Соловьиные крылья

К Пирамиде Иллуга вышел в одиночестве. За время его отсутствия — долгие недели в дороге, которым он уже потерял счёт, — город на вершине скалы разросся лишь сильнее. На опорных площадках громоздились помятыми коробками дома, повсюду реяли флаги с эмблемой Фатуи, Пирамида лязгала и испускала чёрный дым в закатное небо. Снизу, с тропы, военный штаб она напоминала мало. Скорее уж непомерно голодное металлическое чудовище, украшенное знаками солдатской гордости — гербами и оружием. Иллуга глубоко вздохнул. Обычно чистый морской воздух заканчивался уже на подъёмнике, и в лёгких оседал только смог от вечно работающих плавилен. Следующая возможность полноценно дышать у него появится ещё нескоро — если появится. Затем он побрёл вперёд. Видок, наверное, у него был тот ещё. Тулуп жутко просился в новую стирку, волосы извалялись в болотной влаге, Иллуга готов был поклясться, что и несло от него за километры. Вряд ли ему в Пирамиде светила прежняя командирская спальня, таз с водой для умывания и казённое мыло, но Иллуга надеялся хотя бы на комфортную койку на тюремном этаже. Потому что — да, он пришёл сдаться. Снова. Всё было до боли похоже на тот самый день, когда его взяли на прицел сразу у дозорного поста мастерских, разве что теперь Иллуга точно знал, что его схватят ещё на полдороге к подъёмнику. Потому, когда ружья охранников у платформы взметнулись по направлению к его лбу, ради приличия не стал удивляться. Этих ребят он не знал и не помнил в лицо, но, кажется, помнили его. Чудно, большего Иллуге не было нужно. Он поднял руки над головой, затем позволил дёрнуть их за спину и перевязать до онемения. Список обвинений зачитали снова — кажется, к нему прибавились «побег из-под стражи» и «сопротивление при задержании», за кровью в ушах Иллуга не вслушивался, — его толкнули на подъёмник, и тот с дребезжанием тронулся по тросам наверх. Ну, вот он и дома. Задрав голову, Иллуга смотрел, как приближается город. Может, сыграло его изначально не самое радужное настроение, а может — перспектива, с которой он смотрел на вещи, сместившаяся на пару градусов вверх тормашками, но больше он не понимал, как видеть в этом чудовище дом. Пирамида дышала копотью и жаром, металлом и униформой, искупанной в воде со щелочным мылом. Когда-то Иллуге нравился этот запах, теперь от него к горлу подступил тяжёлый ком. Когда-то он поднимался сюда с тёплым предвкушением хорошего отдыха, теперь под рёбрами болезненно ныло. Несбывшейся ностальгией и немного — опасностью. На вершине подъёмника поджидал сменный караул. Иллугу наградили глубоко неприязненным взглядом, прохлопали карманы, отобрали нож — в который уже по счёту раз? — и свёртки с последней оставшейся едой. Больше при Иллуге ничего не нашлось. Он думал, что будет гонять в голове только своё будущее свидание с карцером и потому не слишком обращать внимание на окружение. Но Пирамида делала своё: можно выгнать солдата из дома, можно отобрать у него честь зваться солдатом, но… добрая часть службы Иллуги пришлась на патрули на этих улицах, собрания на этой площади и тренировки в песке у штаба. Он шёл, и каждый шаг отдавался ноющим уколом воспоминаний. Вот здесь, в этой торговой лавке, он обычно набирал овощей к вечернему пайку: готовка всегда помогала угомонить нервы, а хозяйка лавки растила каждый капустный кочан своими руками. Здесь, на продуваемом всеми ветрами балкончике, они часто собирались отрядом играть в «Труппу»: в казармах было бы удобнее, но вид на море открывался захватывающий. А здесь, в неприметном закоулке, прятался трактир с лучшей медовухой во всей Пирамиде. На фатуйскую униформу смотрели косо — на службе запрещено было пить, — но наливали исправно, пока стоишь на ногах. Видно, если есть спрос, то будет и предложение. И взгляды. Их не получалось не замечать. К этому моменту его лицо и приметные волосы должны были облететь каждый пост, и едва ли в приграничье остался солдат, не знающий, что Иллуга разыскивается. За что — это уже дело десятое, рядовых не касается, но ведь невиновного в розыск не объявят. Так что взгляды доставались самые разные: любопытствующие, удивлённые, откровенно презрительные. Иллуга косо отмечал каждый из них и думал с глубоким