Твои — мои сигареты.

Катя спиной почувствовала взгляд. Чужой, скользкий, тягостный. Она будто перестала дышать на мгновенье, чувствуя, как сердце бьется о ребра. Она не слышала, как дверь хлопнула, когда кто то зашел. В глубине души она надеялась, что это Вахид. Просто хочет напугать её. И когда она обернулась, быстро, на пятках, — отшатнулась назад, сжимая губы. Валера стоял, как знамя. Властно. Широко расставив ноги, чуть подавшись корпусом вперед, будто уже сделал шаг, который вот-вот превратится в прыжок. В этой позе не было и намека на сомнение или желание защититься — только давящая, звериная уверенность хозяина положения. Взгляд его был тяжел, как ртуть, и горел тем холодным болотным огнем, что бывает у воды в лесном омуте: вроде и светло, а дна не видно, и утонуть в нем — раз плюнуть. Но этот омут не ждал — он наступал. Зеленые глаза впивались, буравили, втаптывали в землю одним своим существованием. Он не смотрел — он припечатывал взглядом, и от этого становилось тесно в груди и пусто в голове. Лицо бледное, той нездоровой, «блатной» бледностью, когда кожа на скулах натянута, как барабан. Но сейчас в этой бледности чувствовался не упадок сил, а предгрозовое затишье — белое каленое железо перед ударом. Брови сведены к переносице так плотно, что между ними залегла глубокая вертикальная складка. Губы сжаты в тонкую полоску, но не от боли — от сдерживаемой ярости, которая вот-вот прорвется. Он был пылок той опасной, взрывной пылкостью, когда человек не думает, не просчитывает, а просто рвется вперед, сметая все на своем пути. Лицо его было побито: под левым глазом разлился лилово-желтый синяк, на скуле алел свежий, еще мокрый рассек, нижняя губа припухла, с запекшейся черной коркой в уголке. Но эти отметины не делали его жертвой — они делали его еще страшнее. Каждая ссадина, каждая царапина была не знаком поражения, а боевой раскраской, доказательством того, что он прошел и сделал. Щетина — темная, жесткая, въевшаяся в бледную кожу — придавала лицу ту злую, неоспоримую мужественность, которая не просит, а требует. Волосы вились крупной, тяжелой волной — короткая стрижка не давала им разгуляться, но эта волнистость над самым лбом и на висках придавала ему почти хищную, дикую стать. Сквозь пряди у виска проступала ссадина — там, где приложились кастетом, но он, кажется, даже не помнил об этом. Все его внимание было направлено наружу, на того, кто посмел оказаться перед ним. Он стоял властно, не сгорбившись, а расправив плечи, хотя шея была чуть напряжена, голова слегка наклонена — поза человека, который уже выбрал жертву и теперь просто наслаждается последними секундами перед тем, как все рухнет в кровавую кашу. В нем чувствовалась не та страшная тишина перед дракой, а ее оглушающий, невыносимый накал. Он был живым воплощением уличной войны — пылкий, агрессивный, побитый, но оттого только более опасный. Зеленые глаза его не моргали. Они приказывали. И ослушаться было нельзя. Катя гулко сглотнула нарастающий ком в горле, понимая, что уже видела этого пацана в подвале. Он был похож на Кащея не только внешне, но и своей уверенностью, походкой, филигранной, которой он только что обогнул зал. Вместо приветствия — едва заметный кивок головой, смягченный взгляд, который вернулся в свой прежний вид уже через долю секунд. Катя плюхнулась на стул, сложила руки на коленках, не сводила глаз с Валеры. Последние дни читать в библиотеке перестали. Катя догадывалась, что это из за Вахида, который терся тут чаще, чем нужно было. И даже Марат, который обычно заходил, — перестал прибегать голодным после школы. - А…Вахид..