Соловьиные крылья

— Я… — Человек, — вздохнула Субретка печально, — как и следовало ожидать. Тогда почему ты пахнешь как куухенки? Колени Иллуги дрожали желанием не то грохнуться в поклоне, не то развернуть ноги и унести их подальше. Каждому солдату вбивали в голову, что даже разговаривать с Предвестником без прямого на то разрешения — вопиющее неуважение. А Иллуга смотрел в глаза той самой Предвестнице, о которой знал меньше прочих. Вернее, в кружевную вуаль, которая её глаза закрывала. Без разницы. — Я не знаю, госпожа Субретка, — толкнул Иллуга наконец. Голос походил на писк перепуганной мыши, и тело, кажется, не собиралось ничего с этим делать. Он действительно боялся. — Если честно, я… — Человек, ещё и Фатуи. Неужели ни на одной своей прогулке я не могу побыть в одиночестве? Долю секунды она балансировала на краю островка, затем вздохнула снова — так вздыхают люди, на которых сваливают неблагодарную работу, которую нет шансов завершить в ближайшие несколько лет. Её ладонь поднялась, махнула небрежно — и воды озера тихо расступились под её босыми ногами. Иллуга обмер. Субретка шла по илистому дну, совсем его не касаясь, и следом за ней тянулись тонкие нити куувяки. Воздух едва слышно вибрировал, звеня от насыщения огромной силой, и любые мысли улетучились из головы, когда её придавило творящимся вокруг хаосом. Наверное, если бы Субретка захотела, то расплющила бы его в лепёшку, просто чихнув. Но её непроницаемому лицу с тенью бесконечной скуки мог составить компанию разве что Флинс — а эмоции Флинса ради разнообразия Иллуга уже научился понимать. Здесь он не мог сказать, что случится раньше: голова взорвётся сама, от переизбытка куувяки, или всё-таки с чужой помощью. Субретка ступила на берег перед ним, и озеро так же безмолвно сомкнулось обратно за её спиной. Она до ужаса походила на статую у Детей Морозной Луны — то же отрешённое выражение лица, то же хрупкое телосложение, как у девочки, ни дня в жизни не выходившей в поле на сбор урожая. Единственное, что отличалось, — у этой, живой Субретки не было огромных крыльев. И эта, живая Субретка умела разговаривать. — Я позволила тебе пройти через болота, — сказала она, нахмурившись. Тон звучал почти обвинительно: расстаралась ради тебя, а, получается, зря. — Отправила куухенки на помощь. И всё же они привели тебя, даже увидев, что ты человек? Иллуга открыл было рот для оправданий, которых у него ещё не было, но в его сторону Субретка уже не смотрела. Она наградила отворотом головы парящие вокруг огоньки, как мать, разочарованная легкомыслием своего выводка детишек. Те разом потускнели. Значит, это куухенки? Очаровательно. — Госпожа Субретка… — позвал Иллуга почти шёпотом. Что ж, уже не писк, и на том спасибо. — Я… я могу уйти, чтобы не… — Если ты Фатуи, где твоя форма? И шеврон? «Форма сгорела много дней назад, а шеврон остался где-то в мастерских. Да и Фатуи из меня вышел так себе». Иллуга больно прикусил язык, склонил голову: — Простите, госпожа Субретка. Я… я больше не солдат. Мне кажется. — Как тебе может казаться? — переспросила она почти удивлённо. — Ты либо солдат, либо нет. Лучше первое. Царица говорила, что любой солдат должен слушаться моих приказов. Иллуга хотел было сказать, что, солдат он или нет, с удовольствием исполнит её приказ убраться куда подальше. Голова раскалывалась от соседства с такой концентрацией куувяки, в ушах нещадно звенело. Лаума была права: от неё веяло не просто силой, а сковывающим холодом, тем самым, когда падаешь в ледяную воду — уж в чём Иллуга с некоторых пор был большой специалист. Субретка вряд ли оценит, если её чудесный пейзаж испортит обморочное тело. Но вместо всего этого Иллуга родил бессмысленное: — Вы можете приказывать, если… если хотите. Я всё равно не знаю, кто я. Вместо приказов она тонко рассмеялась. Теперь Иллуга понимал, почему Лаума говорила о её визите к ней с таким… затаённым страхом. Смех госпожи Субретки напоминал звон колокольчиков на ветру, но вместе с тем — шум холодной воды, мелодию нитей куувяки и шелест травы в древней долине. Люди так не смеялись. Куухенки камертоном задрожали под её голос, и Субретка бросила: — Ты же сказал, что больше не