стыдом: «Значит, для Флинса я выглядел так же? Ненавидеть за одно слово “преступник”, надо же». Его провели через площадь, на которой собирался вечерний караул. В Пирамиде почти не жили обычные люди — разве что им пришёлся не по душе ещё более кипящий жизнью Нашгород, а против оружия на улицах они ничего не имели. Иллуга с размаху угодил практически в эпицентр подготовки к патрулю, надышался машинного масла и пороха и лишь мельком порадовался, что снова нет знакомых лиц. Его протащили по ступеням прямо к башне главного штаба и оставили под дверью Медового зала, пока постовой ефрейтор докладывался о его триумфальном возвращении. К этому моменту Иллуга до крови истерзал себе все щёки и вскоре должен был приняться за язык. Но тяжёлые двери, слава Царице, толкнулись раньше; постовой удостоил его ещё одним взглядом и счёл нужным сказать только: — Да, тебе не позавидуешь, Марушкин в ярости. Вперёд. Спасибо за предупреждение. Иллуга предполагал, что Марушкин будет в ярости. «Ну, — флегматично сказал он себе, когда тени камина в Медовом зале заиграли на его дрожащем лице, — это придётся просто пережить». Он не любил Марушкина; впрочем, вряд ли его любил кто-то, кроме собственной жены, а каким чудом сержант-майор умудрился жениться, не знал никто. Его поставили над Пирамидой ещё до прибытия Иллуги в приграничье, и Сигурд по секрету говорил, что из Снежной его отослали подальше за один только скверный характер. Скверность проявлялась в гауптвахте за нечищенные сапоги, трещинах в стенах Медового зала — ходили шёпотки, что от его криков, — а в особо чёрные дни для Марушкина и всех солдат в округе — в уборке казарм зубной щёткой и отборной руганью. Иллуга долго искал к нему подход, выгораживая весь отряд и исходясь на невообразимые вершины красноречия, но в конце концов даже ему пришлось признать, что сержант-майор Марушкин — это особый случай. Главное дожить до карцера. Остальное будет сущим пустяком. Иллуга вошёл в Медовый зал под тяжёлый скрип дверей, отозвавшийся на рёбрах. Здесь часто устраивали пиры — победоносные и траурные, громкие и молчаливые, — но сейчас камин горел едва-едва, на столах не было никакой еды, а тени свободно плясали по высоким стенам. В дальнем углу, на ступенях у огня, баюкая в руке кружку, сидел сержант-майор Марушкин. И если бы он один. Иллуга споткнулся о собственное сердце, рухнувшее к пяткам. — Надо же, мы снова встретились, — вымученно усмехнулся Сигурд. — Хотя пора бы перестать тебя так видеть. Он выглядел… хуже, чем совсем недавно в мастерских. Щёки болезненно ввалились внутрь, круги под глазами заменяли собой всё лицо, губы казались бледнее мела. Рядом с красноносым Марушкиным, никогда не отличавшимся здоровым телосложением, Сигурд был похож на тонкую жердь, которая согнётся и сломается. Постовой толкнул Иллугу ближе, но ноги разом перестали слушаться. Рот открылся, чтобы выпалить что-то нелепо-взволнованное, но Марушкин оборвал его громким: — Генерал-майор, пацана привели ко мне, я и буду им заниматься. А вы берегите силы и помалкивайте. Голос у него был в точности таким, каким Иллуга его помнил — гнусавым и презрительным. Сигурд пожал плечами с лёгким сожалением — мол, ладно уж, ваша территория. Последняя опора в виде хватки постового на запястьях оставила Иллугу, двери захлопнулись, как от порыва ветра, и он остался стоять в каминном огне, балансируя на ватных ногах. Марушкин смерил его сощуренным взглядом. — Сам явился, — протянул с ленивым удовольствием, — огромная честь для всех нас. Я задолбался каждый день выслушивать отчёты, что «до сих пор не обнаружен». Скажи-ка мне, пацан, что у тебя в голове вместо мозгов — опилки или дерьмо? Лучше бы опилки, их хоть свиньям можно отдать, а от дерьма мне в строю какая польза? Иллуга смолчал. Марушкин был человеком старой выправки, которому только в радость наводить страх на перепуганных новобранцев, и про себя Иллуга, ещё когда огни Пирамиды занялись сквозь болотный туман, решил, что такого удовольствия ему не доставит. Марушкин цокнул языком: — От тебя сразу гнильцой несло. Отставные хороших солдат не растят, вы первым же делом бежите хрень какую-нибудь чинить. Ты ещё долго продержался, но зато и хрень первоклассная получилась, — он