Соловьиные крылья

Иллуга не любил здешние края. — Смотри под ноги, — предупредил он, когда они с Флинсом ступали в болотный туман, — и не сходи с тропы. Не хочу потом вытаскивать тебя из трясины. — Постараемся этого избежать, — серьёзно согласился Флинс. Иллуга наградил его оценивающим взглядом: слишком тихий, даже по его собственным аномальным меркам, Флинс будто решил поступить с ним, как с буйным пациентом — не трогать от греха подальше и говорить лишь то, что от него необходимо услышать. То ли осторожничал не в меру, то ли, буднично провожая мёртвых на ту сторону, почему-то не знал, что делать со скорбью живых. Скорбел Иллуга обычно молча. Да и скорбью своё состояние, пусть и чувствовал себя из-за того дрянью последней, назвать бы не смог: слишком старыми, слишком зыбкими и ненадёжными были настигшие воспоминания. Лёгкая горечь свернулась под языком, но не больше. Ждавший от этой прогулки встряски сильнее, Иллуга был, пожалуй… даже рад. Страх покинуть свою могилу в острой тоске понемногу ослаблял липкие щупальца, и даже мрачный вид заболоченной равнины не смог убавить у Иллуги желания с новыми силами рвануть вперёд. Если на воде туман лежал белёсой дымкой, скучный и не особо опасный, то здешний туман собирался в плотные комья над самой землёй. Серый, пропахший влажной почвой и мхом, он стирал у зрения границы, и первый шаг в него ощущался как прыжок в ночное озеро. Если бы не тропа под самыми ногами, Иллуга потерялся бы моментально: плотная завеса превращала любую погоду в скверную, закрывала собой и солнце, и луну, и, стало быть, последние возможности сориентироваться в пространстве. По счастью, тропа должна была вести прямиком к подъёмнику в Пирамиду. Не оборачиваясь на Флинса, но кожей чувствуя его присутствие, Иллуга с преувеличенным энтузиазмом зашагал вперёд. А за спиной осталась… не только ведь сгоревшая деревня. Было кое-что ещё. Первое время в стрекочущей тишине у Иллуги получалось игнорировать эти мысли. Но молчание, с которым до этого момента было комфортно, начинало раздражать, потому что дарило стойкое ощущение: что-то не так. И на этот раз даже не с ним, что само по себе сюрприз, а с Флинсом. Так что в какой-то момент Иллуга сдался. Выцепил взглядом первое, что вообще можно было рассмотреть в непроглядных туманных сумерках, и ткнул пальцем: — Смотри, это мандрагоры. Их на болотах просто тьма. На южных островах они не растут, а здесь влажный климат и меньше людей, — Иллуга окинул мягко светящиеся соцветия, которые золотистыми шариками пробивались сквозь низкую серость, и добавил с сомнением: — В крайнем случае, если снова потеряем припасы, их можно есть. Вполне съедобно, хотя и горчит. Он обернулся на Флинса, вконец устав от его молчания за спиной. Тот изучал мандрагор взглядом, полным вежливого интереса, мол, только ради тебя стараюсь. — Флинс. — Да, господин Иллуга? Тот встал посреди тропы, и Флинс со своими ногами от ушей едва не споткнулся. Иллуга поднял глаза, не понимая, что хочет найти на его лице, но в любом случае не нашёл ничего. Поджал губы, выдохнул и занёс ладонь. И вместо того, чтобы сделать наконец то, о чём мечтал с первого дня, медленно уложил её Флинсу на грудь. Окутанные холодком пальцы тут же принялось покалывать теплом, и Иллуга бросил вымученно: — Во-первых… у тебя правда бьётся сердце, или ты просто имитируешь? Губы Флинса дрогнули слабым удивлением. О, что ж, у них прогресс. — Правда бьётся, — ответил он с улыбкой. — С точки зрения устройства организма я очень похож на вас. И служит моё сердце примерно для того же, и если меня ранить… правда, сгодится разве что чистое железо… в этом случае, разумеется, пойдёт кровь. — Голубая, как и все твои хорошие манеры? — буркнул Иллуга. — Ни разу не видел альвийской крови. Потому что в академии был слишком занят остановкой крови собственной. Как бы он ни был хорош для своего возраста, комплекции, человечности — а по-настоящему ранить альва в тренировочном бою у него не вышло ни разу. Кто же знал, что бить нужно кусками железной руды. — Красная, как у людей. Разве что немного светлее, — Флинс на мгновение задумался. — Альвов создавали по человеческому образу и подобию, думаю, творцам хотелось, чтобы мы во многом походили на них. Так было бы привычнее. Иллуга кивнул: исторические выкладки — это хорошо, это признак, что