солдат. Это закономерно, в общем-то… солдаты обычно пахнут кровью и сталью, а ты пахнешь луной. И болотом, — она наморщила нос. — Значит, приказывать тебе будет неправильно. Может, тогда мне просто тебя убить? Иллуга против воли вздрогнул: так обыденно и рассеянно это сорвалось с её губ, точно человек лениво разглядывал мошку на ладони и думал, стоит ли её согнать. Но Субретка уже махнула рукой: — Нет, ты понравился куухенки, они расстроятся… Если ты не из Фатуи, то не сможешь рассказать Сандроне, что я сбежала погулять? — Я не… — Иллуга нелепо прокашлялся, гоня хрипоту из голоса. — Я в жизни не встречался с госпожой Марионеткой. Я не смогу ничего рассказать. Хотел бы Иллуга для начала понять, что именно ему нельзя рассказывать. В голове Субретки будто сплелись в клубок сотни и тысячи разных мыслей, и она тянула за ниточки откровенно наугад. Возможно, бояться её стоило не из-за огромной силы: Иллуга попросту не знал, чего ждать дальше. В следующую секунду она могла передумать насчёт его убийства, а через секунду после претворения мысли в дело — пожалеть. Иллуга машинально сделал крохотный шажок назад. Закрытые веки под вуалью проследили за его движением так чётко, словно с ней Субретка видела больше, чем без неё. Задумчивый голос обронил: — Как мне узнать, что ты не врёшь, если все люди, когда врут, пахнут совершенно одинаково? — Я… — Иллуга осёкся. Он чувствовал себя виноватым ребёнком. — Простите, госпожа Субретка. Я могу поклясться? — Клятвы тоже легко нарушаются, — прохладно отметила она. — Ладно. Первым делом прекрати звать меня надуманным именем, смысла в нём не больше, чем в клятвах. — Вы всё же предпочитаете Куутар? Всё озеро в секунду померкло до непроглядной ночи: куухенки замерцали, истончившись до прозрачной дымки, опасно заволновалась вода за их спинами, Субретка сжала губы. — Это ещё хуже, — обманчиво ласково шепнула она. — Я Коломбина. Впрочем, можешь никак меня не звать, мне всё равно. Мы видимся первый и последний раз в твоей жизни, больше я запах не спутаю. Оплошность, которая испортила мне всю прогулку… Сердце, замершее было в предчувствии беды, снова ударило о грудь. Иллуга беззвучно выдохнул. Кажется, куухенки чувствовали её настроение куда лучше, чем в нём мог разобраться Иллуга — а если бы и разобрался, толку никакого. Оно менялось быстрее приливов и отливов. Он впервые задумался, что делать дальше. Коломбина не гнала его, но болтать с ней по душам казалось себе дороже. Если прикинуть всё, что Иллуга знал о ней от Фатуи, то прогулки по озёрам, спрятанным в болотном тумане, как нельзя лучше подходили под её описание. Никто и понятия не имел, где обитает Третья Предвестница и чем занимается в свободное время. Оказывается, гуляет. Кто бы мог подумать. — Я всё ещё могу уйти, — попытался было Иллуга, но она покачала головой: — Постой. Интересно поговорить с тем, кто не кланяется тебе в ноги и не диктует, что делать, — пауза, обречённый выдох. — И не ругается, как Сандроне… хотя твой страх мешает мне думать. Можешь сделать тише? Дурацкий какой-то выходил разговор. — Я… не умею, госпожа Коломбина. — Не умеешь? — нахмурилась она, склонив голову. — Это очень просто. Люди делают из страха слишком много лишнего, оставь только то, что нужно. А что нужно? Иллуга помотал головой. Он уже ловил себя на том, что следил не за её словами — в них всё равно не было смысла, будто сломанный коммуникатор выдавал случайные фразы, — а за паузами между ними, в которые куухенки разгорались и начинали летать живее. И в этой паузе Коломбина вдруг кивнула: — Так лучше. Может, ты всё-таки не человек, а куухенки в забавном тулупе? Пара огоньков медленно потянулась к нему, зависла совсем рядом, обдавая щекоткой пальцы, щёки и волосы. Иллуга застыл с ощущением, будто на него садятся весенние бабочки. — В последний раз, когда я проверял, — вежливо, одними губами сообщил он, — то был человеком. — То есть ты ещё и измениться можешь? Поразительно. — Вряд ли, госпожа Коломбина. Это… просто выражение. Куухенки отпрянули, Коломбина с улыбкой подняла к небу скрытое вуалью лицо. Это едва ли было настоящее кружево; оно серебрилось в лунном свете, будто соткано было из него же, и Иллуга