сделал паузу, в которой Иллуге предлагалось оценить масштабы хрени самостоятельно. — В героя сраного решил поиграть? Надеюсь, твоя тупая башка понимает, что сделала с нашей землёй, или для этого уже извилин не хватает? Барьер на соплях висит, Дикой Охоты стало просто жопой жуй, будь здесь Раскольников — лично бы тебя придушил и церемониться не стал. И, наверное, был бы прав. Иллуга опустил взгляд: сварливая манера Марушкина вести разговоры была ему до задницы, но усталый взгляд Сигурда он вынести уже не мог. В глазах, подёрнутых поволокой спрятанной боли, плескалось таких размеров разочарование, что грозило придавить Иллугу с концами. — Отродье твоё альвийское где? — резко бросил Марушкин. Грудь кольнуло огнём, Иллуга вцепился зубами в щёку. Марушкин дал ему мгновение, затем грохнул кружкой по ступеням и рявкнул оглушительно: — Я тебя спрашиваю, пацан ебучий! Или, что, вытащил тебя из каталажки рыцарь в говно-доспехах и растворился без следа? Я бы не удивился, у этих сучёнышей на роду написано, но за кретина последнего меня держать не надо! Иллуга открыл рот для заготовленного ответа. Голос скакал от пляшущих нервов: — Остался… в Нашгороде. Дальше не знаю. — В Нашгороде, посмотрите, блять, на него, — сплюнул Марушкин. Кажется, он постепенно выходил из себя: всё, что было до этого, по его меркам считалось мертвенным спокойствием. — Шляется по кабакам и караульным в спину хрен свой кривой показывает? Иллуга поднял голову, с максимально возможным достоинством выдержав его налитый кровью взгляд. Он прекрасно знал, что после Нашгорода их след терялся; что и где делал Флинс, должно было быть для Пирамиды загадкой. Приятно было хоть тут не ошибиться. — Знаешь, что я думаю, пацан? — поинтересовался Марушкин. — Тюрьма по тебе плачет, конечно, а верёвка ещё больше, но бумажки сраные никуда из моей работы не делись. Так что посидишь ты до суда в одиночке на голодном пайке. Еда тебе всё равно уже не пригодится, можешь крыс тамошних жрать, можешь дерьмо собственное — мне насрать. Пару дней… Этого Сигурд выдержать уже не мог. — Сержант-майор, — мягко, с идеальной светской улыбкой вмешался он, — я понимаю ваше разочарование, но преступников полагается содержать по закону, независимо от состава их преступления. А судить вы и вовсе обязаны в кратчайшие сроки. Марушкин смерил его тяжёлым взглядом, от которого любая вода должна была немедленно превращаться в яд. Сигурд дружелюбно улыбался, и уголки губ сверкали кинжалом: помните, пожалуйста, что я старше вас по званию. И в случае несоблюдения устава молчать не буду. — Когда мне судить, я и сам разберусь, — пробурчал Марушкин неохотно. — Будет ему паёк, Царицы ради… Ничто, конечно, не мешало ему позже загадочным образом переменить мнение — как и Сигурду не мешало в любой момент проверить. Иллуге было уже всё равно, дадут ему паёк или нет. Только бы не видеть разочарования во взгляде напротив. Обеих его встреч с Сигурдом не должно было случиться. Так было бы… куда проще. — Пошлите весточку в Нашгород, генерал-майор, — решил Марушкин наконец, — вашим всяко ближе будет. А пацана мы повесим качественно, уж будьте спокойны, места ещё есть. Если сработаете быстро — может, и сучий альвёныш рядом болтаться будет. Огонь, коптящий Иллуге рёбра, вскинулся в ответ, и тот вцепился ногтями в ладони. Нет. Он не выведет тебя из равновесия, ты выше этого, молчи и делай что надо. То есть ничего. — Я непременно так и поступлю, — заверил Сигурд тоном, в котором читалось «но приказывать мне всё-таки не стоит». — Жаль, что не смогу задержаться до суда. В бюро сейчас прибавилось работы. — Уж во второй раз стабилизатор не просрите. Сигурд с трудом поднялся на ноги, губы дрогнули в раздражении; он выглядел так плохо и обессиленно, что Иллуга едва удержал себя на месте, чтобы не метнуться на помощь. И это тоже, кстати, твоя вина. — Сделаем всё возможное, — пообещал Сигурд оптимистично. — Раз я ухожу, могу проводить Иллугу до карцера. Марушкин задумался. Кружка в его руке опасно накренилась, голова взвешивала преимущества собственной лени над собственными порядками. — До карцера не утруждайтесь, — решил он наконец. — Передайте в руки тюремной охране, можете уронить пару раз по дороге, и хватит