он тут… - Катя замешкалась. Она нахмурилась, понимая, что с Зимой могло что то случится и поэтому он не пришел. - Я за него. - Сказал, как отрезал: сухо и быстро, своим низкий хриплым голосом. Катя молча согласилась кивком, встала со стула и продолжила подметать. Из за того, что людей было мало — заняться было нечем и Катя подметала чаще, чем нужно. Катя украдкой косилась на Валеру, который сидел на стуле, то сжимая, то разжимая кулаки. Прошло чуть меньше часа, а она до сих пор не узнала, как его зовут. С Вахидом дела шли куда лучше. - Почему Вахид не пришел? - Катя сказала в полголоса, чуть откашлявшись, оторвалась от записей. Они не были важными, просто какие то каракули карандашом на бумаге. Ей уже наскучило это всё: просто сидеть и молчать. А хотелось посмеяться. За все время зашла девчонка со школьным портфелем, но завидев Валеру, она сменила маршрут. - Он на разборке с Кащеем и Адидасом. - Валера хмыкнул, откинулся на спинку стула, потянулся. - А че? - С ним веселее! - Катя пожала губы, развернулась всем телом к Валере, закидывая ногу на ногу. - Надо было, чтобы тебя взяли, а его ко мне. Валера усмехнулся, облизнул губы, гуляя глазами по помещению. Он сидел как царь: ноги широко расставлены, спина чуть сгорблена. Он — Валера Турбо. Катя понимала его нутро: он был зверем. Он брал то, что хотел. - Ну да, от меня там было бы больше пользы. - Турбо усмехнулся, потянулся, зевая. Ему и самому скучно. Кудри небрежно растрепались и он то и дело поправлял их рукой, откидывая назад. Катя не улыбнулась. Послышался хлопок двери и она вскочила на ноги, приглаживая черные брюки-трубы, уже готовая поболтать хотя с кем то нормальным. Но зашел мужчина, в очках, тощий и горбатый. Он сначала улыбнулся Кате, снял шапку, но заметив за ее спиной вальяжно сидящего Туркина, быстро смялся. Катя выдохнула. Она запрокинула голову назад, развернулась к Валере, скрещивая руки на груди. «Иди в подсобку, не пугай людей» - Катя нахмурила брови, но проговорила это спокойно. - Да пожалуйста. Подремлю хоть там. Валера демонстративно поднялся со стула, задвинул его на место и размашисто пошел в сторону комнатки. Катя расслабила плечи, подошла к окну и села на подоконник, открывая форточку. Пачка сигарет всегда лежала там. Она закурила впервые за день, так жадно проталкивая в себя серый дым, не хотела выпускать его на воздух. День тянулся долго. Катя уселась на стул, легла телом на стол, подложив под голову руку, но глаза не закрывались. Они были похожи. Как две пули из одного патронташа. Одинаковые куртки-«аляски», распахнутые на груди, одинаковые повадки — та звериная, чуть раскачивающаяся походка, которую в спальных районах называли «походкой хозяина». Стоило взглянуть на них издалека, и сознание услужливо подсовывало готовый шаблон: гопники. Стая. Опасность. Беспросветность. Валера был идеальным воплощением этого шаблона. Он словно родился в потрепанной олимпийке и спортивных штанах. Всё в нём было выверено на соответствие негласному кодексу дворовой романтики: взгляд исподлобья, речь — отрывистая, с постоянным сползанием на феню, смех — гортанный, будто он не смеялся, а метил территорию. С ним было тяжело. Не потому, что он пугал, — скорее, потому, что он был пуст. Вся его сущность умещалась в понятиях «старый» — «новый», «чмо» — «авторитет». Проведя с ним час, ловишь себя на мысли, что тебя обсыпали пеплом: хочется отряхнуться, умыться, забыть этот липкий привкус примитивной силы, не подкреплённой ничем, кроме мускулов и наглости. Второй — Вахид — сначала не вызывал желания присматриваться. Та же группа крови, тот же двор, те же потёртые «адидасы» на двоих. Но жизнь, как это часто бывает, подкинула случайность. Компании смешались, и в какой-то момент он и Катя остались вдвоём. И тут стереотип дал трещину. Вахид не стал давить. Не стал играть в авторитетность. Вместо