Флинса не подменили, когда он отворачивался. И всё-таки. — У вас было «во-вторых», — напомнил тот после паузы. — И «в-третьих» будет, — согласился Иллуга. — Во-вторых, умоляю, забудь ты этого долбаного «господина». После всего, что ты видел… если бы у меня не было десятка лет службы, мы бы уже давно звались друзьями. — Вы считаете меня своим другом? Голос отдавал недоверием, брови взметнулись — наверное, это был максимум того удивления, какое Флинс мог позволить при своих-то манерах. Иллуга готов был поклясться, что это правда бьющееся сердце под его ладонью даже пропустило удар — но руку не отнял. Почему-то казалось, что такие разговоры положено вести не увиливая. Что если держать в голове реальность, с которой Флинс явился в его жизнь, то и принимать свои мысли на его счёт будет проще. Пока что проще не было: мыслей оказалось слишком много. — Я не считаю тебя другом, — тихо, медленно сказал Иллуга. — Кем угодно, но не другом. Я не верю тебе до конца. Я не могу принять, что вот так просто разгуливаю по приграничью с преступником, который сделал преступника и из меня. Но кроме солдатской чести, у меня есть ещё и личная, а ты… сколько раз ты спасал мне жизнь? Взгляд Флинса чуть смягчился. — Мы считаем и те разы, в которых пришлось спасать вам жизнь по моей же вине? — Иллуга повёл плечами. Других у них почти не было, вообще-то. — Тогда, кажется… четыре. И не сказать чтобы все эти разы вы были рады факту спасения. Иллуга едва удержался от того, чтобы сжать пальцы на его груди и встряхнуть, как банку с соленьями. Не потому что Флинс сказал что-то не то, а чтобы деть куда-то досаду на губах. — С некоторых пор я пересмотрел приоритеты, — пробормотал неохотно. — Флинс, я пытаюсь сказать, что всё ещё тебе обязан, хочу этого или нет. На самом деле — нет, не особо. Но… Иллуга отвёл взгляд, уронил ладонь. «Но больше у меня никого не осталось». «Но я очень хочу тебе поверить». «Но эти объятия сделали для меня больше, чем я пытался сделать для себя всё это время». — Иллуга. Звук собственного имени без осточертевших «господинов» будто пощёчиной врезал. Флинс смотрел на него сверху вниз, улыбался ласково, как люди улыбаются первому солнцу после холодной зимы. И что-то в его лице говорило, что он прекрасно знает, какой несуразный поток мыслей шёл за этим растерянным «но». — Кажется, ты это хотел от меня услышать? — прибавил Флинс вопросительно. Иллуга споткнулся взглядом о его кошачьи жёлтые глаза, о покатую линию носа, об мягкую складку губ и тень на остром подбородке. Вспомнил, как очень пытался возненавидеть Флинса за всю его показную альвийскую идеальность — там, на маяке, когда увидел впервые. Но то ли память подводила, то ли Флинс тайком над зеркалами старался, лепя себя заново, но идеальным это лицо больше не казалось. Иллуга видел и неровный окрас радужки, пятнами уходящий в светло-ореховый, и лёгкую горбинку на носу — так бывает, когда нос не ломался, но кулаком по нему кто-то однажды съездил. И обветренную корочку на губах, и их опущенный правый уголок, будто Флинс ловил меланхолию от каждого взгляда на мир. Наверное, даже идеальной внешности нужны свои несовершенства. Чтобы поддерживать иллюзию. Чтобы разглядывать хотелось больше. — Именно это, — кашлянул Иллуга наконец. Пауза затягивалась, а разговор проще не делался. — Спасибо, продолжай в том же духе. — Если тебя это порадует… Флинс дёрнул было головой, но Иллуга уже отступил назад по тропе. И бросил угрожающе — на всякий случай: — Вздумаешь мне кланяться — заряжу по рёбрам. Заодно и проверим, какого цвета у тебя кровь. Флинс сморгнул — а затем рассмеялся. И этот смех, который жадным эхом подхватила болотная рябь, вдруг перестал казаться Иллуге вымученным хихиканьем существа, которое плохо понимает концепцию шуток. Нет, теперь Флинс смеялся полноценно. Почти как живой человек. Почти. — Мне потребуется время привыкнуть, — сказал Флинс наконец. — Не хватайся за копьё всякий раз, как манеры возьмут своё, прошу. — Я подумаю. Устал рядом с тобой чувствовать себя дворянином, у которого даже замка нет. — Если вам… тебе станет легче, у меня тоже не водилось, — Флинс помолчал. От его слов становилось легче: постоянные «господины» вызывали желание придушить не то себя, не то его, а теперь минус пара потенциальных мигреней. — Кажется, там было ещё и «в-третьих». Они вернулись на тропу. Иллуга задумчиво сжимал-разжимал кулак, который после коротких секунд тепла снова схватился болотной влажностью, косил взгляд на Флинса — такого же полного призрачного облегчения, как и он сам. Иллуга думал сказать, что не стоит сдувать с него пылинки и дышать, как на хрустальную вазу, в опасении разбить неосторожным словом. Казалось, что Флинс только за этим и ходил мрачнее могилы всё то время, что они брели по болоту: тактично не лез в голову, не собирался отвлекать, давал обвыкнуться. Но обвыкаться было не с чем. Кроме того, что они теперь на «ты», конечно. И что Иллуга учился разбираться в том, чего у Флинса, как он думал поначалу, не было вовсе. — Я успел передумать, — сообщил он, — «в-третьих» не будет. Но идти нам ещё долго, можешь рассказать, как так вышло, что за свою долгую дворянскую жизнь ты не обзавёлся замком. Лица Флинса он больше не видел, но мягкая усмешка мерещилась даже в отвороте головы. — Здесь нет никакой интересной истории, прошу прощения. Не каждому альву, приближённому к Белому Царю, жаловали земли и войско. Некоторым для статуса было достаточно амбиций, силы или редкого происхождения. — А твой случай какой? — Всё сразу, как мне кажется, — скромно отметил Флинс. — Фонарщики — довольно редкий вид с необычными способностями, если, разумеется, учиться ими пользоваться. Дворянский титул пожаловали моему… прапрапрадедушке, если я не ошибся в поколениях. Кажется, там имела место довольно забавная история со спасением лошади Его Величества от смерти на кабаньих бивнях во время царской охоты… Только не подумай, что я хвастаюсь. — Что ты, — утешил Иллуга, — по тебе и не скажешь. Флинс снисходительно усмехнулся сарказму в его голосе. Продолжил вдохновенно, будто наконец подвернулся повод поделиться: — При Белом Царе людям впервые было позволено поселиться на территории Снежной после кровопролитных войн, но сердце его, конечно, лежало к альвийскому народу. В особенно благостном настроении он выписывал дворянам подарки, а случалось, что и титулы — даже тем, кого не знал лично. Ему казалось забавным видеть, как манеры забываются от смущения, и знатные альвы, в другое время командующие армиями, лопочут что-то невразумительное, пытаясь его отблагодарить… Иллуга смешливо фыркнул. Он больше не чувствовал душащей злобы, которая от таких разговоров сжимала горло, перемыкала мозг и заставляла тело трястись от негодования. Возможно, потому что сейчас он не собирался ввязываться в споры о том, чьё правление лучше сказалось на Снежной — всего лишь слушал истории того, кто рассказывал о своей жизни. Чуть ли не впервые с их знакомства. О Флинсе Иллуга до сих пор знал пугающе мало. Знал, что он ест — вернее, не ест, — что почти не болеет, с кем был знаком и почему бежал. Но мелочи, из которых складывается портрет, которые, в общем-то, и побуждают двух разных людей становиться друзьями… Иллуга один за другим вскрывал для него все свои шрамы, а Флинс сейчас впервые отвёл в сторону полу плаща. Было чему радоваться. — Флинс, — позвал он тихо, — а твои родители? Если у тебя был пра-какой-то-там дедушка и ты сам Чудомирович, значит, отец у тебя должен быть? — Был, конечно же, — кивнул тот. Поразительное умозаключение, Иллуга, молодец. — Равно как и мать. Честно говоря, я не знаю, что стало с ней, поскольку после моего рождения мы утратили связь… Может статься, всё ещё живёт своей жизнью где-то в снегах на севере. С отцом мы ладили куда лучше, — через его лицо пролегла кривая улыбка, — он учил меня рыбачить и сражаться, но, увы, катаклизм забрал его жизнь ещё до кончины Его Величества. Иллуга едва не споткнулся на тропе. Ему совсем не приходило в голову, что альвийское голубое пламя есть кому растить и воспитывать — и что, раз уж Флинс остался в приграничье наедине с собой и своим сном, его родителей может и не быть в живых. — Прости, — покаялся Иллуга в тишине. — Зря спросил. Не думал, что… — Иллуга, извиняться за всё подряд — скверная привычка, — дружелюбно улыбнулся Флинс. — На самом деле ты волен посчитать моё сердце чёрствым, но иногда мне кажется, что жизнь отца завершилась как нельзя лучше. Он отдал её, защищая свой дом, и не успел узнать… — неловкое покашливание. — Словом, думаю, он был полностью удовлетворён таким раскладом. Мы, фонарщики, видим слишком много