Соловьиные крылья

Дата: ███

Хорошая лодка. Больше похожа на грузоперевозочное судно, которое когда-то украли у Фатуи и раз десять с тех пор перелатали, но мне сейчас грех жаловаться. Не затонет — и уже буду счастлив.

Идём второй день, делать здесь совершенно нечего — только любоваться на рыб и гадать, что дальше. Наш провожатый, Омесов, заверяет, что не в своё дело не полезет, но при нём говорить не хочется. Понемногу учишься осторожности.

Поверить не могу, что мы действительно идём к Пирамиде. Что я на это согласился, даже над медовухой перед этим не дышал. Старик в такие моменты говорит, что жалеть о содеянном — над пролитым молоком плакать, так вот интересно, что сказал бы сейчас. Гордость всех исследовательских отрядов приграничья, самый молодой командир за последние десять лет… и вдруг ломится домой предателем. Старик отказался бы от меня в тот же момент — и прав бы был, в общем-то.

А ведь я даже не знаю, сработает ли. Верю почему-то, что Флинс не врёт хотя бы в собственных убеждениях, и всё равно… погано. Весь мир рушится, а я болтаюсь на краденой лодке с контрабандой, преступником и подчинённым женщины, за голову которой мне хватило бы моры до конца жизни. И делаю вид, что всё в порядке.

— Вы снова в своих мыслях, господин Иллуга. Он не вздрогнул. Лодка скрипела и качалась на каждой волне; даже если Флинс прикладывал все свои таланты — подкрадываться бесшумно у него не выходило. Шум мотора, плеск воды о корпус, постоянный ветер и стенания Омесова, на середине пути открывшего в себе призвание к шанти… у Иллуги только что голова не болела. Он отыскал за крытым кокпитом на корме уютный угол, где морской ветер выл не так ожесточённо, и предпочёл большую часть времени добавлять к здешнему грузу свои бессмысленные самокопания. К этому моменту Иллугу, окончательно запутавшегося в собственном теле, перестало волновать абсолютно всё — даже факт этого самого груза, который явно предназначался Пирамиде. В ящиках валялось оружие, боевые патроны для крейсеров, детали на замену, а Иллуга в первый свой час на борту лишь окинул это равнодушным взглядом, отметил: «Охренительно, мы и с контрабандистами торгуем», — и ушёл курить на нос. — Мне здесь больше нечем заниматься, — ответил наконец. Шёл второй день пути, солнце скрылось за серым киселём, а Иллуга только сейчас заметил, что у него постукивают зубы. На лодке не было отдельных кают, она ужасно подходила для путешествия втроём, и спал Иллуга под всеми ветрами, зарывшись в брезент. Ещё одна ночь при таком ходе — и на рассвете, по обещаниям Омесова, должна была показаться Пирамида. Флинс возник на периферии, лениво откинувшись на леерные тросы. От него пахло травами, и Иллуга, повинуясь спазмам в животе, вынужден был скосить взгляд. — По-моему, Омесов говорил, что кипятильник у него сломан. Флинс, бережно державший в ладонях полную чашку чая, с достоинством улыбнулся: — Моё пламя тоже для кипячения годится. Держите, — он сунул чай Иллуге в руки, и тот едва не взвыл от обжигающей жести, — вам стоит согреться. Иллуга натянул ушанку до упора. Чай щекотал ноздри плотным запахом шпороцветника и летники, и он сделал глоток, наслаждаясь теплом, которое по капле сочилось в вены. Ветер драл глаза до слёз, пальцы посинели, и целиком вид у Иллуги, сходящего с ума на узенькой лодке, наверняка был более чем жалкий. Флинс же смотрел на него так, будто картиной в Заполярном дворце наслаждался. Иллуга и рад бы его игнорировать, но рыбы редко показывались на поверхности, а от любых берегов Омесов отошёл за несколько миль, чтобы не попадаться на глаза фатуйским постам. Кроме стены тумана и редких облаков, вокруг не было ничего — поневоле приходилось наблюдать за тем, что хотя бы двигается. Флинс вёл себя подозрительно тихо. Не считая короткого обмена любезностями с Омесовым, когда Ягода провожала их в порт, это был первый раз за целые сутки, когда он подошёл поговорить. И явно ведь чай был предлогом, так просто теперь не отвяжется. Иллуга понемногу учился разбираться в его поведении. Не то чтобы он не делал этого раньше — подмечал тоску в мёртвых глазах, смех в уголках губ, угрозу в положении ладоней, — но тогда это было вопросом его собственной безопасности, попыткой вычленить ложь среди мелких зёрнышек правды. Теперь же… теперь Иллуга редко думал о чём-то кроме Флинса. Или о нём, или о