подумал мельком: «Я даже не удивлюсь, если так». Одна из редких цельных мыслей на этом озере. — Всё-таки для человека ты слишком странный, — поделилась Коломбина с луной. Значит, себе она казалась вполне нормальной. — То солдат, то не солдат, но пахнешь не как солдат, а как куухенки, и куухенки при этом не являешься… Знаешь моё старое имя, — она на мгновение замолчала, огоньки над озером замерли. — Его сейчас редко произносят вслух. Там, где произносят, луна казалась… ближе. Пальцы Иллуги дрогнули холодом, как облизанные ветром. «Она говорит о Детях Морозной Луны». — Они построили мне дом, — продолжала Коломбина нараспев. Казалось, на Иллугу ей было уже наплевать: кожа серебрилась, подставленная луне, она полностью утонула в воспоминаниях. — Приносили дары, молились, кланялись, когда я приходила… Глупые, что взять с людей. Я думала, что смогу остаться. Что, если уйти достаточно далеко, меня не найдут… но всегда почему-то находят. Куухенки закачались, и один… одна? из них спланировала ближе к Иллуге — не то из любопытства, не то в поисках защиты. Коломбина глубоко, мерно вздохнула и осела на берег. Пальцы рассеянно перебирали травинки, ноги коснулись поверхности воды. — Никто не любит, когда я ухожу, — пожаловалась она озеру. — Ни Сандроне, ни Царица… она говорит, что я ей нужна. Но те, другие, тоже говорили… — Зачем вы тогда остаётесь? — вырвалось у Иллуги. Коломбина обернула голову, будто заново вспомнив о его присутствии; он опустил глаза, прикусил язык. Болтать с Предвестницей, надо же. Какое-то время назад он не осмелился бы даже голос подать в её присутствии, но теперь, кажется, частые почти-смерти избавили его от того самого страха, который Коломбина приказывала сделать тише. — Луна ненастоящая, — отметила она пространно. Лицо снова поднялось к небу. — Я искала ту, которой со мной делится Царица… но той нигде нет. А больше делиться никто не умеет. Поэтому она позволяет гулять — или я сама решила, что позволяет, это часто одно и то же… Рано или поздно придётся вернуться. Липкие мурашки пробежались по спине Иллуги в такт дёрганому танцу куухенки над озером. Коломбина говорила бессвязно, но у него вдруг получилось найти в её словах смысл, и этот смысл ошпарил голову кипятком. «Если уйти достаточно далеко, меня не найдут… но всегда почему-то находят». — Ещё тише, пожалуйста, — приказала Коломбина капризно. — Снова слишком громко боишься. — Простите, госпожа Коломбина, — тут же покаялся Иллуга. Горло драло сухостью, пальцы пробило резкой, болезненной судорогой. — Простите, но… получается, вы пленница? Он не знал, с какой интонацией положено озвучивать такие вещи — и положено ли вообще. Вышло хрипло, чересчур удивлённо, чересчур боязливо. Будто за неправильный ответ из невидимой клетки протянется рука и схватит его за горло. Но Коломбина лишь плечами повела: — Возможно. Не знаю. Царица добра ко мне, но пахнет она как вьюга. Пахнут ли хорошие люди вьюгой? На такие сложные вопросы у Иллуги не было ответа. А Коломбине он вряд ли требовался — уж тем более от него. — Вьюга всегда что-то прячет, — продолжила она с тихой задумчивостью. — Если она начнётся прямо здесь, я не увижу луну. И озеро не увижу. Тебе ведь тоже не хочется, чтобы всё это исчезло? — Ну… — Иллуга сглотнул. — Нет. — Конечно, нет. Без луны становится слишком тихо, люди начинают думать, а это немного больно, — она сказала это с такой уверенностью, будто не раз проверяла на себе. Помедлила, вздохнула громко: — Ты тоже начинаешь. Может, тебя всё-таки… Она не успела ни договорить, ни даже обернуться: куухенки вдруг потянулись к Иллуге живыми голубоватыми молниями, заметались рядом, как хорьки-барахольщики, привлечённые блеском моры. Холодок на этот раз не просто окутал спину и закрался за шиворот, а навалился со всех сторон, и Иллуга взглянул на Коломбину сквозь свечение десятков маленьких крыльев. Она встала во весь рост, потерянная в собственных словах и мыслях, подняла было руку — да так с ней и осталась. Наморщила лоб, как расстроенный ребёнок: — Вы опять? Глупые, — по лицу скользнула ласковая улыбка, — он же просто человек. Но руку опустила. Будто забыла, зачем вообще собиралась её поднять. Иллуга