человеческих жизней, оборванных в самый неподходящий момент. Поневоле я научился принимать, когда действительно пора. Они помолчали. Болото растянутым киселём окутывало со всех сторон, и в нём любой звук, даже ритм собственного сердца, казался дразнящим эхом. Если бы не вся их болтовня, отвлекавшая от внутреннего напряжения, Иллуге давно свело бы в камень каждую мышцу — настолько тяжело здесь было не вслушиваться в далёкие шорохи. — Буду честен, — сказал Флинс после долгой тишины, — за сотни лет это первый раз, когда я говорю о родителях. Иллуга косо приподнял брови: наверное, ему полагалось почувствовать себя особенным, но тон Флинса предполагал продолжение. Ну, да, откровения ради откровений — не его стиль, там обязательно должно быть «но». — Позволишь ли ты в таком случае спросить, раз уж зашёл разговор… — Ты же видел меня там, — проворчал Иллуга. Знал он, о чём Флинс собрался спрашивать. — Я ничего не помню, значит, нечего будет и отвечать. — Я собирался поинтересоваться вещами, которые уже укладываются в твою память, — возразил Флинс нерешительно. Иллуга, подумав, махнул рукой: тогда спрашивай, без разницы. — Генерал-майор Сигурд — это ведь тот самый человек, про которого ты рассказывал? Благодаря которому ты пошёл в академию? А, так у них глаз за глаз. Иллуга помотал головой: — Нет, там… сложнее. Сигурд вытащил меня из тех завалов, ну… ты видел. Вообще-то, беженцев и жертв Дикой Охоты принято доставлять в Пирамиду или в Нашгород, пока им не подыщут новый дом. Но у Сигурда были дела на севере, я подвернулся ему случайно и очень некстати. Так что он взял меня с собой сразу в Снежноград и отдал своему другу, Никите. Вот с ним я и рос. Он из отставных офицеров с приличной пенсией, говорил, что с малышнёй ему возиться только в радость будет, раз уж собственными детьми так и не удосужился обзавестись — в общем-то, это всё. Мне повезло больше, чем прочим местным сиротам, обычно им одна дорога — в «Сперанцу»… Или в фонтейнский Дом Очага, если умеют держать оружие, а они обычно не умеют. Солдаты спасают таких детей десятками в год и не слишком думают, куда их потом девать. Ему всегда было интересно, кто он по крови — снежнинец, или мондштадтец, или иназумец? Последнее, впрочем, вряд ли, но чем Селестия не шутит. В приграничье сбегались со всего света, пока Фатуи не ужесточили контроль на границах, и те самые родители, которых он не помнил, могли явиться из любого уголка Тейвата. Иллуга даже не знал, родился здесь или тоже приплыл на каком-нибудь корабле в свёртке на руках у матери. Не то чтобы это что-то изменило, но покоя не давало, как незаконченная запись в дневнике. Меня зовут Иллуга Никитич, но на самом деле я… кто? — Звучит и правда как хорошее везение, — улыбнулся Флинс дружелюбно. Ага, последнее в моей жизни. — Значит, о тебе заботился отставной офицер… Детство, надо полагать, было интересным. Пренебрежения в голосе не было ни на грамм, но на всякий случай Иллуга грудью встал на защиту Никиты: — Я, вообще-то, никогда не жаловался. Отличный старик с кучей историй, разве что шишки на мне набивал так же, как любой отец с первым ребёнком. Плавать меня учил, бросая в реку, медовуху давал попробовать, чтобы не с каким-нибудь пьяницей за углом, а если уж доверял оружие — моя вина, если покалечусь, — он почувствовал, что улыбается. Эти воспоминания были куда теплее тех, что недавно вернулись в голову. — Раз в неделю давал мне моры на карманные расходы, и я бежал покупать пряники в пекарню, а потом он сам же съедал половину, пока рассказывал про службу у камина. Вот что старик любит до сих пор, так это истории про службу. Его слишком рано отправили в отставку: повредил ногу в сражении, её чудом спасли, и до сих пор ноет на метели. Но он не в восторге. «Только во вкус вошёл, как уже пенсия», — так обычно говорит. Флинс мелко усмехнулся ради какой-никакой реакции, но, судя по взгляду, мыслями уже ушёл куда-то далеко. А сам Иллуга, только представив лицо старика с усами до ушей и кашляющим смехом в пивную кружку, понял, что до жути по нему соскучился. Последнее письмо от него Никите уходило… ещё до всей этой истории с бюро и стабилизатором. Если он прислал ответ, Иллуга уже вряд ли об этом узнает. И как писать ему дальше? Сознаваясь во всех грехах, подставляя старика под удар связью с преступником? Или