том, как пустил свою блестящую карьеру под откос. — С утра я видел тупика, — поделился он пространно. Лицо Флинса обрело озадаченный вид лёгкой складкой на лбу, и Иллуга хмыкнул себе под нос. Надо почаще делать заявления в пустоту: пусть Флинс думает, что он сходит с ума. По его вине, между прочим. — В этом есть что-то исключительное? — Не знаю. Для тупиков ещё рано. Они возвращаются на острова только поздней весной, когда теплеет. — Может, это знак, что приграничье ждёт хорошая весна, — улыбнулся Флинс. — А может, он сглупил и завтра же умрёт от собачьего холода, — Иллуга помолчал. Сказал бы ему кто пару недель назад, что будет стоять на лодке с контрабандой и делиться с альвийским преступником орнитологическими наблюдениями… Он вздохнул. — Ну, я помог тебе найти тему, чтобы со мной поболтать. Зачем пришёл на самом деле? Флинс сморгнул. То ли он ради Иллуги старался явнее отражать эмоции на своей посмертной маске, то ли сам Иллуга поднаторел. Просто времени не было задуматься, а сейчас — пожалуйста, круглые сутки любуйся. — Принести вам чай, — отчитался Флинс спокойно. — Не думаю, что вас сейчас стоит волновать долгими беседами. Прекрасно могу понять, что вы чувствуете и каких сил вам далось решение… Иллуга кивнул. Вот зачем пришёл — бесплатный сеанс разговора о чувствах с тем, кто открыл для себя чувства хорошо если с пару дней назад. — Флинс, — ласково посоветовал он, — не лезь в мою голову. Хватит и того, что во всю жизнь залез. Флинс, слава Царице, послушался. Свою пару минут в относительной тишине Иллуга получил, чай на открытом воздухе быстро остыл, а сигареты, купленные ещё во «Флагмане», подозрительно быстро заканчивались. В первую ночь на борту Иллуга выкурил три подряд, пока Флинс просто не отказался поджигать ему новую. И сейчас откажется, думал Иллуга, меряя взглядом его фигуру на фоне серых волн. Жаль. Тепло из чашки его присмирило. Совесть снова принялась кусать за обожжённый язык, и Иллуга бестолково буркнул в воду: — Спасибо за чай, — Флинс отозвался смиренным вздохом, будто ни на что уже не рассчитывал; Иллуге сразу стало ещё хуже. — Прости, я на нервах. Кидаюсь на всё подряд. — Было бы странно, если бы не кидались, — философски заметил Флинс. — Тогда бы я точно заподозрил от вас новый обман. Хороший булыжник в его огород. Ничего, заслужил. — Начинаешь разбираться в людях? — Скорее конкретно в вас, — Флинс повернулся лицом к волнам. — Я не жду от вас полного понимания, о доверии уж тем более речи не идёт. Чтобы полностью осознать, чем становится моя любимая страна, мне потребовалось почти три года. Едва ли вы справитесь за три дня. Та часть Иллуги, которая могла вести разговор не огрызаясь, отозвалась колющей болью. Он прекрасно знал, что не справляется. Даже не обозначил для себя момент, в который впервые проскользнула осторожная мысль: «Что-то в своей жизни я делал неправильно». Просто… теперь в ту жизнь ему путь был заказан. А в этой, новой, Иллуга был слишком беспомощным младенцем. Он хлебнул ещё чая. Возможно, к шпороцветнику Флинс тайком подмешал какое-то успокоительное — во всяком случае, спрашивал Иллуга почти без дрожи в голосе: — Ты настолько не любишь Царицу? Из-за неё можно на всей стране ставить крест? — Боюсь, всё куда сложнее, — вымученно улыбнулся Флинс. — Перемены всегда происходят постепенно, а в ту пору Снежная боролась с Бездной наравне с прочими. Представьте, что вся страна состоит из таких же солдат Фатуи, которые годами сражались с Дикой Охотой, искалечены постоянными смертями родных, боятся смерти собственной. Год идёт за два, вы теряете в сражении свою последнюю опору, которая, согласно вашей вере, должна была стоять до конца. А ей на смену в одночасье строят новую, слишком, на первый взгляд, хлипкую и ненадёжную… а потом вы осознаёте, что строили не опору, а клетку. Простите, я понятно изъясняюсь? Иллуга думал сказать, что не особо, но в этом и была беда. Он легко мог представить, каково это — потерять командира в утомительном бою, а на смену ему получить кого-то молодого, неопытного, но отчаянно рвущегося к офицерскому шеврону. Он был на месте обоих. И всё-таки. — Я пытаюсь понять, это личное или… — Иллуга неопределённо повёл рукой. — Вряд ли пойму, конечно. Забудь. — Я бы сказал, что мои моральные ценности пошли несколько вразрез с политикой юной Анастасии, — ответил Флинс