перевёл дух, едва не свалился лицом в воду на разом ослабевших ногах. Кажется, только что он снова был в шаге от смерти. Он взглянул на роящихся вокруг куухенки — с сомнением пополам с благодарностью. Голова звенела от малейшей попытки взять в толк, что здесь происходит, а Коломбина даже в своём лучшем настроении не делала понятнее. Стоило убираться. Долго он такие сумасшедшие разговоры не выдержит. Будто почувствовав, что оформилось в его напряжённом мозгу, Коломбина смилостивилась и махнула рукой. — Иди, — бросила с пустой улыбкой, — пока я не передумала. Если хотите, можете его проводить, мне всё равно. Иллуга думал было что-то сказать, но горло слишком затопило облегчением, чтобы даже пискнуть благодарность. В грудной клетке застучало дробное «наконец-то, хватит с меня», и он сделал маленький шаг назад. Коломбина уже отвернулась, и её ноги снова заскользили по озёрной глади, не оставляя кругов. Тогда Иллуга побежал. В тон крови, шумевшей по голове, ему вслед засвистел ветер и раздался тихий, нечеловеческий смех. Его эхо перетекло в ту песню, которую Иллуга слышал над озером, но мирной и спокойной она больше не казалась — наоборот, звучала как колокольный звон, пробирая до костей. Иллуга отдал бы всё на свете и собственную жизнь в придачу, лишь бы больше никогда её не слышать. Он думал, что Флинс странный. По сравнению с этой душевной беседой Флинс был просто образцом здравомыслия и ясности. Иллуга влетел в болотный туман, как в родной, и помчался по тропе, не разбирая дороги. А когда уставшее тело выдохлось и шаг пришлось сбавить, когда он начал озираться, включая голову… тогда заметил рядом с собой одинокий огонёк. — А ты самый смелый из них, да? — пробормотал Иллуга. Зубы стучали, и он очень надеялся притвориться, что от ночного холода. — И чем я вам так понравился? Куухенки колыхнулась в человеческом эквиваленте пожимания плечами. Иллуга разглядывал голубые крылья, прислушивался к знакомым болотным звукам — ночью они звучали громче и отчётливее, но по сравнению с пением Коломбины над озером казались почти раем на земле. Затем он выдохнул и уселся прямо на тропе, привалившись к какой-то коряге. Запасов воды оставалось не так много. Остальные должны были быть у Флинса. Флинс. — Надо думать, найти друга ты всё-таки не поможешь, — покачал головой Иллуга. — А без него мне мало смысла по этому болоту плутать. Вообще-то, я только ради него сюда и сунулся… Крылья куухенки откликнулись воодушевлённым взмахом, уши смешно встали торчком — и в следующее мгновение она без следа растворилась в окружающем тумане. Голубое сияние ещё пару секунд мелькало в темноте, а затем безвозвратно погасло. Иллуга кисло усмехнулся. Ну, вот и проводила. Соваться куда-то в ночи, пусть и имея под ногами тропу, он бы не рисковал. Да и сил не осталось: Коломбина с её звенящей в воздухе энергией и пространными разговорами мудреца в делирии выжала из тела последние соки, и теперь Иллуга не чувствовал в себе желания даже поесть, не то что идти. Стоило ему усесться и расслабить ноги, как глаза закрылись сами собой. Он успел подумать: если наутро Флинс не найдётся сам, Иллуга убьёт себя специально, чтобы высказать ему через пару столетий всё, что о нём думает. А в следующее мгновение он уже спал, и снилась ему эта жуткая песня над озером, которую пел сгусток серебристого света из-за прутьев огромной клетки.

⋆˙⟡ ☾ ◯ ☽ ⟡˙⋆

Когда он открывал глаза снова, над болотами занимался рассвет, живот сводило от голода, а рядом раздавался чавкающий звук, будто кто-то активно ломился сквозь топь. Иллуга проснулся мгновенно. Стряхнул сонливость скачком на ноги, вмиг вытянул перед собой нож, развернулся к источнику шума. Туман перед глазами оформился в высокий силуэт, разливавшийся странным светом, Иллуга инстинктивно напряг колени, готовясь атаковать… а затем дымка разорвалась, и он обнаружил кончик ножа у самой груди Флинса. — Ох, — тот едва заметно нахмурил брови. — И тебе доброго утра. Он выглядел ровно так же, как за миг до своего исчезновения в никуда: чёрный балахон без следа болотной грязи, невозмутимое лицо, вежливый интерес в глазах и призрачная полуулыбка на уголках губ. Над его головой путеводным