ещё хуже — вовсе ничего не объяснить и оставить мучиться вопросами в духе «зачем он это сделал»? — Знаешь, — сказал вдруг Флинс, вырывая из тревожных мыслей, — когда мой отец учил меня рыбачить, то сказал, что на каждый крючок нужен самый надёжный узел. И учил меня его вязать, пока леской я не изодрал все руки в кровь — что для альвийской кожи уже достижение, как можно понять. Только много лет спустя от опытных рыбаков я узнал, что в таком узле нет нужды, если не ловишь действительно крупную и опасную рыбу, но привычка — ужасная сила. Я так и не сумел переучиться и вязать узлы по ситуации. Иллуга вернул к нему прищуренный взгляд: — Здесь явно должна быть какая-то мораль, но я не могу её уловить. — Прошу простить, — усмехнулся Флинс. — Это были выводы скорее для меня. Я лишь пытался сказать, что нас воспитывали глубоко убеждённые в своей правоте люди — неудивительно, что это отразилось на нас сильнее, чем мы думаем. Сложно сопротивляться тому, чему учили с самого детства. Иллуга помрачнел. Тёплые воспоминания о камине, можжевельнике, толстых сигарах, медовухе и пряниках из пекарни — всё это давило на совесть, искажалось тем сильнее, чем глубже он забирал в своих попытках принять новую реальность. И старик, наверное, рано или поздно окажется не просто добродушным офицером в отставке, а человеком, натворившим ошибок. И Сигурд, спасший его от медленной смерти в голоде и одиночестве, — винтиком в механизме, который с самого начала не был заточен под спасение в принципе. Как мило со стороны Флинса было об этом напомнить. Решив ему не отвечать — всё равно было нечем, — Иллуга погрузился в молчание. Тропа петляла под ногами, стрёкот насекомых, спрятанных в топком иле, с каждым шагом будто подкрадывался всё ближе и звучал всё громче. Иллуга надеялся, что вскорости увидит огни Пирамиды, для которых туман не будет помехой, но время шло, а он не видел ничего, кроме скачущих рядом мандрагор. — Их часто путают с блуждающими огоньками, — поделился Иллуга наконец, когда молчать снова стало слишком тяжело. — Ну, с теми, которые бродят по болотам и заводят путешественников в трясину. На самом деле мандрагоры светятся из-за куувяки и уж точно никуда не ведут, им просто интересно посмотреть на людей. А настоящие блуждающие огоньки… Он повернул голову, чтобы оценить, что Флинс думает о его ботанических познаниях. И замер посреди тропы. Флинса рядом больше не было. Запаниковать в первые секунды у Иллуги не вышло. Он медленно повернулся кругом, видя перед собой сплошь бесконечный кисель и огоньки мандрагор, и только после этого получилось заключить: на тропе он остался в одиночестве. Тогда в грудь с размаху ударила тревога. — Флинс? — позвал Иллуга — почему-то тихо, едва не писком. И ещё раз, громче: — Флинс! Болото с энтузиазмом подхватило его крик и утопило в тумане. В ответ на Иллугу упала разве что тишина с кровью в ушах, мигом отрезавшая все прочие звуки. Он схватился за нож из чистого рефлекса, спина напряглась, отдавшись болью, но больше ничего не произошло. — Мать твою… Иллуга провёл ладонью по лицу, вцепился в волосы на лбу. Собственные следы на влажной почве вмиг показались иллюзией: а действительно ли он шёл в эту сторону? Где в таком случае следы Флинса? — Я же сказал ему не сворачивать с тропы, — процедил Иллуга глухо. — Ни в коем, блять, случае! И что дальше? Флинс, Бездна тебя дери! Ещё несколько долгих секунд он прислушивался к отзвуку собственного крика. Тревога постепенно уступала место настоящему страху, а Флинс из тумана так и не явился. С лёгким сердцем Иллуга ещё мог бы списать всё на розыгрыш: Флинс провалялся на кладбище пятьсот лет, юмор у него должен быть соответствующий. Но… ничего. Тишина и одиночество. Иллуга помялся. Затем глубоко, рвано вздохнул в попытке поставить голову на место, набрал в лёгкие влажного мшистого запаха — и развернулся. Цепочка его следов уводила назад, на север, и поперёк места, где она обрывалась, Иллуга, подумав, прочертил лезвием ножа огромный крест. Можно было оставить романтическое послание на земле, но Иллуга от души надеялся, что Флинс завис где-то по дороге полюбоваться на мандрагор. Больше причин исчезать у него не было. По крайней мере, тех, которые Иллуга готов был ему простить. Он вздохнул снова, мрачно пообещал туману: — Я тебя найду, и ты покойник почище того, которого сам из себя сделал, — а затем припустил по тропе в обратную сторону. Болото снова ожило звуками, но теперь Иллуга их почти не замечал. Кровь бешено стучала насосом где-то в затылке, и пусть верить он хотел в лучшее, но непослушное сердце редко с ним соглашалось. Интуицией или пессимизмом, оно сжималось от ощущения беды, и игнорировать его у Иллуги не получалось.