после короткого молчания. — Поэтому Снежную я покинул. Да, спустя годы — слишком долго думал, что военное положение обостряет некоторые моменты, затем дела поправятся… и всё же покинул. — Но ты не улёгся на том кладбище сразу же, как сбежал, — Флинс не ответил, Иллуга нахмурился. — Ты знаешь, кто там похоронен. Знаешь Соловья, знаешь Айлу, знаешь о печатях против Дикой Охоты… ты жил здесь. Какое-то время. Море шумело в лицо солёными брызгами. Омесов где-то в кокпите затянул новую унылую песню — шанти, вообще-то, полагалось быть бодрыми, но у него выходили сплошь унылые. — Ещё пару лет, — кивнул Флинс наконец. — Я уснул вскоре после окончания катаклизма. — И что на этот раз было не так? В отвёрнутом взгляде Флинса снова клубком свернулась острая меланхолия. Иллуга по одному этому мог предсказать, что никто ему не ответит. И: — Давайте сначала доберёмся до Пирамиды, — был прав, конечно же. Может, не играй Флинс в загадочного отшельника с ворохом тайн под плащом — Иллуга прислушивался бы к нему больше. Но эти самые тайны Флинс выдавал по одной, как монету на откуп нищему попрошайке; неудивительно, что Иллугу каждый раз при взгляде на него грызли сомнения. Глаза снова окунулись в чай. Флинс, будто мысли прочитав, зачем-то прибавил: — По существу, я сам виноват в вашем недоверии. В тот единственный раз, когда вы действительно нуждались в моей помощи, я вас подвёл. — Ты о чём это? Флинс мог и не отвечать: раны на спине стянуло болью, и Иллуга рефлекторно поморщился. Он почти забыл, что там нарастают новые шрамы, но стоило вспомнить — они тут же принимались чесаться и обращать на себя внимание. — Мне всё ещё жаль, что я не сумел должным образом вас защитить, — отчитывался тем временем Флинс с лицом праведного мученика. — Я по мере сил старался охранять вашу жизнь, но в тот момент… Наверное, сказать не позволила гордость. Но Иллуга всё равно по оттенку голоса довершил: «…я испугался». В другое время он бы порадовался, что Флинс хотя бы знаком с чувством страха. Или прельстился бы, что древнее семисотлетнее существо находит его жизнь достаточно ценной — по собственным причинам, но опустим, — чтобы за неё переживать. Но сейчас он чувствовал лишь налёт стыда на щеках и ни порадоваться, ни прельститься не сумел. — Флинс, — мягко оборвал Иллуга, — за тобой, конечно, куча грехов, но там ты виноват не был. Вообще-то сразу после этого ты меня спас, хотя волен был оставить умирать и идти на все четыре стороны. «Я даже надеялся, что именно так ты и сделаешь. Избавило бы от многих проблем». — Я бы не посмел, — серьёзно ответил Флинс. — Да и бо́льшую часть работы сделала госпожа Лаума, а моя роль, как я уже говорил, была скромной. Иллуга прикусил щёку. Флинс, Лаума, даже Нефер… Беглый арестант, опальная жрица, контрабандистка — совершенно чужие люди, за чью незавидную судьбу он был отчасти в ответе, почему-то рвались ему помогать. С Флинсом разговор был отдельный, конечно, но вот… — А я ведь всё ещё не знаю, как ты убедил её, — и на приподнятую бровь Иллуга пояснил неохотно: — Лауму. Принять меня. Она готова была даже кровью поделиться, лишь бы поставить на ноги фатуйского солдата. И Нефер… — Допустим, госпожа Нефер — уникальный случай, — понимающе усмехнулся Флинс. — Она помогла бы любому, у кого достанет моры и ума не выбалтывать её секреты. Что до госпожи Лаумы… — его лицо мимолётно помрачнело, — знаете, ещё до того, как я за вас поручился, она сказала, что может вам верить. Мне не пришлось её убеждать: полагаю, она просто не видела в вас фатуйского солдата. Лишь юношу, которому нужна её помощь. Иллуга молча кивнул. Чай закончился, а узел в горле собрался такой, что сушило весь рот. На корме снова становилось до жути холодно. Он забился глубже в тулуп, сполз по стене кокпита и согнул колени, спрятав озябшие пальцы в меху. Отвечать не хотелось, а Флинс не счёл нужным болтать до победного. Только посоветовал напоследок: — Не изводите себя пустыми размышлениями. Поберегите силы. Раньше Иллуга мог бы огрызнуться, теперь тяжело мотнул головой. Взгляд, за которым пустых размышлений не осталось и следа, упёрся в водную гладь, и Иллуга вернулся к гипнотизированию тумана. Флинс ушёл. Сил спросить, видит ли фатуйского солдата в таком случае он сам, почему-то не нашлось. Иллуга не отмечал, сколько времени сидел за кокпитом, и не сразу понял, в