с него. Много чести для мелкой изменничьей крысы, чтобы генерал-майор лично сажал. Сигурд одарил его ещё одной улыбкой. Затем ухватил Иллугу за верёвки на запястьях, и они медленно покинули Медовый зал. Марушкин что-то проворчал им вслед, но затем двери наконец захлопнулись. Иллуга немедленно поднял глаза. — Генерал-майор, вы в порядке? Тяжёлый шаг Сигурда эхом подхватывали полупустые коридоры. В глаза Иллуге он не смотрел, держал ласковее, чем постовой, но всё ещё крепко — верёвка впивалась до костей. Они прошли приличную часть пути до камер, когда Сигурд наконец заговорил. Улыбка и вежливость из голоса ушли, он хрипел на последних силах: — Барьер падёт, малец. Это больше не вопрос пары недель, счёт идёт на дни, — Иллуга даже не успел понять, как его сердце снова оказалось в ногах, а Сигурд тихо, неумолимо продолжал: — Бездна уже прорывается наружу. Ближайшая к Эмбле деревня погибла вся до последнего старика. На мгновение его лицо пропало из фокуса, застланное чернотой. У Бьорна там жила девушка и вся её семья. У Эгле, кажется, дед с отцом. И теперь они мертвы. Десятки людей сметены за раз — и альвийская кровь, чтобы спасти их в последний момент, едва ли у кого-то нашлась. — Я… — Стабилизатор доставят к барьеру завтра, — ровно перебил Сигурд. — Починить его к сроку инженеры не успели, так что нам всем остаётся лишь молиться, чтобы его энергии хватило. «Надеюсь, ты доволен своей работой». Иллуга сглотнул тяжесть глубоко в горло. Что полагалось сказать? С Марушкиным достаточно было молчать, но с Сигурдом… тот знал его как облупленного. И выглядел сейчас бледнее смерти. — Генерал-майор, — позвал Иллуга. Тот скосил взгляд — хмурый, траурный, какой бывал у него, когда в Медовом зале молча поднимались кружки. — Скажите, если бы вдруг… был способ… насовсем избавиться от Бездны. Уничтожить её источник за барьером. Вы бы попытались? Иллуга не знал, на что надеялся. Наверное, на то, что хотя бы Сигурд не врал ему в глаза всю жизнь, но в его лице ничего не изменилось. Разве что морщины у прищура обточились жёстче. — Альв твой рассказал? Рёбра затрещали, Иллуга крупно дёрнулся в верёвках. Мог уже и не находиться с ответом: тело предупредило любую ложь, и Сигурд прохладно усмехнулся: — Хорошая легенда, ничего не скажешь. Утопическая без меры. Будь она правдой, не осталось бы уже ни барьера, ни Бездны. — Но я спрашивал не про… — Уж не знаю, на что ты рассчитываешь, — прервал Сигурд спокойно, — но мне тебя больше не выгородить, ты сам сделал для этого всё возможное. Последний мой тебе совет, малец: умоляй, угрожай, укради, если придётся, но напиши старику Никите письмо. Объяснись с ним как полагается. Иллуга принял это как череду болезненных пощёчин, хотя ощущение было, будто его пинали ногами, не жалея сил. Если бы Сигурд сейчас остановился посреди лестницы к камерам и вздумал так и сделать, Иллуга не стал бы его останавливать. — А вы… — Со мной можешь не объясняться, — тяжёлые тюремные двери выросли впереди, двойка охранников уставилась на Иллугу мрачными взглядами. Сигурд сжал на мгновение хватку на его руках, как напутствие, и мягко подтолкнул вперёд. — Я для себя всё уже понял. Иллуга обернулся, но на него смотрела только спина — сгорбленная и дрожащая, будто Сигурд за неделю постарел лет на двадцать. — В камеру, господа, на нижние уровни, — разнёсся по коридору его охрипший голос. — Распоряжение сержанта-майора. Его светлый затылок стал последним, что Иллуга увидел, а затем Сигурд исчез на лестнице наверх. Осталась тюремная охрана и молчаливое, звенящее в голове: «Я уже и сам не рад, что когда-то спас тебе жизнь».

⋆˙⟡ ☾ ◯ ☽ ⟡˙⋆