⋆˙⟡ ☾ ◯ ☽ ⟡˙⋆

Бег быстро оказался неблагодарным занятием. В непроглядной белой завесе чувство времени утекало сквозь пальцы, и Иллуга, от души пиная каждый мелкий камень по пути, уже не мог сказать, когда именно остался в одиночестве. Он выдохся, осторожно выпил воды, сделал перерыв, потратив долгие минуты на разглядывание пня у тропы и нервно думая: проходили они этот пень вдвоём или уже нет? Флинс следов не оставлял вовсе, по собственным судить было бесполезно, и с каждым новым шагом предчувствие чего-то плохого заполняло собой каждую свободную клеточку мозга. Легкомыслием Флинс не отличался. Иллуга был почти уверен: если он сказал не соваться в болото, тот и не сунется. Случилось что-то ещё, возможно, что-то хуже глубокой трясины. Но ведь они шли совсем рядом — если бы Флинса уволокла в туман Дикая Охота, Иллуга не настолько бы ослеп и оглох, чтобы такое пропустить? — Дурак, — ругался он сквозь зубы, чтобы хоть собственным голосом поддерживать иллюзию жизни. — Идиот. Просто последний кретин, чтоб тебя упыри за язык драли! И даже не понимал, кого пытается этим пристыдить — Флинса или всё-таки себя. Злость постепенно тушилась тем, что вокруг не было никого и ничего, что могло бы её принять. Иллуга брёл по болотам, пытаясь отделаться от картинки в голове, где знакомое тело безвозвратно затягивает трясина или раздирает на части Дикая Охота. Едва ли это стало бы для Флинса серьёзной угрозой, но… тем хуже. Если он с лёгкостью сможет избавиться от любой проблемы, то где он, Бездна его забери? Иллуга остановился, когда понял, что ноги от многочасовой ходьбы начинают заплетаться в мягкие верёвки. Тело с облегчением рухнуло прямо на тропе, Иллуга забил ломящую усталость новым глотком воды и без единой мысли уставился на свои отпечатки ног. Надо было возвращаться. По крайней мере, ориентир у Флинса есть. Рано или поздно, шагая в любую сторону, он вышел бы с болот, а Пирамида… что ж, с возвышенности её сложно не заметить. Не первый год на свете, разберётся. Иллуга не рискнул соваться глубже в топь, и как раз ему стоило бы идти проторенной дорогой — прежде чем это долбаное место решит забрать и его тоже. — Я его убью, — пообещал себе Иллуга. — Как только увижу, возьму и убью. Он зажмурился, не узнавая хрипоту в голосе. Сколько он шёл — час, два, всю ночь? В этом месте даже темнота не ощущалась бы полноценно, болота — царство вечных сумерек. Иллуга мог прожить тут целую неделю, перебиваясь мандрагорами, и даже не заметил бы прошедшего времени. Он поднялся на ноги, сморщившись, когда те принялись болезненно ныть. Конечно, кому понравится шагать весь день без продыху. Иллуга рассчитывал добраться до Пирамиды и вовсе без привалов, не так уж далеко Омесов их высадил; так вот посмотрел бы он себе тогдашнему в глаза. А теперь выбора не оставалось: нужно было идти. Иллуга сделал первый шаг — назад по свежим следам, на юг. И снова замер. В сторону от тропы, теряясь в вязкой дымке, медленно уплывал голубой огонёк. — Флинс! Иллуга едва не рванул за ним — лишь в последний момент, когда колени ударило болью от напряжения, споткнулся. Нет, хрена с два это Флинс. Его пламя полыхало всеми оттенками голубого, от светлого до ярко-синего, будто щедро жгли запасы спирта, а этот огонёк… полупрозрачный, почти потерявшийся на фоне серого тумана. Иллуга снова схватился за нож. — Эй! Выйди и покажись! Огонёк дрогнул, будто испугавшись крика, и мигом погас. Но рядом тут же мигнул вспышкой второй, за ним третий — и скоро череда из полудюжины голубых искр плясала над болотом в пародии на какой-то нелепый детский танец. Иллуга порывисто выдохнул сквозь зубы. «А настоящие блуждающие огоньки, — сказал бы он тогда, если бы было кому слушать, — светло-голубые, похожие на фей». И добавил бы задумчиво: «Говорят, что видеть их — к беде. А следовать за ними так тем более». Он опустил нож, но прятать не стал. Сигурд рассказывал о блуждающих огоньках: сами по себе они