какой момент стемнело, а тело свалило усталой дрёмой. Кажется, он жевал какое-то подозрительное вяленое мясо, запивал не менее подозрительной грязной водой, потом дремал снова — по счастью, слишком быстрым и поверхностным сном без кошмаров. Бессмысленный пейзаж одержал над ним верх, и думать о том, что будет дальше, Иллуга так и не успел начать. Лишь когда ночь первой серостью на небе уступила дню, заунывные шанти наконец смолкли, а сквозь туман продралась береговая линия. До сознания Иллуги долетели тихие голоса из рубки: кажется, они приближались. Он выглянул из-за кормы по направлению движения и едва удержал сердце в груди, завидев на горизонте россыпь огней. Едва-едва светало, но Пирамида, военный городок на высокой скале, полыхала россыпью огней, как самый яркий маяк в округе. Прожекторный луч бил по волнам, и казалось, что стоит немного прищуриться, поднести ладонь ко лбу — Иллуга увидит за светом силуэты солдат. За шумом крови в ушах он не сразу разобрал встревоженное: — …нет, это ненормально. Я не могу подойти ближе, вся пристань горит! — Что происходит? — поинтересовался Иллуга, сунувшись в кокпит. Омесов колдовал в рулевой рубке, мелькая обеими руками по панели со скоростью света; за его спиной мрачной тенью палача нависал Флинс. Он и растолковал: — Наш провожатый утверждает, что восточная пристань Пирамиды в дни его прибытия не освещена. Так он может безопасно доставить груз. Однако сейчас… — он махнул рукой сквозь стекло, — сами видите. У нас не выйдет высадиться вплотную к городу, придётся идти дальше. Иллуга провёл ладонью по лицу. Сонливость как рукой сняло, даже ночной холод убрался из костей жарким уколом тревоги. Они рассчитывали подойти к Пирамиде с пристани, которую люди Нефер использовали для передачи груза, и там Иллуга сумел бы провести Флинса по старой канализации — прямо в сердце города. Но, кажется, рассчитывать в этой жизни стоило только на скорые способы её завершения. Других, более радостных вариантов приграничье не предлагало. — И насколько, — убито спросил Иллуга сквозь пальцы, — дальше? — Я не смогу высадить вас по всей южной стороне острова, — нервно ответил Омесов. — Ближайший порт напичкан солдатами, а госпожа Нефер не заплатит мне, если вас убьют прямо на берегу. Только идти дальше на север. За Пирамидой на побережье есть заброшенное поселение, причал у него цел, можно попробовать туда. Его лицо, удивительно бледное для моряка, на мгновение расплылось перед глазами. Иллуга упал ладонью за ближайшую стену. — Только не туда. — Но, господин, это удобнее всего! Там давно никто не живёт, солдаты не патрулируют… Невнятное пятно вместо лица Омесова продолжало с жаром доказывать что-то, чего Иллуга уже не слышал и не понимал. Вместо твёрдой стены рука соскользнула на мягкую ткань: коротким шагом Флинс подставил плечо, и Иллуга, ни черта не соображая, схватился за него. Холод его прикосновения будто окатил из ушата, Иллуга разобрал собственное: — Туда нельзя. Есть ещё варианты? Омесов снова соткался из окружающего тумана. Смотрел несчастно, убито. — Никаких, — признал он. — Дальше на севере — Кипумаки, с другой стороны за портом — Эмбла, всё захвачено Бездной. Вам от поселения только пройти по болотам, не потеряете во времени. Медленно возвращая телу осознание реальности, Иллуга понял, что до побелевших костяшек вцепился Флинсу в плечо. Он ослабил хватку, выпрямился. Перед глазами встали фантомы обгоревших домов, запруженные мусором улицы, влажная от крови земля и неясные силуэты, бродящие между развалинами. — Господин Иллуга? — позвал Флинс тихо. Так проверяли, не мёртв ли человек, бездыханно валяющийся на поле сражения. Иллуга слабо мотнул головой. Фантомы рассеялись, но наверняка вернутся с утроенной силой, стоит увидеть их во плоти. — Если никаких, то идём туда, — хрипнул он непослушным горлом. — Всё в порядке, простите… Флинс, на два слова. Слишком занятый недоумением, чтобы воспротивиться, Флинс позволил за рукав утащить себя на носовую часть. Желчь ворочалась на языке, и чем дальше они забирали от ярко освещённой Пирамиды — тем более дрянной вкус у неё становился. Иллуга проглотил вязкую слюну, отвернул глаза от белёсого тумана. Скоро сквозь него прорежутся призраки, которых Флинс никакой альвийской силой не упокоит, и Иллуга предпочитал их не ждать. — Я там жил, — просто сказал