными — прозрачно-голубые, чистые, как лед Байкала или родниковая вода. В них отражался свет ламп, и они казались бездонными на фоне ярких волос. Девушка снова отвернулась к книгам, а он все стоял, пытаясь отогнать наваждение. В голове отчетливо и просто сформировалась мысль: «Какая же она симпатичная». Не броская, не крикливая, а по-настоящему, по-доброму красивая. Зима улыбнулся, перемещая взгляд себе под ноги. Не зря с Турбо поругался. Тот не захотел сюда идти. - Приветствую, библиотекарь. - Вахид прошел дальше, снял с головы черную шапку и сжал её в замерзших пальцах. Катя глухо усмехнулась, не оборачиваясь, но когда он встал рядом, то позволила себе подняться на него глаза. Зиматлендинов был очень высоким и широким. Под старой, измазанной чем то, телогрейкой он был облучен в черный свитер, который облипал его накаченное тело. Каждая мускула виднелась под одеждой. Катя невольно засмотрелась на его тело, сжала губы и нашла в себе силы отвернуть голову, продолжая перебирать книги. Он облокотился на деревянный стилаж, продолжая рассматривать профиль Кати, ловил каждый её сантиметр. - Ну и неймется вашему главному. - Она пожала плечами, поджимая губы. - Я же сказала: «Мне ничего не нужно от вас». Вахид улыбнулся одной стороной лица, сузив свои большие глаза навыкате, свел светлые брови. - Так это в наших интересах тоже. - Он задумчиво приоткрыл рот, перекладывая свою шапку из одной руки в другую. Катя застопорилась, повернулась на него всем телом, склонив голову в бок. - Ты же под нашей крышей, а ХадиТакташ совсем афонарели. Катя пожала плечами, развернулась на пятках, прижимая к груди несколько книг, прошла к длинному столу, раскладывая их обложкой вверх. Зима пошел за ней, стягивая с плеч куртку, кинул её на пол куда-то в угол. - Не переживай. Кащей сказал, чтобы мы тут потерлись пару дней, ес че, объяснили бы этим, что ты под нами. - Он присел на стул, положил шапку на стол, закинув ногу на ногу, протянул руку к одной из лежащих книг, пододвинул ближе к себе. - Чем займемся, Катюх? Катя застопорилась, заломила бровь, обернулась на парня и нелепо улыбнулась. «Чего?» - спросила она тихо, поджимая губы в улыбке. Руки её скрестились на груди, и этот замок казался нерушимым барьером, возведённым на скорую руку. Вахид же, замерев в своей позе «интеллектуала», наблюдал за тем, как мягкая ткань свитера, обтягивающая её плечи, начинает жить своей жизнью. Под давлением её предплечий трикотаж натянулся, теряя свою былую небрежность. И там, где обычно складки ложились свободно, теперь проступила строгая, почти архитектурная геометрия. Зима скользнул по её фигуре, наблюдая под шерстяной вязкой очертания бельевых форм. Это было не просто отражение, а некий скрытый чертёж, проступивший на поверхности. Рельеф кружевных краёв, деликатный рельеф швов — всё это читалось так явственно, будто ткань свитера стала тонкой дымкой. Он видел, как при каждом её сбивчивом вздохе эта идеальная линия, отделяющая ткань от тела, чуть заметно вибрирует, нарушая строгость силуэта. Это было красиво своей непреднамеренностью. То, что она пыталась спрятать за жестом неприступности, вырвалось наружу самым бесстыдным и завораживающим образом — навязчивым, но эфемерным силуэтом, который был одновременно и бронёй, и самой уязвимой её частью. «Мои глаза выше, горе-ловелас». - Катя наклонила голову вбок, расправляя плечи, почувствовала, как щеки загорелись огнем. Она улыбнулась тому, как Вахид облизнул свои губы, быстро отводя глаза в пол, стал тихо смеяться. - Я спрашиваю: «Чем займемся?» - Он прикусил губу, пытаясь унять то, как стремительно пасла температура его тела и как кровь горячо текла по венам, стекая прямо к низу. Вахид сгорбился, закрыл глаза, прикусывая щеку внутри. Он дико смущен, щеки покраснели. - Как тебя зовут? - Катя вернула свое внимание к книгам, выдыхая, села