безвредны и людей не трогают, но их как раз часто принимали за фей. Бежали за ними сломя голову в надежде на сокровище, а единственным сокровищем потом становились их кости, погребённые в трясине. Если подумать, на болотах должно было хватать призраков таких незадачливых путников — может, Флинс пошёл за очередным бедолагой провожать его до той стороны? С него бы сталось. — Ладно, — выдохнул Иллуга. — Развлекайтесь сколько хотите, мне мозги не запудрить. Мысленно выругавшись на непослушные ноги, он побрёл на юг. Голубые огоньки не слишком старались его нагнать, мелькали на периферии, как заведённые, и тянулись в одну и ту же сторону. Иллуга мог понять тех, кого они похоронили: с каждым новым мгновением в одиночестве посреди ничего, постепенно сходя с ума от шорохов и предчувствий, он и сам рванул бы за первой же надеждой на внятное направление. Когда Иллуга мысленно и очень старательно топил Флинса в трясине за это несвоевременное исчезновение, что-то в окружении начало меняться. Огоньки появлялись всё ближе к туманной границе, будто с каждой новой попыткой смелея сильнее прежнего. Иллуга косился на них, начиная чувствовать лёгкую тревогу: да, сожрать или испепелить его сгусток света не должен, но… — Сказал же, что зря стараетесь. Один из них повис в шаге от тропы — призрачный голубой шарик размером даже меньше головы Иллуги. Руку протяни — и можно будет поймать тусклый свет в пригоршню. — На кой хрен я вам сдался? — проворчал Иллуга без особого энтузиазма. — Поищите кого-нибудь другого, я как-то подустал каждый день умирать. Шарик дрогнул, сместился на дюйм в его сторону. Странное дело: обычно блуждающие огни появлялись на самой границе тумана, никогда Сигурд не упоминал, что к ним удавалось настолько приблизиться. В этом ведь и была их суть — игра света и тени, давящая атмосфера, напряжённое воображение. Огонь, который Иллуга видел на расстоянии шага, на воображение похож не был. От него веяло… Иллуга поднял свободную ладонь. Огонёк отпрянул глубже в туман, но затем, будто любопытствуя, потянулся вперёд — и выплыл наконец из завесы. Иллуга нахмурился: — Так ты и не огонёк вовсе. Существо, в растерянности зависшее над тропой, больше не напоминало бесформенный шар. Мягкое голубоватое сияние растеклось вокруг, и в нём Иллуге показалось, что он видит контуры маленьких крыльев, тельце, похожее на кукольное, даже подобие на голову и уши — торчком, как у озадаченной лисицы. И от этого существа пальцы покалывало знакомым ощущением сильной энергии. Иллуга замер. Огонёк, у которого было тело и крылья, покачнулся в воздухе, поднялся на уровень глаз, затем взбудораженной юлой описал пару кругов. Если бы Иллуга посчитал это существо животным, то решил бы, что к нему… принюхиваются. — И как тебя угораздило наглотаться столько куувяки? — пробормотал он. — Вряд ли ты раньше было мандрагорой. Огонёк покачнулся в пародии на смешок. Снова отплыл в сторону, почти потерявшись в тумане, и замер на границе. Иллуга сделал к нему осторожный шаг — огонёк потянулся дальше. Интуиция имела дурацкую моду подводить его каждый третий раз, но сейчас Иллуга — то ли от вида самого существа, то ли от собственного важного «ну, я-то точно умнее всех сгинувших в этом болоте» — был твёрдо уверен, что заманивать его в трясину никто не собирается. — Может, вы ещё и друга моего видели? — поинтересовался он где-то в процессе принятия собственного безумия. То за котами бегает, то преступников отпускает, теперь вот болтает с блуждающими огоньками. Жизнь в бегах плохо влияла на его психику. — Высокий, с длинной косой, лицо кирпичом, одет как могильщик… Их между тем становилось всё больше: на десятом подрагивающем сгустке Иллуга сбился со счёта. Они выстраивались в неровную цепочку, которая забирала глубоко в болото, далеко от единственной тропы, и сейчас, кажется, ему предстояло выбирать между рациональностью и глупостью. Рационально было бы идти дальше — на юг, к Пирамиде. По крайней мере, ориентир у Флинса есть. Но с тропы он всё ещё бесследно испарился и, как бы Иллуга ни драл голос, не отозвался. Иллуга принял бы любое оправдание, от созерцания местной природы до помощи заплутавшим призракам, но какое из этих оправданий делает человека полностью глухим к чужим крикам? Иллуга рвано выдохнул. Смочил губы водой и порядочности ради буркнул: — Если вы ведёте меня на смерть, я вам и после неё надоем. И шагнул в туман. Огоньки, точно обрадованные, тут же замелькали впереди, и Иллуга сдался. Всего в паре метров от тропы начиналась опасная зыбкая почва, вся испещрённая кочками и петлями сгнивших деревьев. Он уверял себя, что пойдёт медленно и аккуратно, пробуя каждый шаг, но быстро оказалось, что в этом почти нет нужды. Огоньки, порхавшие рядом, вели его по крепким корням и землистым насыпям, появляясь ровно там, куда Иллуга должен был ставить ногу. Слишком занятый каждой мышцей в теле, он только и смог, что головой покачать: если его убивают, то пока слишком бережно. Чувство направления быстро потерялось в окружающей серости. Допуская, что Иллуга не заплутал окончательно, он ставил бы на северо-восток, но поворачивать и обходить топь приходилось так часто, что ставка могла и не сыграть. Собеседниками огоньки оказались никудышными, и даже сквозь непроглядный кисель Иллуга мог чувствовать, как бешено от них тянет концентрацией куувяки. Что они тогда такое? Чистейшая энергия, которой не водилось даже в Пустынном коридоре, даже внутри стабилизатора, собранного лично госпожой Субреткой, плотнейшая и при этом бесплотная, как призрак. Никогда за свою жизнь в приграничье Иллуга не видел, да что уж там — не слышал ни о чём подобном. Он шёл по метру в минуту, слишком уставший и запутавшийся, чтобы заметить любую угрозу. И момент, когда туман наконец начал редеть, а огоньки стали проглядывать чёткими формами, тоже — не заметил. Ненадёжная топь сменилась твёрдой землёй, и Иллуга с удивлением опустил глаза на тропу под ногами. В воздухе больше не пахло влагой и мхом, наоборот — подул холодный свежий ветер, которому Иллуга благодарно подставил лицо, а сквозь выросшие по сторонам скалы проглядывался кусок тёмного неба. Значит, закат уже миновал. Он бродил по болотам весь день. Огоньки вились вперёд по тропе, будто говоря нетерпеливо и наперебой: «Ну же, ещё чуть-чуть, не так уж много тебе осталось». Иллуга заставлял себя тащить ноги — шаг за шагом, в полнейшую неизвестность. В этой части приграничья он, кажется, ни разу не бывал: пейзаж незнакомый, ориентиров нет, а там, где вдоль тропы должны были стоять фатуйские уличные фонари, покоились разрушенные колонны. Колонны?.. Иллуга проморгался. Тропа забирала всё ниже, в горную долину, и под светом нескольких дюжин голубых огоньков купалось в их отблесках целое озеро. Он поневоле ускорил шаг. Редкие клочья осточертевшего тумана стелились над поверхностью воды, но здесь было гораздо теплее и приятнее, чем на болотах. Весенняя, насыщенно-зелёная трава мягко пружинила под ногами, цветочный ковёр закрадывался в нос пленительным ароматом. Иллуга никогда не слышал об озёрах в этих краях, но утомлённый бесконечной ходьбой мозг соблазнительно шептал: «Да и какая разница? Даже если это иллюзия, можно хотя бы искупаться, верно?» Избавиться от пота и грязи, прилипших к телу, развести огонь, сделать привал… Иллуга ни о чём за последние дни не мечтал так сильно, как о сне где угодно, кроме качающейся лодки под рваным брезентом. И всё-таки утопающая в цветах долина посреди ничего не заставила тело расслабиться окончательно. Иллуга подхватил нож, сбавил шаг, прислушался. Над озером разносилось тихое пение, такое зыбкое и мелодичное, что звучать могло лишь в его собственной голове — будто само озеро звенело рябью, а ветер вокруг подхватывал его песню в нестройный хор. Аккуратно, то и дело озираясь по сторонам в поисках опасности, Иллуга приблизился к водной глади — и остановился, едва не полетев с берега вниз. В центре озера плавал крохотный островок. Голубые огоньки стекались к нему, как магниты, и сквозь их сияние пробивался… человеческий силуэт. — Флинс? — позвал Иллуга осипшим голосом. — Флинс! Пение вдруг оборвалось, силуэт выпрямился, и его сердце упало. Слишком низкий для Флинса. Слишком… женский. А затем свет рассеялся, будто его выключили, и Иллуга сумел разглядеть девушку по ту сторону озера. И едва не рухнул снова, но на этот раз — на колени. Госпожа Субретка растерянно тронула белую вуаль, прятавшую глаза. Тот самый голос, который до этого звенел над озером печальной песней, констатировал с потусторонним равнодушием: — Ты не куухенки, — она шагнула вперёд, нахмурилась сквозь кружево. — Тогда кто ты такой?