он, — когда-то давно. Флинс нерешительно разомкнул губы, но что-то во взгляде Иллуги заставило его передумать. Лодку качало на поднимающихся волнах, ветер немилосердно хлестал по спине, и собственный голос ему в аккомпанемент показался хрипом умирающего: — Дикая Охота разрушила это поселение, когда мне было, наверное, лет десять. Сейчас сложно сказать, возраст на глаз прикидывал генерал-майор Сигурд, когда нашёл меня под завалами. Я остался один на всём пепелище — ни друзей, ни соседей, ни… родителей, — Иллуга крупно дрогнул всем телом, вцепился пальцами в плечи. — И почему-то ни разу голоса не подал, даже когда солдаты ходили совсем рядом. Сигурд говорил, что и нашли меня только потому, что волосы были единственным светлым пятном среди всей черноты. Флинс снова открыл рот, Иллуга снова вперился в него мрачным взглядом. Он рассказывал не ради утешений и не ради того, чтобы прогнать через себя весь яд воспоминаний и чудом поставить мозги на место. Флинс просто должен был знать, чего ждать от человека, который впервые заявится на место своей старой смерти. — Наверное, там я и поседел, — продолжил он ровно. Пальцы бестолково поддели прядь тёмных волос на затылке — последнее, что та ночь оставила от его прежней жизни. — Не помню. Вообще ничего оттуда не помню: ни родителей, ни Дикую Охоту. Помню пожар и как забился в какой-то угол, пока всё вокруг рушилось и умирало… а дальше уже лицо Сигурда и солдаты, которые вытаскивали меня из-под завалов. Он привычно полез в карман за сигаретой. Половину осознанного детства даже огонёк на её кончике вызывал у Иллуги непонятные мурашки, липким коконом обтягивающие тело, и лишь лет в пятнадцать он понял, что страх перед любым огнём пробрался под кожу слишком глубоко. Ещё несколько лет ушло на то, чтобы от него избавиться. И всё равно прорывалось временами — и от лазурного пламени Флинса, и от ярких огней Дикой Охоты, даже от воспоминаний о стариковском камине в гостиной. Огонь делал его слабаком, а слабаком Иллуга быть не хотел. Может, в Фатуи он ушёл именно поэтому — не потому что Фатуи стали первым, что он увидел в своей новой жизни, не потому что Сигурд с Никитой являли собой образцовый пример для подражания. А чтобы силой заставить себя окончательно победить детский страх и изничтожить в корне то, что его поселило. — Не подожжёшь? — поинтересовался Иллуга в пустоту. — Сейчас бы не помешало. Флинс заколебался. — Не лучший момент, чтобы напоминать вам о пагубности этой привычки? — Иллуга мотнул головой, Флинс убито вздохнул. Огонёк с его пальца прыгнул на сигарету, лёгкие заполнились тяжёлым дымом. — Вы ведь не сочувствия от меня ждёте. Вам оно никогда не было нужно, особенно от меня. — Ты прав, — Иллуга помедлил. — Хочу рассказать, пока мы ещё далеко и я могу… думать своей головой. Ни разу не был там после того, как солдаты забрали меня в Пирамиду. — Боитесь? — тихо, понимающе спросил Флинс. Соблазн соврать был велик, но Иллуга лишь кивнул: толку перед ним притворяться. — Призраков, которых можете вспомнить? — Боюсь в целом что-то вспоминать. Иллуге было хорошо в тех прожитых годах, где у него были дом, и учёба, и цель — зачем открывать рану годов тех, где дом был совершенно другой? Старик не раз настаивал, чтобы Иллуга хотя бы попытался воскресить в памяти лица своих родителей, потому что «неправильное это дело, малец, бегать от тех, кто тебя растил». Даже до скандалов доходило, Иллуга до сих пор помнил звон того блюда, которое разбил о стол на страхе и панике. Он не хотел. Что угодно — но не возвращаться в ту жизнь. Потому что… наверное, потому что она закончилась. Ничего не изменишь, а боль от утраты появится, и её Иллуга тоже малодушно боялся. — Это хорошо, — отметил вдруг Флинс. — Только совсем глупые люди не испытывают страха. Просто… господин Иллуга, помните, что возвращаетесь туда не в одиночестве. Я буду рядом. Сигарета причудливо утекала в окружающий туман плотными завихрениями. Иллуга усмехнулся: — Да уж, хотя бы призраков с тобой можно не опасаться, — и всё-таки пересилил себя для суховатого: — Спасибо, Флинс. Давай только… постараемся там не слишком задерживаться. Флинс склонил перед ним голову: — Как пожелаете, — и в остроте его лица, в потухшем на миг огоньке глаз Иллуге почудилось тщательно замаскированное сожаление. Видно, то самое, которое он запретил к себе испытывать.