маячком, описывая довольные круги, парила одинокая куухенки. Иллуга мысленно оценил собственный вид: весь в грязи, дикий взгляд, сбитое дыхание, нож в руке. Нож пришлось убрать, и только после этого он измученно выдохнул: — Ты не представляешь, как я рад видеть того, кто говорит нормально. — Надо же, теперь я соответствую критериям нормальности, — развеселился Флинс. О Царица, и это его Иллуга столько времени силился понять? Проще некуда. — Не выйдет ли у тебя объясниться, или сначала мы позавтракаем? — У меня объясниться? — Иллуга поднял брови. — Это ты как сквозь землю провалился! Я рассказывал про мандрагор, обернулся — а тебя нигде нет. Я горло содрал, пока бегал по всему болоту, между прочим! На лбу у Флинса залегла задумчивая складка. — Могу сказать о себе то же самое. Я и не думал сходить с тропы, вы… ты исчез так внезапно и так тихо, что даже я не заметил, — куухенки спустилась к самому его лицу, Флинс усмехнулся ей, как любопытному котёнку. — Да, я плутал, пока это чудесное существо не привело меня сюда. Примите мою благодарность, кем бы вы ни были. Если бы у куухенки были человеческие щёки, Иллуга готов был биться об заклад, что сейчас они бы зарделись. — То есть к озеру ты не выходил? — К озеру? Боюсь, что нет. Иллуга смерил взглядом его заинтересованный вид, затем сквозь головную боль попытался воскресить в памяти всё, чем занимался после исчезновения Флинса. Затем рухнул обратно на землю и заключил: — Всё-таки нужен завтрак. Из припасов, которые ещё в Нашгороде передала Ягода — казалось, что это было целую вечность назад, — осталась пара свёртков вяленого мяса, целый мешок походных лепёшек и каким-то чудом — кусок ягодного пирога. Иллуга умял всё, что видел, пока Флинс с крайне удручённым выражением лица наблюдал за его аппетитом. Параллельно Иллуга пытался рассказывать. Выходило просто ужасно: речь Коломбины следовало передавать, только основательно налакавшись медовухи, а её Иллуга в глаза не видел с самого маяка. Он упустил процентов девяносто смысла, запутался в собственных словах и раз двадцать повторил «не знаю» и «не понимаю». Но, стоило отдать Флинсу должное, лицо у него было как у самого внимательного слушателя в Королевском театре. И даже оставшиеся десять процентов смысла он сумел облечь в красноречивое: — Значит, вас зовут куухенки. Я уже сказал вам спасибо, но искренняя благодарность не бывает излишней. Иллуга оценил его мастерство исполнения поклонов сидя, поинтересовался угрюмо: — И это самое главное, что ты для себя вынес? — Разумеется, нет. Но я набредал на слово «куухенки» в библиотеке госпожи Лаумы, и там это описывалось как явление, которое на современный язык можно перевести как «вечный спутник богини Луны», — взгляд Флинса светился непривычной алчностью, какая даже разбойникам на торговых путях не снилась; разве что этого, по всей видимости, интересовали только знания. — В книгах говорилось, что куухенки сотни лет не появлялись на этих землях во плоти. Всегда приятно быть свидетелем истории. Иллуга тяжело покачал головой: горбатого могила исправит, будто бы раньше он не замечал, как Флинс готов растечься на многотомник собственного издания, когда речь заходит обо всяких древностях. Может, он чувствовал с ними духовное родство, потому что сам был той ещё развалиной? — Свидетелем такой истории тебе быть не хочется, — заверил Иллуга. — Мне вот не понравилось. — На самом деле ровно наоборот: очень жаль, что госпожа Коломбина не пропустила меня на эту встречу. Полагаю, у нас с ней разговор вышел бы интересным. — О, интереснее моего? — беззлобно пробормотал Иллуга, кроша лепёшку. — Не думаю. И с каких это пор тебя нужно куда-то пропускать? — С тех пор как я склонен считать, что именно её сила разделила нас на этом болоте. Иллуга прикусил язык. А ведь доля здравого смысла в словах Флинса была, простая логическая задача: если они оба клянутся, что не сходили с тропы, то либо кто-то лжёт, либо… — Ты вообще понял, что я пытался тебе объяснить? Флинс мимолётно скривился. Такая мимика всегда выходила у него донельзя глупо, будто выдрессированный пёс пытался повторить команду, предназначения которой не понимал. Будто до крайностей