Так далеко вниз в Пирамиду Иллуга никогда не спускался. Не было нужды. Он знал теорию — что тюремные камеры выдолблены прямо в скале, что нижние уровни доходили едва ли не до уровня моря, что туда не проникало ни единого луча солнца, но далёкий шум воды, к которой было не выбраться, сводил людей с ума. И всё же, только когда за ним захлопнули громоздкую решётчатую дверь, Иллуга понял, каково это — быть настоящим заключённым. По сравнению с этой тюрьмой склад списанного оборудования в мастерских был натланским курортом. Размеров камеры хватало лишь на железную койку с прогнившим матрасом и на ржавое ведро с водой, о которое Иллуга едва не споткнулся в темноте. Света не было вовсе, узенькое окно в двери выходило на площадку с другими клетками — по счастью, пустыми. На целые метры вглубь Иллуга остался единственным живым человеком. В первое мгновение, пока глаза ещё не привыкли к абсолютной черноте, он содрогнулся от липкого ощущения страха. Здесь он мог кричать, голодать или умирать — но едва ли кто-то сверху явится, чтобы заботливой мамочкой подоткнуть одеяло и скормить отвар от простуды. Сколько Иллуга слышал о тюрьме в Пирамиде, сколько проторчал на гауптвахте на верхних этажах — никак не мог понять, для чего в военном штабе могла понадобиться такая тюрьма. Теперь понимал. Он на ощупь нашёл кровать, уложил ладонь на грудь и, слушая биение сердца, принялся просто дышать. Чувство времени терялось, а во мраке, о который можно было выколоть глаз, дело шло ещё хуже, но сейчас предстояло дождаться глубокой ночи. И помолиться. Рисковать заранее Иллуга не хотел. Думать здесь ему было почти не о чем. Лицо Сигурда, пронизанное острым разочарованием, то и дело расплывалось зыбкими контурами, сквозь них вырисовывались пустые жёлтые глаза, Иллуга резко вздрагивал — и всё начиналось по новой. Оказалось, что в придачу к темноте на нижнем этаже царила глухая, почти мёртвая тишина. Он не понимал, что слышит: обещанный шум волн, которые бились о скалу за многие метры отсюда, или собственную кровь в застывшем от первого страха организме. Изредка начинала работать вентиляция, издавая утробный вой умирающего, и так Иллуга решил, что хотя бы задохнуться ему здесь не грозит. Всю дорогу к Пирамиде он старался не слишком задумываться, что может пойти не так, потому что правильным ответом было бы «всё что, нахрен, угодно». Лишь сейчас, когда самое сложное вроде было позади, в голове за неимением альтернативы начали роиться мысли: а если не получится? Если здесь ничего нет? Если даже замок у камеры не вскроется? Если Флинс ему солгал? Под новый виток тревожных мыслей Иллуга мотнул головой. И тогда где-то наверху послышалась вереница шагов. В его положении был только один плюс: мощное эхо сразу давало понять, что кто-то спускается вглубь скалы. Иллуга задержал дыхание, глянул сквозь решётчатое окошко: сверху пробивался оранжевый отблеск. Несли факелы. В их свете из черноты лестницы вынырнул один силуэт, затем второй, затем третий. Иллуга мрачно сощурился: если Марушкин явился проводить официальный допрос, то, пожалуй, от его криков вся тюрьма обрушится им на головы. Но фигуры были явно помоложе Марушкина — бодрее, тоньше, все в солдатской униформе. И лишь когда они сбавили шаг на нижних ступенях, Иллуга наконец узнал. — Командир Иллуга! Первым к камере подскочил Анлейв. Целый и невредимый, со свежей раной над губой, но улыбался так бешено, что зажить ей вряд ли светило. За его спиной маячил Ивар, рядом переминался Роллон, оба ничуть не изменились, у обоих подозрительно блестели глаза. Впрочем, Иллуга поймал себя на том, что вряд ли сам сейчас выглядит лучше. — Вы что здесь делаете? Собственный голос показался сиплым, ноги дрогнули, и Иллуга вцепился в решётку, чтобы не рухнуть где стоял. Он переводил взгляд между знакомыми лицами, сердце ломилось через рёбра так же яростно, как Анлейв накинулся на дверь камеры, а губы молча шевелились, потерянные в том потоке слов, который рвался наружу. — Генерал-майор заглянул в казармы, — усмехнулся Роллон. — Намекнул, где искать и чем подкупать тюремщиков. Дальше Анлейв взял всё в свои руки, ну и… вот мы здесь. Вот мы здесь. Иллуга тяжело прислонился лбом к решётке. Последний подарок ему от Сигурда, последняя возможность оценить, чем он добровольно пожертвовал, доверившись альву. Он смотрел им в глаза, подслеповато щурился от ярких факелов. «Вы не представляете, что со мной творилось». «Пожалуйста, скажите, что вы в порядке». «Я так по вам скучал». — Ну, чего рот разинули? — хмыкнул Анлейв. Его огромная рука с трудом втиснулась между прутьями решётки. — Вот. Не отмычки, конечно, но я принёс курева. Иллуга едва не застонал вслух: на голову ему свалился примятый кисет с сигаретами и коробок спичек, и за одно это Анлейву стоило простить все попойки на службе и все