⋆˙⟡ ☾ ◯ ☽ ⟡˙⋆

Сначала показались обугленные чёрные столбы и только потом — линия побережья. В отличие от Пирамиды, которая ярчайшей россыпью маяков пробивала туман насквозь, забытая жизнь Иллуги выплыла на них неторопливо, будто пытаясь растянуть удовольствие. Он не знал, было ли у его старой деревни какое-то название — если и было, говорить о нём никто из Фатуи не стал. Один за другим разрушенные дома рассеивали белёсое одеяло вокруг, и дотла сгоревшие балки с почерневшими крышами выглядели в тишине окружения как кладбищенские надгробия. Надгробиями они, в общем-то, и были. Иллуга поднялся на ноги, лишь когда лодка мягко ткнулась носом в гнилые причальные доски. Весь запас нервов он истратил, пока высматривал эту картину до слезящихся глаз, и на мгновение ему даже показалось, что в старом пепелище нет ничего такого. «Ты просто ещё одно загубленное поселение, — мысленно сказал он мёртвой разрухе перед собой. — Я всю свою службу в приграничье брожу по таким, как ты. Нечего бояться». Кулак, крепко держащий его за внутренности, подтолкнул на причал. Иллуга сделал первый шаг по разбухшим от влаги доскам, их скрип сигнальным колоколом разнёсся по округе, но этим и закончилось. Иллуга обернулся на лодку: Флинс, забросив на плечо мешок с припасами, прощался с Омесовым. Лицо у того описанию поддавалось плохо: левая половина радовалась избавлению от попутчиков, правой было откровенно не по себе. Иллуга кивнул ему. Голос после сигареты и всех холодных ветров отдавал хрипотцой, но он сумел толкнуть: — Спасибо, что довезли. И передайте благодарность госпоже Нефер. — Передам обязательно, — нервно улыбнулся Омесов. — Удачи вам… что бы вы ни задумали. Мягко заурчав мотором, лодка оттолкнулась от причала и вскоре снова исчезла в морском тумане. Они остались вдвоём. Иллуга отвернул полу тулупа, зачем-то уложив пальцы на рукоять ножа. Их первая и последняя мора ушла ещё в Нашгороде: Флинс отдал её Ягоде, попросив раздобыть еды в дорогу и подходящее оружие. Копья у Ягоды не нашлось, но она вернулась с парой хороших ножей, которые, судя по налёту времени, бродили по рукам торговцев добрый десяток лет. Флинсу они пришлись по вкусу, а Иллуге после постоянных расставаний с оружием сошло бы что угодно, лишь бы умело убивать. Убивать здесь, судя по мёртвой тишине, было некого. Но с рукой на ноже ему было куда спокойнее. — Вы в порядке? — тихо поинтересовался Флинс. Должно быть, со стороны Иллуга выглядел тем ещё безумцем: балансировал на гнилом причале, с белым лицом всматриваясь в тропинку перед собой, держался за нож, как за последнюю ниточку к здравомыслию. Он сумел кивнуть: — Пока да. Идём. Заросший камышом и рогозом, причал скрывал от взгляда остальную деревню. У Иллуги, привыкшего к огромным фатуйским портам, даже причалом назвать это язык бы не повернулся: прохудившиеся мостки, длины которых едва хватило для их небольшой лодки. Должно быть, люди здесь пользовались близостью к Пирамиде и редко выходили в море. Иллуга продрался сквозь прибрежные заросли, отмечая походя: если думать о деревне и вправду как об очередной жертве Дикой Охоты, если пространно гадать, чем здесь занимались и как жили люди, которых он не мог знать и помнить… становилось проще. Будто частью рутины. Но это «проще» удавалось сохранить лишь до тех пор, пока Иллуга не вышел на ровную землю — и разруха наконец предстала во всей красе. Улиц в привычном понимании у этого поселения не было, а если и были, хаос спустившегося ужаса смешал их с обломками домов и крошевом заборов. Иллуга даже не взялся бы считать сами дома: целых, с крышами на месте, осталось всего три, а прочие огонь и время превратили в груду мусора. Он знал, как это бывает — когда приходит Дикая Охота, всё построенное и скопленное складывается в мгновение ока, как пряничный домик, а сверху присыпается пламенем, кровью и криками. Знал и всё равно не мог поверить, что когда-то здесь жил. Фатуи редко пытались сделать что-то с такими деревнями. Никто не разбирал завалы, не отстраивал дома, не пытался стереть следы, которые Бездна горелыми прорехами оставляла по всему приграничью. Рук не хватало, и пепельные кладбища оставались памятниками солдатской совести — наглядная жертва, которую они не смогли предотвратить. Это было хуже брошенного дома на Звёздной отмели с детскими игрушками. Там Иллуга мог присмирить боль в сердце тем фактом, что рыбацкая деревушка ещё сможет послужить будущим обитателям, а здесь… без шансов. Он брёл прямо по обломкам и костям, не разбирая дороги, и прекрасно понимал, что сюда никто не захочет возвращаться. Даже если бы смог. Присутствия Флинса, который тенью скользил по его следам, Иллуга почти не ощущал. Просто знал, что он где-то за спиной — и оказалось, что этой иллюзии жизни вполне достаточно, чтобы держать дыхание ровным. Вопреки своим же желаниям, Иллуга шёл