человеческих эмоций ему было далёко, но ради Иллуги он всё-таки старался их испытывать. — Думаю, что понял, — кивнул Флинс наконец. — Но разве ты хотел бы говорить на эту тему? Все прошлые разы у меня выходило тебя только разозлить. Я не желаю повторения. — Я тоже, — Иллуга бросил лепёшку в мешок, выпрямился. Рассиживаться было нечего, они и так плутали по болотам вторые сутки. — Не знаю, Флинс. Совсем не знаю, что думать. Когда Третья Предвестница Фатуи, а значит номинально — пятая по силе во всём государстве… когда она говорит тебе, что: — «Луна ненастоящая, — процитировал Иллуга негромко. — Я искала ту, которой со мной делится Царица… но той нигде нет. А больше делиться никто не умеет». Он не ждал от Флинса ответа, просто повторял в надежде на смысл. Но в глубине души огоньком мерцало желание, чтобы Флинс спустился к нему с небес в облике сияющей куухенки и вывел из этого непроглядного тумана. Сказал, что нет, Иллуга, ты совсем не так понял. — Если Анастасия делится с ней силой, это могло стать причиной, по которой госпожа Коломбина приняла её приглашение в ряды Фатуи, — отметил Флинс вежливо. Увы, кажется, надеждам Иллуги на чудесное объяснение сбыться было не суждено. — Но как можно делиться силой, которая изначально не твоя? — Боюсь, здесь у меня нет ответа. Но, знаешь, есть одно выражение из трактатов о ведении войны, которое может подходить ситуации… — Иллуга мрачно сощурился на Флинса, и тот, оценив его лицо, в мягком полупоклоне завершил: — «Не можешь победить — возглавь». Ни сил, ни желания поднимать в душе яростную волну сопротивления у Иллуги не было. И он откликнулся вяло: — Охренительно. Спасибо. С сердцем темнее Бездны он побросал в мешок остатки скромного завтрака, сбил болотную грязь с тулупа и обернулся на парящую рядом куухенки. Хотелось бы ему, чтобы огоньки тоже умели говорить. Чтобы он сам сейчас родил что-то умнее и содержательнее простого: — Идём уже. Нам всё ещё нужна Пирамида. Возражать Флинс не стал. И, когда они побрели по тропе на юг, мерцающий голубой огонёк за ними не последовал. На каждом шагу Иллуга выбивал из головы мысль за мыслью. Клетка. Пленница. Луна. «Не найдут». Хийси был её побегом. Озеро — наверное, тоже, и заранее провальным. Богиня без божественной силы, с приливами и отливами настроения, запертая в вечных льдах Снежной и, кажется, даже этого не осознающая. Ни один из Предвестников не бегал от собственного титула, все знали, что это гордость — недостижимая вершина карьерной лестницы, занятая теми, кто и людьми вряд ли был. Их словам внимали, их подолам кланялись, их приказы исполняли. Кто может бежать от такой жизни, если только не имел другого выбора? Кажется, Флинсу Иллуга говорил, что не может взять и поверить на слово, но как быть с тем, что слова заканчивались — и начинались прямые доказательства? Дети Морозной Луны, Коломбина, смертный приговор за то, что его не заслуживало. Если они каким-то чудом проникнут в Пирамиду и Иллуга своими глазами увидит древнюю реликвию, похороненную в руках Соловья, — тогда он поверит окончательно? А если эта реликвия уничтожит Бездну? Если окажется, что Флинс всё это время был безоговорочно прав, а ты, Иллуга, только и делал что ошибался? Как тогда ты поступишь? Ты пахнешь луной и болотом. Может, ты всё-таки не человек, а куухенки в забавном тулупе? Почему она так сказала? Иллуга ожесточённо запустил ладонь в волосы, сбитое дыхание свистом откликнулось на первую злобу в голове. Он ненавидел что-то не понимать, а теперь всё время с Флинсом только и делал, что не понимал. Напрасно он надеялся, что преувеличенно бодрый шаг позволит втянуться в ритм дороги и выбросить из головы всё, кроме повисшей впереди угрозы. Мысли мелькали то туда, то сюда, Иллуга почти отчаялся поймать в этом потоке какую-то ясность. Пахнешь как куухенки… Потрясающе высокая концентрация, ты, сынок, видать, под счастливой луной родился… Я не мог выжить. — Флинс. Тот сбавил шаг, повернул голову. Тропа была слишком узкой для двоих, но Флинс, кажется, больше не собирался тащиться у Иллуги за спиной, готовой исчезнуть в любой момент. И смотрел сейчас на него косо, почти насторожённо — как белка на наконечник стрелы. — Да? Иллуга