контрабандные бутылки, которые загадочно появлялись в казармах. Анлейв отступил, и только тогда у Иллуги получилось разжиться словами: — Как… как твои ожоги? — Подарочек от вашего альвийского недомерка? — Анлейв рассмеялся и поднял пустые ладони. Чистые и здоровые, как первый снег на вершинах гор. — Зажили на третий день, Эгле больше меня материла, чем лечила. — А где она? — Иллуга невольно поднял глаза к лестнице. Едва ли тюремщики пустили бы сюда целую толпу, сколько выпивки им ни приноси, но Эгле и… — И Бьорн? Как они? Анлейв нахмурился, Роллон переглянулся с Иваром. Радостный блеск в глазах исчез, уступив место тщательно затаённой печали, и Иллуга прочитал в ней ответ раньше, чем услышал. — Эгле уехала в деревню на Эмблу, командир, — сказал Ивар на грани слышимости. — Уж не знаю, в курсе ли вы, какая там сейчас обстановка, но… в общем, многих из Пирамиды отправили, а у неё там родня. Была родня. — А Бьорн сказал, что не придёт, — подхватил Роллон. Голос у него был как на похоронах. — И нам запретил, если уж по-честному. Девушка погибла, он ей предложение делать собирался… Сейчас он совсем никакой. Только злится. Ноги вконец перестали держать, и Иллуга, откинув затылок на дверь, сполз по ней на добрых полметра вниз. Лица исчезли, остались только голоса и отражения факельных огней по тесной камере. Кто-то позвал его, но Иллуга не услышал. — На меня злится, — пусто повторил он. А может, не повторил, а подумал. Насрать. Огонь в груди всколыхнулся, и он схватился пальцами за свитер над самым сердцем. Я предал каждого из них. Эти смерти на моей совести. Если бы я сразу вернул стабилизатор. Если бы отдал правильный приказ. Если бы… Что-то ударило по двери так громко, что спина Иллуги отхватила по инерции. Кажется, Анлейв прописал по ней ногой. — Подъём, чтоб вас упыри рвали! — взревел он басом. Рядом Ивар шикнул умоляюще: — Царицы ради, нас сейчас вышвырнут отсюда!.. — Сам я их вышвырну, — Анлейв ещё раз врезал по двери. — Вставайте, а то до рассвета лупить буду! Иллуга послушно поднялся на негнущихся ногах, где-то рядом захрустел драгоценный кисет с сигаретами. Он мог лишь надеяться, что его белое лицо хотя бы наполовину отражает то огромное чувство вины, которое давило хуже тесной камеры. Анлейв окинул его придирчивым взглядом и кивнул: — Так-то лучше, а то с решёткой мало удовольствия болтать, уж простите. Думаете, небось, что сами виноваты? — Иллуга открыл было рот, но Анлейв рукой на него махнул. — Я вам скажу, что с Бьорном не так. Нас всех должны были к Раскольникову отправить ещё день назад, но Марушкин, скотина сраная, придрался к его шинели. Весь отряд оставил манекены тренировочные таскать, только Эгле отпустил: лекари там позарез нужны, а девчонок изводить ему неинтересно. И теперь нихрена непонятно, когда нам дело нормальное дадут. Так что Бьорн пусть Марушкина кроет, а вздумает на вас что-то вякнуть — я с ним поговорю, как мужик с мужиком. Горе сейчас у всех, а терять от этого голову всё же не дело. Холод из груди никуда не делся, радости не прибавилось, но Анлейв говорил так воодушевлённо, что дрожащую улыбку Иллуга всё же выдавил. — Спасибо, Анлейв. Но… Бьорн имеет полное право. Виноват я один. — У вас вечно вы один виноваты, — фыркнул тот пренебрежительно, — даже если в плену оказались. Иллуга только головой помотал: — Нет, если мои приказы за решёткой ещё что-то значат, то ты помолчишь и выслушаешь меня. Вы все выслушаете. Он перевёл взгляд на Ивара, на Роллона: на тройке лиц было написано одинаково мрачное смирение, исчёрканное плохо скрываемым интересом. И внезапно все их вечера у костров, все их тайные попойки, все потери и сложности, выпавшие на общую долю, показались Иллуге гулом далёкого ветра, который выл среди надгробных плит. Между ними уже было много больше одной тяжёлой двери. Они не изменились ни капли, а Иллуга — да, и очень сильно. Они не знали ни о чём, что он делал всё это время, ещё хуже — не знали, почему он это делал, а хуже всего — не узнают никогда. Потому что больше они товарищами не были. И командиром Иллуга не был. И пришли они не затем, чтобы повидаться перед казнью, а чтобы услышать всю историю из первых рук. Горечь отозвалась на корне языка, и Иллуга проглотил