медленно, как на похоронной процессии, и шаги тонули в пыли и гнили. Почему-то это казалось важным — задержать взгляд на каждом чёрном скелете из сломанных опор, обойти каждый закоулок, молча помянуть каждую потерянную жизнь. Иллуга остановился над одним из разрушенных домов. Сам даже не понял, зачем, будто намотанные на рёбра нервы что-то подцепило крючком и дёрнуло изо всех сил, заставив споткнуться на ходу. Он пусто смотрел в нагромождение балок, вслушивался в тишину — такую же неподвижную, которую даже плеск воды боялся нарушать. И сказал вдруг: — Это оно. Останки дома — пара стен и горы обугленной древесины — ничем не отличались от десятка таких же по всей деревне, но Иллуга почему-то твёрдо знал, что когда-то здесь текла его жизнь. Когда-то она здесь и закончилась. — Вы уверены? — вежливо осведомился Флинс над ухом. — Мы можем уйти, если… — Всё нормально. Иллуга покачал головой, перешагнул через ближайшую доску. Очертания дома вдруг собрались перед взглядом заново, как иллюзорная дымка, которая ждала своего часа, чтобы выплыть из памяти. Он видел светлую кухню, на которой у окна всегда стояла ваза со шпороцветниками, и прекрасно знал, что мама собирала их на болотах каждую неделю, не смущаясь даже тем, что они почти не цветут. Видел общую комнату с печью, которую отец собирал вручную, часами обжигая во дворе у частокола каждый кирпич. Видел свою кровать — в самой дальней комнате, застеленную шерстяным пледом, и тоже знал откуда-то, что ненавидел, когда эта шерсть грубела и кусалась от холодных ночей. Иллуга медленно, как в трансе, выпрямился посреди остатков гостиной. Окно у той стены выходило на восток, на море, и в дом сквозь него прокрадывались потрясающе красивые рассветы. А здесь, где сейчас лежала лишь горстка пепла, мама устраивалась вечерами с пряжей. Иллуга знал это всегда — просто выбрал вспомнить только сейчас. Ни их лица, ни имена так и не просочились в сознание. Несколько долгих секунд Иллуга перекатывался с носков на пятки, давно опустив ладонь, державшую нож; думал, стоит ли стараться и будет ли от новых воспоминаний ещё больнее. Пока было терпимо, не хуже той страшной раны на побережье Хийси, и всё равно зубы сжались до искр в глазах. Иллуга отвернул взгляд к Флинсу. Тот стоял под дневным светом молчаливым наблюдателем, не вмешиваясь и не говоря ни слова; только глаза вспарывали Иллугу так внимательно, будто вид у него был как у полуобморочного. Может, так и было: ощущение собственного тела оставило его с первым шагом в развалины, сейчас Иллуга даже не понимал, бодрствует или спит. Он сумел пробраться ещё глубже, до места, которое когда-то было его комнатой. Присел на колени, выдохнул. Здесь он и прятался — в самом далёком и тёмном углу, зажав себе рот рукой и давя любой крик, потому что… — «Не плачь, свет мой, — пробормотал Иллуга, и голос в сознании отдавался другим — женским, звенящим удивительной силой. — Нельзя плакать, иначе монстры найдут тебя». Запах горящего дерева, чёрное пламя, танцующее на его ненавистном шерстяном покрывале, чьи-то крики, далёкий треск… ладонь — маленькая, сухая и тёплая, лежащая на его бледной щеке. И больше ничего. Иллуга плотно зажмурился. Вот и всё, что Дикая Охота сохранила из его старой жизни — последнее прикосновение его матери и разрушенную спальню, в которой не осталось ни следа от прежнего владельца. Когда он поднимался на ноги, не чувствуя тела, Флинс так и ждал его у смятого забора. Иллуга побрёл к нему с единственной мыслью, вертящейся на языке, и толкнул её первым же делом, предупреждая любые вопросы: — Я не мог выжить. Флинс в очевидном смятении свёл брови к переносице. Иллуга кивнул на то, что осталось от его комнаты: — Она полностью обвалилась, ни одной целой стены. Меня должно было похоронить под завалами, но я… почему-то… Он осёкся. И раньше, чем сообразил бы, что ему это правда нужно, Флинс притянул его к себе. Иллуга врезался головой в его грудь, слова и мысли смешались в невысказанную кучу и потерялись в биении сердца — чужом, слишком ровном и спокойном, чтобы принадлежать человеку. Ладони Флинса камнем застыли на его плечах, и сам он, молчаливая статуя без капли эмоций, вдруг показался Иллуге самой надёжной и живой опорой на этом пепелище. Так что он позволил себе ещё одну оплошность. Закрыл глаза, перестал дышать и медленно, неуверенно обхватил Флинса руками. Для надгробного памятника тот был не в пример тёплым — в самый раз для человека, у которого под рёбрами сейчас гуляли все приграничные ветра. — Думаю, нам не нужна причина, по которой вы остались живы, — сказал Флинс почти шёпотом. — Главное что остались. Сил на возражения у Иллуги не нашлось, желания — тоже. И заплакать он не сумел — кажется, ни разу с того самого дня, как мама запретила ему это делать. Он просто стоял, спрятав эту вернувшуюся слабость в груди и руках Флинса, и