порывисто выдохнул. То единственное цельное, что выпало из его головы и потребовало толкнуться через глотку, будто засыпало ему за шиворот свежего зимнего снега. — Сейчас я задам очень глупый вопрос, — пробормотал он, — а ты ответишь на него настолько честно, насколько возможно. То, что со мной происходит… Скажи мне, — он набрал воздуха и выпалил в секунду: — Это ведь похоже на альвов? Что-то внутри передёрнулось, как от удара, к которому готовишься, но он всё равно вызывает боль. Вот. Он сказал. Снег комьями падал по спине, упорно не желая таять, и Иллуга, задрав голову, больно зажевал щёку. Она, бедная, каждый день собирала на себе крошечные ранки от его попыток мириться с происходящим. Флинс для приличия долгое мгновение молчал. А когда поднял глаза, выражение в них было… что ж, так он выглядел, когда собирался с прискорбием озвучивать заведомо неприятные вещи. — Похоже, — кивнул Флинс наконец. — Но ты наверняка не альв. Спасибо, смягчил как мог, облегчение невероятное. Флинс задержал на Иллуге долгий, чересчур пристальный взгляд. Чувство под ним было как в очереди на плаху, но сказал же «а», значит, надо говорить и «б». — Но а… бывают ведь полукровки? Если в роду был альв, это может проявиться? — Иллуга, ты сам сказал, что тебя не интересует твоё прошлое. Разве что-то изменилось? — Просто ответь. Глаза Флинса светились ему куда-то внутрь самых костей. Вкупе с холодком по спине от самой неуютности этой мысли Иллугу едва наизнанку не вывернуло, но он уже твёрдо решил, что с честью выдержит всё, что Флинс думает насчёт его генеалогических изысканий. Даже если сейчас он скажет: «Да, знаешь, ты очень похож на нас, хорошая мысль, многое объясняет». Альвийская кровь в человеке, который почти всю осознанную жизнь нёс в себе глубочайшую ненависть ко всему их роду. Комедия в жанре реализма, на такой спектакль билеты раскупили бы в день анонса. Но сказал Флинс неумолимое: — Если тебе действительно нужна моя честность, я и сам об этом думал, — его лицо обрело вдруг не в пример заинтересованный вид, будто Иллуга на его глазах превратился в ботанический образец. — Ты чувствуешь куувяки так же легко, как и я. Даже поглощать её можешь, раз уж мандрагоры для тебя более чем съедобны. Люди так не могут, но ты, Иллуга — ты почему-то можешь. Он пусто кивнул. Долгие годы это «почему-то» оставалось для него закономерным складом вещей, старик нашёл для него нужные слова: у кого-то колени ноют на погоду, а ты можешь закрывать разломы Бездны без помощи оборудования. Ну, бывает. И только сейчас «почему-то» наконец, будто выдержанное в дубовой бочке до нужной кондиции, обрело форму зудящего в голове «а действительно, почему». Иллуга пытался сложить мозаику, в которой не было ни доброй половины элементов, ни даже представления, что он собирает. — Так, — сказал Иллуга без выражения. Желания спорить не возникло: не с чем было, да и бежать от доводов, которые не можешь опровергнуть, — всё равно что струсить перед боем. — Дальше. Ты ведь говорил, что альвы почти не болеют и чтобы ранить тебя, нужно много сил. А я… — в горле на миг пересохло. — Ты видел мой дом. Он весь обвалился, как соломенный каркас — пока Иллуга ещё был там, пока прятался под завалами, которые каким-то чудом его не тронули. Сигурд должен был вытащить из обломков безымянную кучу костей в кровавом озере. А вытащил живого и здорового мальчишку с седыми волосами, на котором не было ни царапины. — Мне кажется, с ранами это не связано, — тихо сказал Флинс. — Что-то в ту ночь тебя защитило. И я не имею в виду фигурально или метафорически, не судьба, не счастливый случай. Иллуга прикрыл глаза. Он знал, что сейчас услышит. — Что-то — или кто-то — позаботилось о том, чтобы ты выбрался невредимым. Да. — Возможно, это были твои родители. Конечно. — Едва ли мы когда-нибудь узнаем наверняка, — заключил Флинс. — И всё же я бы сказал, что какая-то часть альвийской крови в тебе имеется. Он улыбнулся странной мягкой улыбкой, в которой прорезалось сочувствие — и если бы сочувствие утрате, которое Иллуге спустя столько лет было уже не нужно. Но Флинс, кажется, выбрал сочувствовать его памяти, а с этим жилось куда как легче. Его