на стул и подтянула к себе какой-то блокнот, стала писать. «Вахид», Он поднял свои глаза, осматривая её профиль, скользнул глазами вниз по джинсам. Она была худощавой. Джинсы не облучали её бедер, даже, когда она сидела. - Вахид, я буду работать, а ты можешь идти. Вот этим и займемся. - А вдруг я хочу быть ближе к искусству? - Он шмыгнул носом, расплываясь в игривой улыбке. Катя засмеялась в голос, откинулась на спинку стула, запрокидывая голову. - Что смешного? Катя прикусила кончик карандаша, задумчиво разглядывая бледное, вытянутое лицо Вахида. Он сидел напротив, облокотившись локтями на колени, улыбался. Она не боялась. И это было самое странное. Страх ушёл так же незаметно, как появился, оставив после себя только лёгкое, почти щекотное ощущение где-то под рёбрами. Она смотрела на него — лысого, огромного, с этим вытянутым бледным лицом и глазами навыкате, которые минуту назад казались ей полными смущения, — и чувствовала не отторжение, а притяжение. Грубое, необъяснимое, почти физическое. Её заинтересовал не он. Её заинтересовала та легкость, с которой он носил свою силу. Зима сидел напротив, раскинувшись на стуле так, будто тот был троном, и даже не пытался казаться меньше. Широкие плечи, накаченные руки, мощная шея — всё в нём кричало о превосходстве, но крик этот был беззвучным. Он не демонстрировал силу. Он просто ею был. И это «просто» завораживало. Катя вдруг поняла, что никогда раньше не видела человека, настолько свободного от желания понравиться. От необходимости улыбаться, когда не смешно, соглашаться, когда не согласно, сжиматься, чтобы быть удобнее. Он занимал столько места, сколько хотел, и мир послушно это место ему уступал. Не потому что он требовал. А потому что иначе было невозможно. Она провела взглядом по его лицу, отмечая детали, которые минуту назад она даже не замечал, а теперь они казались странно притягательными. Большие карие глаза — влажные, выпуклые, с тяжёлыми веками. В них не было той хищной остроты, которой она ждала. Была усталость. И глубина. Вахид смотрел на неё, и в его взгляде не читалось ни желания, ни интереса — только спокойное, вязкое внимание. Как будто он её не изучал, а просто... регистрировал. И это было настолько непохоже на поведение всех знакомых ей парней, что у неё перехватило дыхание. Бледные губы. Никакой крови, никакого румянца — лицо было почти монохромным: сероватая кожа, лиловые тени под глазами, чёрные зрачки на карих радужках. Вытянутое, с резкими скулами и тяжёлой челюстью, оно напоминало маску. Но маску, за которой что-то было. Что-то, что ей вдруг захотелось увидеть. Катя заметила, что его лысая голова — не просто отсутствие волос. Это был жест. Такой же, как его спокойствие, как его настроение, пытаясь казаться обычным. Он мог бы отрастить что угодно, спрятаться за чёлкой, стать обычным. Не стал. Выбрал быть собой. До конца. До последнего миллиметра гладкой кожи на черепе, который она сейчас рассматривала с каким-то почти профессиональным интересом. Ей захотелось дотронуться. Просто провести пальцами по этой гладкой поверхности, почувствовать тепло, скрытое под бледностью. И от этого желания стало не по себе — не от страха, а от неожиданности собственной смелости. Катя подалась вперёд чуть заметно, и он это заметил. Его глаза — выпуклые, немигающие — сфокусировались на ней с новой интенсивностью. В них не было угрозы. Был вопрос. Или вызов. Или приглашение — она не могла разобрать, но от этого неразличения кровь прилила к щекам, и она почувствовала, как внутри разворачивается что-то горячее, нетерпеливое. Вахид — всё в нём: его молчание, его лицо, его руки, сложенные на коленях, — был чем-то настоящим. - Ну? -спросил он, и хриплый голос прозвучал в тишине как камень, брошенный в воду. - Насмотрелась? В его словах не было издевки. Только спокойный, уверенный интерес