время растянулось в серую бесконечность, где не было ничего, кроме стука сердца и ощущения тепла. Только поднявшееся в душе осознание реальности потребовало от Иллуги подать голос: — Флинс, — тот чуть ослабил хватку, позволив задрать голову и заглянуть себе в лицо. Иллуге важно было его видеть, отдавать себе отчёт, что не спит и не придумывает. — Скажи честно. То, ради чего мы всё это делаем… ты правда веришь, что это сумеет уничтожить Дикую Охоту? Насовсем? Сейчас Иллуга почему-то был уверен: если Флинс соврёт, он об этом узнает. Почувствует, как чувствовал весь груз воспоминаний, навалившийся на его неподготовленную голову. — Верю, — откликнулся Флинс без тени улыбки. — Вы знаете, что верю. Вопрос ведь в другом. Верите ли вы? Иллуга опустил руки, сделал шаг назад. Всё в ощущениях тела смешалось в вязкую кашу, но холод в грудную клетку так и не пробрался — испугался, наверное, яростного огонька, который там загорелся. — Неважно, — он облизал пересохшие губы, — попробовать я обязан. Теперь уже… теперь точно обязан. Флинс кивнул. Насколько Иллуга научился разбираться в его эмоциях и насколько мог сейчас их осознавать — кажется, такой ответ пришёлся ему по душе. — Вы… — Флинс замялся, как если бы собирался ляпнуть что-то бестактное, — вспомнили что-нибудь? Или просто хотели взглянуть? Может, вчерашний Иллуга не счёл бы нужным ему отвечать. Но минуту назад он позволил себе обнять того, кто остался единственным свидетелем его прежней жизни, кому Иллуга открыл свой последний секрет. Наверное, в этой точке было уже всё равно, что Флинс о нём подумает. Раз уж оставался с ним до сих пор — пора было прятать стыд и закапывать подозрения. Так что Иллуга кивнул: — Я вспомнил мамин голос. Как она вязала по вечерам и как собирала шпороцветники с окрестных болот. И как папа строил печь, обжигал для неё кирпичи. И… как мама сказала мне, что нельзя подавать голос, иначе Дикая Охота… Он сорвался на шумный выдох и решительно отвернулся. Дом остался за спиной — огромная надгробная плита его детству, перекрестье старого пожара и напоминание о том, что случается, когда Бездна приходит в приграничье. Иллуге не нужно было смотреть ещё раз, чтобы обугленный остов навсегда остался выжженным в памяти. Бархатца Флинса пробилась сквозь кровоток в ушах: — Вы встретили эти воспоминания храбрее, чем я ожидал. Наверное, храбрее, чем ожидали вы сами. Иллугу пробило на прохладный смешок. Конечно, и Флинс прямой как палка, и комплименты у него под стать владельцу. — Мне всегда казалось, что это просто сон, который не получается вспомнить. Я боялся, что перестану так думать, начну вместо этого скучать по жизни, которой у меня давно нет, но… — Иллуга повёл рукой в воздухе, покачал головой. — Слишком много времени прошло. Не могу объяснить. Как будто всё это случилось не со мной, а с кем-то другим. — Это и был кто-то другой. Нынешний господин Иллуга рос не так, как мог бы тот, но это, если позволите, не хорошо и не плохо. Просто… — Да, — кивнул Иллуга, — просто не так. Я уже не узнаю, кому из нас было бы лучше. Он помедлил. Сделал Флинсу знак: подожди, я сейчас вернусь, — и побрёл к одному из домов с уцелевшей крышей у самого побережья. Под прогнувшимся навесом, который когда-то был крыльцом, сквозь трещины в кирпичах и труху из досок уверенно пробивались зелёные ростки шпороцветников. Иллуга сорвал один, повинуясь скорее импульсу, чем чёткой мысли. Уложил у обломков забора своего дома, как на могилу, и отступил на шаг. — Вот, — сказал тихо. — Пусть это будет вместо прощания. Вряд ли вас есть кому поминать, кроме меня. Флинс встал рядом с ним. Острые листья шпороцветника ярким пятном выделялись в черноте, и Иллуга вдруг заметил то, чего не видел до этого: как сквозь дерево и кирпич повсюду пробивались ниточки травы и клубки сорняковых цветов. Закономерно для развалин, которые столько лет никто не тревожил, и всё-таки Иллуге это показалось добрым знаком. Однажды всю деревню поглотит зелень, сотрёт любые следы катастрофы, и через много лет какой-нибудь тёплой и солнечной весной здесь не останется даже напоминания о людях. — Идём, — позвал Иллуга наконец. — Думаю, я готов. Лицо Флинса озарилось призрачным облегчением, как зажжённый фонарь, и он молча протянул Иллуге руку. Схватиться за неё и оставить прошлое в прошлом показалось сейчас самой естественной вещью на свете. Иллуга ждал, что будет уходить отсюда с далёкими криками и треском пламени в ушах. Вместо этого он уходил с ощущением тёплой ладони на щеке и запахом шпороцветников, который шлейфом тянулся за каждым шагом. И это было… пожалуй, да, не хорошо и не плохо. Иллуга теперь лишь отчётливее понимал, что жив и, значит, обязан этой жизнью принести как можно больше пользы тем, кто ещё не расстался со своей. В случае их с Флинсом путешествия — хотя бы попытаться. Потому что так будет правильно.