её с заслуженным чувством полной пустоты. Откинулся боком на дверь и низко констатировал теням, танцующим по стене: — Прежде всего, пленником я был недолго. Он рассказал лишь часть. Врать в открытую было слишком тяжело, говорить правду — слишком рискованно. Иллуга сомневался, что огромная пропасть между ними позволит им поверить. Он ведь и сам до конца не верил. Он рассказал, какой договор они с Флинсом заключили, как расстались после сражения у Хийси, как Флинс снова его нашёл. Как Иллуга поддался его словам о том, будто нужно продолжать жить без капли смысла. Как он, вконец разочарованный, уставший, лишённый этого самого смысла, принял единственно верное решение — вернуться и понести наказание, от которого бежал из трусости. Заключением его откровению стал треск огня за решёткой и хмурый голос Анлейва: — Знаете, командир, альв ваш — редкостный засранец. С этим Иллуга даже без вранья спорить бы не стал. Роллон подхватил нерешительно: — Никто из нас не думает, что вы в чём-то виноваты. Мы-то неплохо вас знаем, надо думать, получше, чем беглый преступник. Да и… — Иллуга в его сторону не смотрел, но по теням скользнула слабая улыбка, — да и выбора у вас всё равно не было. Вы пытались вернуть заключённого туда, где ему и место. — Неважно, был у меня выбор или нет. Важно, что люди уже погибли, а из-за моей безалаберности могли жить. Так что не вздумайте меня утешать, — Иллуга отнял голову от решётки, выпрямился. Сказал твёрдо: — Эта казнь будет заслуженной. И та маленькая его часть, которая ещё куталась в фатуйскую бекешу и искала защиты у всей прошедшей жизни, поверила безоговорочно. На одно короткое мгновение, в которое ожила его неумелая полуправда, Иллуга будто вернул себе шеврон, оказался по ту сторону решётки, вгляделся в своё лицо — и обмер от ужаса. Он стоял там, осуждённый, утаивал свою настоящую цель от людей, с которыми сражался и делил паёк много лет, чтобы затем снова пустить всё под откос. И больнее всего было понимать, что Иллуга действительно заслужил. Получится у них или нет — а целая деревня уже исчезла с лица земли. Родные вверенных ему солдат были мертвы. Бьорн, его гордость и достоинство, его ненавидел. Они сражались и заботились о раненых, пока Иллуга гулял по островам, городам и болотам в полной уверенности, что стабилизатор успеют починить, что ещё один день промедления не сделает погоды. А когда погода пришла, то оказалась бурей. Просто Иллуга слишком долго её игнорировал — так долго, что поверил, будто никакой бури нет и вовсе. — Мне жаль, — прошептал он убито. В горле пересохло, губы трескались. — Если бы вы знали, как мне жаль. За решёткой царило молчание. Наконец Роллон кашлянул: — Думаю, знаем, командир. Вообще-то… у нас, кроме сигарет, было ещё кое-что. Он осторожно просунул в камеру мех с водой и ржаную булку с овощами. Иллуга думал было отказаться, даже руки не протянул поначалу, но Анлейв проворчал: — От вашей гордости дрянной себе же хуже делаете. Всегда считал, что на виселицу надо идти с набитым желудком. — Анлейв! Пришлось брать. Пока Иллуга, давясь стыдом и судорогами, глотал воду, к его ногам упал ещё один свёрток. — Письма, — пояснил Ивар с улыбкой, — от вашего старика. Все приходили в Пирамиду, иногда по два на дню, их тут с дюжину наберётся. С того самого момента, как Сигурд нашёл его под развалинами собственного дома, Иллуга ни разу не сумел заплакать. Но сейчас — сейчас глаза предательски щипало, руки дрожали, а сердце под холодной коркой начало биться сильнее. — Спасибо, — шепнул он, — просто… спасибо вам. За всё. — Ерунда это, — отмахнулся Роллон — тоже по лицу не образчик твёрдости духа. — Мы с вами огонь и воду прошли, было бы нечестно хоть что-то для вас не сделать. Голос, который подвёл на последнем слове, оборвался тихим эхом по подземелью. И это эхо в тенях превратилось в молчаливое: «Жаль только, что не можем больше». Наверное, это поставило на их встрече точку. Много о чём Иллуга ещё мог их расспросить — не сильно ли зверствовал Марушкин, не было ли лишних проблем, что о нём говорили, как они себя чувствуют, — но на последнее и без того было ясно, что хреново, а об остальном они не заговорили сами. И Иллуга не набрался смелости спросить. Повисла