этого спросил, читала ли она «Собачье сердце», когда они вышли на перекур. Вопрос повис в воздухе нелепый, почти абсурдный. Гопник в камуфляжных штанах, с въевшейся в поры графикой на сбитых костяшках, говорит о Булгакове? Он заметил её удивление и усмехнулся — не зло, не покровительственно, а с какой-то усталой понимающей ноткой. Он говорил о музыке. Не о той, что орала из каждого магнитофона в ларьках, — о той, что доставалась с риском, через чёрный ход, через знакомых спекулянтов. Кассета «Кино», которую он переслушивал до хрипа в динамиках, пока отец не разбил магнитофон. «Пролетая над гнездом кукушки» в кинотеатре «Палас» — фильм, после которого он полдня молчал, глядя в одну точку. В его голосе проступала такая тоска по чему-то настоящему, по свободе, что внешняя оболочка — стрижка, камуфляж, — вдруг стала казаться не сутью, а вынужденной маскировкой. Валера был плоским. Он существовал в двух измерениях — «свои» и «чужие», «мораль» и «беспредел». Для него мир замыкался на границах района и иерархии, выстроенной на кулачном праве. Он был идеальным продуктом своего времени — временем же и переработанным. Вахид же… Он просто носил эту униформу. Как камуфляж, который надеваешь, чтобы выйти на улицу, где за красивую речь могут приложить головой о подъездную стену. Под курткой-«аляской» билось сердце человека, который мечтал сбежать из этой тяжелой, пропахшей мазутом эпохи в мир, где можно читать книги и слушать честную музыку, не оглядываясь через плечо. Стереотип — это ярлык, который мы наклеиваем на человека, чтобы не тратить силы на то, чтобы разглядеть в нём личность. Катя закрыла глаза на мгновенье, представляя лицо Вахида. Он требовался ей сейчас. Как воздух. Часы громче обычного тикали, отчитывая срок. В распахнутом дверном проеме возникли трое. Те самые, что были здесь недавно. С ХадиТакташа. Они не вошли — они втекли в библиотеку, как тяжелая, мутная вода, несущая тину и холод. Двери еще качались на петлях, а они уже заполнили собой читальный зал, растеклись между стеллажами, впитали в себя приглушенный свет настенных бра. Гулкие шаги по паркету — грубые, уверенные, хозяйские. Здесь пахло старым клеем, воском и вековой пылью, но они принесли с собой запах кожи, пота и той особенной, злой силы, которая не терпит чужого присутствия. Катя стояла у дальней стены. Одна. Спина уже не касалась книг — она в них вросла. Позвоночник вдавился в корешки, словно ища защиты у мертвых букв. Она смотрела на них снизу вверх, но взгляд ее был остекленевшим — не от страха даже, а от внезапной, непоправимой ясности: сейчас сломают. Как ветку. Как эту дверь. Как порядок, который она здесь выстраивала годами. Они приближались неспешно, наслаждаясь. Тот, что шел первым, улыбался краем рта — криво, сыто, уверенно. Второй обошел ее справа, третий замер чуть поодаль, поигрывая чем-то в кармане. Она ощутила спиной вибрацию его шагов через стеллаж — корешки задрожали, и томик Блока едва не сорвался с полки. - Слушай сюда, - голос первого был низким, вязким, как патока. - Библиотека наша. Собирай манатки и вали. По-хорошему. Он шагнул еще раз, сокращая дистанцию. Она почувствовала его дыхание — кислое, чужое. Стена позади стала непреодолимой. Книги, которые она так любила, сейчас давили на лопатки холодом переплетов, напоминая, что пути назад нет. Второй взял с полки первую попавшуюся книгу — толстый том медицинской энциклопедии — и небрежно, с хрустом, сложил ее пополам, как ненужный лист бумаги, бросил на пол. Бумага хрустнула. Это был звук приговора. - Мы ждать не любим, - добавил третий, и в голосе его скользнуло нетерпение. Она молчала. Горло сжалось так, что ни звука, ни вздоха. Только глаза — слишком большие, слишком