рука вдруг легла Иллуге на плечо, и они снова встали посреди тропы, окружённые туманом — таким же, какой царил в первых десяти годах воспоминаний Иллуги. Он отвёл взгляд, неспособный выдержать яркую желтизну фонарей напротив. — И много таких людей ты знаешь? Похожих на меня? — Больше, чем ты, возможно, думаешь, — усмехнулся Флинс. — Госпожа Лаума, между прочим, и вся линия Голосов Лунного Гимна — альвы делят с ними кровь и древнюю родину. Прямое наследование дало бы куда более заметные последствия, но следы всё равно остаются. Иногда очень странные, — он помолчал, завершил тихо: — В твоём случае… это было бы объяснением. Прекрасным закономерным объяснением, в котором Иллуга обрёл новых далёких родственников — девушку с пророческим даром, молившуюся луне в золотой клетке, и башню в чёрном балахоне со своеобразным чувством юмора. Иллуга собирался сказать что-то такое: про хорошую сказку и глупые совпадения. И ни одно из этих слов не прошло дальше горла. Сейчас, даже если бы он очень захотел обвинить Флинса во лжи — которую сам и озвучил, — то вряд ли бы смог: в отличие от его песен про древнюю реликвию и чудесное лекарство для всего приграничья, эта история ложилась на губы удивительно складно. И почему-то отбиться от неё у Иллуги не получалось. Всё равно что врать самому себе. — Замечательно, — сказал он на грани сиплого шёпота, — всю жизнь вас сторонился, и теперь вот… — голос оборвался, Иллуга хмыкнул. — А ведь хуже всего, что я тебе верю. Он набрался смелости посмотреть Флинсу в лицо — как раз чтобы поймать взглядом за уголки губ его ласковую улыбку. Всё-таки даже посреди философских разговоров он красиво улыбался. И это было последнее, о чём Иллуге сейчас стоило думать. — Пожалуй, это лучший комплимент, который мне довелось от тебя услышать, — серьёзно отметил Флинс. И руку опустил — будто до этого она была гарантией, что Иллуга не станет махать кулаками. Заколол старый шрам. Иллуга раздражённо повёл плечом: тебя это вообще не касается. Он теперь почти жалел, что завёл этот разговор: какой ему прок от альвийской крови? Наверное, она спасла ему жизнь, но больше Иллуга не чувствовал, будто это важно. «Ты, сынок, видать, под счастливой луной родился. А раз родился, так живи спокойно». «Думаю, нам не нужна причина, по которой вы остались живы. Главное что остались». Да, пожалуй, и дальше так будет правильно. — Неделю назад я бы вместо всяких комплиментов прописал тебе в живот, — поделился Иллуга без особого смысла. — Может, ты был бы и прав. Каждой правде своё время. — То есть сдачи давать бы не стал? — Нет, — честно ответил Флинс. И прибавил в меланхоличной задумчивости: — По крайней мере, не в живот, это малоэффективно. Я бы метил в шейный позвонок. Долю секунды Иллуга смотрел в его мёртвое лицо без тени улыбки. А затем не выдержал — и рассмеялся. Болота подхватили его смех сквозь туман и, возможно, даже донесли до далёкого разрушенного поселения, где на пороге одного из домов лежала свежая ветка шпороцветника. Смеяться над ничего не значащей шуткой оказалось легче, чем Иллуге думалось после таких разговоров: что-то в нём безвозвратно менялось, и не сказать сходу, в плохую или хорошую сторону. Всего лишь… да, наверное, всего лишь в этом путешествии его изнывающий мозг начинал получать ответы на бесконечные вопросы, которые были с ним всю жизнь — и потому Иллуга чудесно научился их игнорировать. — По крайней мере, — заключил он, отсмеявшись, — теперь я знаю, что от тебя стоит беречь. Не приближайся к моим шейным позвонкам. — Едва ли ты справишься, если я задамся целью. Я хорошо сражаюсь. Флинс говорил с сомнением — и всё же по лицу краской писалось облегчение. Облегчение, что Иллуга слишком мирно принял очередной нелёгкий разговор? Так если бы у него был выбор. Когда додумываешься сам, принять намного проще. — Я бы предложил проверить, но побереги силы. В Пирамиде как раз и покажешь. Взгляд поневоле поднялся выше, где за кромкой тумана прятался огромный военный город. И в голове, разгруженной от одной загадки, забрезжила неуверенная идея. Потенциально, конечно, ужасная, но… — Хотя, знаешь, — позвал Иллуга задумчиво, — возможно, сражаться нам вообще не придётся.