человека, который привык, что его разглядывают, и давно перестал этим смущаться, но не сейчас. Улыбка коснулась его губ, щеки едва заметно порозовели. Она не отвела взгляд. Улыбнулась — медленно, уголками губ, чувствуя, как страх окончательно растворяется в этом новом, остром чувстве. - Нет, - сказала Катя , и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. - Не насмотрелась. Он хмыкнул, и тень улыбки скользнула по его бледным губам. Синяки под глазами стали глубже — от напряжения или от того, что он прищурился, она не поняла. Но в его взгляде, в этих выпуклых карих глазах, что-то изменилось. Появилась искра. Интерес. - Бывает, - сказал он, и в голосе прорезалась хриплая, ленивая насмешка. - Не торопись, Катюх. Она не торопилась. Катя сидела напротив него на деревянном стуле, смотрела в его лицо — вытянутое, бледное, с глазами навыкате и гладкой лысой головой, — и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему она пока не знала названия. Не страх. Не жалость. Не похоть. Уважение. К силе, которая не требует доказательств. К спокойствию, которое не нуждается в словах. К нему. И ей вдруг показалось, что она готова сидеть так вечность. Разглядывать его, изучать, пытаться разгадать код, который он не прятал, но и не отдавал просто так. А он позволял. И в этом позволении было что-то невероятно интимное. Она подумала: «Каково это — быть таким?» И поняла, что хочет узнать. Не издалека. Вплотную. Катя хмыкнула, облизнула губы. - Так-с…- Катя встала, поправила джинсы, направилась к выходу широкими шагами, желая скорее выйти на воздух. - Пойдем покурим? Она обернулась на него, ожидая. Вахид кивнул, поднялся на ноги и пошел за ней. Они вышли на улицу. Сквозь промозглый воздух, пропахший мазутом и сырой штукатуркой, спичка вспыхнула короткой оранжевой звездой. Он прикурил, прикрыв ладонью огонек, и протянул ей. Она не взяла — просто наклонилась сама, дерзко и близко, так, что он почувствовал запах не книжной пыли, а яблочного шампуня и еще чего-то холодного, уличного. Серый дым пополз к ржавым трубам, путаясь в их дыхании. Зима рассматривал её искоса, с той тяжелой, нарочито ленивой прямотой, с какой вообще смотрят парни из его мира — мир, где главное — «понты» и хватка. Она же держалась так, словно за её спиной была не тихая библиотечная кафедра с картотеками, а целая броня. Отвечала резко, в глаза, не опуская ресниц. В её «нет» слышалось такое «иди ты», от которого у него внутри всё вздрагивало азартом. С такими обычно не церемонятся, но и не лезут с хамством — себе дороже. Катя докурила первой, ловко затушив окурок о кирпичную стену, не обжигаясь. - Слушай, - голос у него сел от дыма и внезапной робости, которую он тут же задавил усмешкой. - А пойдем в пятницу на танцы? Там импортные пластинки обещали. Вахид ждал, что она скривится, скажет что-то про дурацкую музыку или про то, что он в «косухе» похож на бандита. Но она повела плечом, стряхивая невидимую пыльцу, и прищурилась с таким прицелом, будто решала — достоин или нет. - На танцы? - переспросила она насмешливо, и уголок её губ дрогнул. - Смотри. Если твои «старшие» увидят, как ты с библиотечной мышью хороводы водишь, авторитет уронишь. Я же просто под вашей крышой. Он хмыкнул. Вместо обиды в груди разлилось теплое, злое чувство — понял, что попал точно в цель. Не ломается, не боится, и даже насмешка у неё не колкая, а своя, правильная. - Авторитет — он в другом, - сказал он, бросая окурок в грязную лужу у крыльца. Окурок зашипел, выпустив последнюю струйку дыма. - А ты… ты в эту пятницу будешь самой красивой. Спорим? Кат отошла на шаг, в свет тусклой лампочки, висящей на скрученных проводах, и он увидел, что она улыбается — открыто, наперекор всему своему тихому ремеслу. - Посмотрим, - бросила она и вернулась в библиотеку, и в этом слове было обещание, от которого засосало под ложечкой.