светлые на этом сером, поблекшем лице. Первый протянул руку, чтобы взять ее за плечо, сдвинуть с места, как ненужную вещь. Но рука не коснулась. В зале что-то изменилось. Не звук — давление. Воздух стал плотным, тяжелым, словно перед грозой, когда небо еще чистое, а земля уже замерла в предчувствии. Трое почувствовали это одновременно — по-звериному, затылками. Один из них обернулся. В дверях стоял Валера, в своей фамильярной позе хищника. Он переплел руки на груди, облизну губы кончиком языка, осматривая парней. Он не торопился. Стоял, чуть сместив центр тяжести, руки опустил, но в пальцах — пружинистая готовность. Лицо спокойное, слишком спокойное, и эта тишина была страшнее крика. Валера смотрел не на девушку, не на разорванную книгу — он смотрел сквозь них, куда-то внутрь, где у каждого есть тайная комната страха, и сейчас он эту комнату открывал. Тишина затянулась. Стало слышно, как где-то в глубине здания упала капля воды с прохудившейся трубы — отчетливо, как удар метронома. - Пошлите выйдем, - сказал он. Негромко. Не повышая тона. - Обсудим. Это были не слова. Это был приговор, произнесенный шепотом. В них не было просьбы, не было торга. Было знание — абсолютное, спокойное, не терпящее возражений. Трое переглянулись. В их глазах метнулось что-то — растерянность, злоба, попытка сохранить лицо. Первый еще пытался удержать позу, но что-то в нем уже сломалось — может быть, понимание, что сейчас, здесь, они не главные. Второй переступил с ноги на ногу, и этот жест выдал его с головой: он ждал приказа уйти, но приказа не было — было разрешение. Третий, тот, что играл предметом в кармане, опустил руку. Медленно. Беззвучно. Никто не произнес ни слова. Не потому, что нечего было сказать — потому что слова уже ничего не решали. Пространство принадлежало не им. Первый сделал шаг назад. Потом второй. Третий уже ждал у выхода. Они выходили неспешно, стараясь сохранить достоинство, но спина первого была слишком прямой, а шея второго — слишком напряженной. Они вытекли в коридор так же, как втекли сюда, но теперь это был не напор, а отступление. Дверь закрылась. Гулко, окончательно. Она осталась одна. Книги больше не давили — они держали, не давая упасть. Том Блока, качнувшись на полке, замер на месте. Паркет перестал дрожать. Библиотека выдохнула. А потом время снова потекло. Минуты. Или часы — Катя не знала. Она стояла все там же, прижатая к стеллажу, и слышала только собственное дыхание — рваное, горячее, возвращающее к жизни. Дверь бесшумно отворилась. Турбо вошел один. Не оглядываясь, не ища ее взглядом — просто прошел через зал, и на его лице не было ни торжества, ни злости, только усталость человека, который сделал то, что должен был. Он шел мимо стеллажей, мимо разорванной энциклопедии на полу, мимо нее — и только на пороге замедлил шаг. Она увидела его руки. Костяшки пальцев были сбиты, в трещинах, и по ним медленно, густо растекалась алая влага. Он не обратил на это внимания — только стряхнул кисть, словно отряхиваясь от ненужного, и несколько капель сорвались вниз, упали на мраморный пол у самого выхода. Капли расплылись мелкими алыми лужицами на белом камне. Катя быстро ретировалась к Валере, смотря на его лицо, остановила. Кивком пригласила в туалет, пропуская его в коридор. Они стояли у раковины. Валера держал руки на весу, запрокинув голову назад, рвано дышал. Он не сказал ни слова. Кат мыла его руки водой, бережно, будто боялась сделать больнее. Каждые движение было наполнено необъяснимой, ей самой, заботой и вниманием. Вниманием к каждой ссадине на коже его ладоней. - Спасибо, - Она склонила голову вбок, вытирая руки о полотенце, глянула на Валеру. Он молча кивнул. Катя отвернулась, протягивая ему тоже полотенце.