тишина — неуютная, холодная, пронизанная мрачными мыслями. Но, как хороший командир, Иллуга обязан был её оборвать. — Вам стоит возвращаться, — толкнули губы. — Сомневаюсь, что приговорённым положены свидания и сигареты, как бы и вас не наказали за компанию. — Это вы ещё не видели, как Анлейв метался в Марушкина картофельными очистками, — нервно усмехнулся Роллон, — когда тот сказал, что нам тут сидеть ещё неизвестно сколько… Анлейв гордо расправил плечи: — Меня на губу на три дня отправили. Иллуга удержал невольную улыбку за зубами. С каждым мгновением тюремная дверь между ними становилась всё толще, и он малодушно не хотел ждать, когда места в камере не останется совсем. — Идите, — повторил он. — И… если Бьорн захочет слушать, передайте от меня соболезнования. И Эгле тоже. Всем вам. Они неуверенно покивали, но этим всё и закончилось. Только Ивар тихо уточнил напоследок: — Нам стоит приходить? Когда… «Когда кто-нибудь из караула накинет вам на шею верёвку». Рёбра Иллуги скукожились в запутанные древесные корни, и он покачал головой: — Я больше не солдат, вам ни к чему. Идите, пока огонь не догорел. Один за другим, они неуверенным шагом двинулись прочь от камеры — к лестницам, на свободу, которая и свободой-то не была. Ивар подхватил Анлейва под руку, Роллон распрямил спину, будто плечи не подрагивали на каждом шагу. Царило траурное молчание: никто из них, и Иллуга особенно, не знал, какими словами прощаются навсегда. На службе редко бывал шанс их сказать, а Иллуга, был он для них хорошим командиром или нет, прощаться не научил. И сам не умел. Он долго смотрел вслед исчезающему танцу теней на лестнице. Лишь затем, когда в глаза снова вернулась темнота, а в уши — тишина, на ощупь нашёл на полу спички и чиркнул первой из них. Навряд ли даже подкупленные караульные позволили бы пронести сюда спички, если бы не знали, что они плохие помощники в побеге. Маленький огонёк позволял лишь раскурить сигарету и не сойти с ума — для арестанта вроде него, наверное, уже непозволительная роскошь. А ещё при свете спички можно было читать. Иллуга подхватил связку писем, чувствуя, как подрагивают пальцы: в душе всё ещё мешалось желание крикнуть товарищам, чтобы вернулись и не смели оставлять наедине со страхом, всё ещё остывала острая тоска по тому, чего никогда больше не будет — независимо от того, получится или нет. А сейчас Иллуга собирался себя добить. Вспомнить, ради чего он остался жить. Письма выпали из перевязанного свёртка и разлетелись по кровати. Беспрестанно меняя спички, с жадностью вдыхая долгожданный дым, Иллуга щурил глаза на знакомые неровные строки с пятнами чернил. Обычно старик писал о себе. О Снежнограде, о ноющих коленях, о новой мази для спины, которую «посоветовал мой сосед, у него такая же проблема, поклялся, что за ночь всё прошло». О булочных, которые находил каждую прогулку по городу, иногда о Сигурде, который исправно заглядывал в гости. И на сей раз, даже зная наверняка, что Иллуга осуждён и разыскивается, старик решил себе не изменять. Письма пропахли можжевельником и табаком — слабо, пролежав столько дней где-то в Пирамиде, но чувствовалось до сих пор. Старик исправно отчитывался о каждой мелкой радости своей жизни, и только натренированный глаз заметил бы места, где перо подолгу висело над бумагой, оставляя неряшливый след. Будто там он думал: «А не стоит ли спросить, какого хрена творит мой приёмный сын?» И всё равно не спрашивал. Писал вместо этого: «Знаешь, сынок, а ведь каждое твоё решение мне поначалу казалось сумасбродным». «Знаешь, сынок, голова у тебя работает, ты лучше меня знаешь, как тебе собственную жизнь строить». «Знаешь, сынок, я безмерно тобой горжусь». «Знаешь, сынок, может, это письмо тебя уже не найдёт, но всё равно тебе следует знать, какие вкусные крендели начала печь наша соседка. Попробуй как-нибудь обязательно». А между строк читалось: «Даже если мы оба знаем, что в Снежную тебе больше не вернуться». В забитом доверху коробкé осталось всего две спички, когда Иллуга дочитал последнее письмо. Бешено колотившееся поначалу, сердце успело выровнять свой ритм, и только лёгкие время от времени отчаянно хватали воздух — будто, потерявшись в воспоминаниях, Иллуга забыл, что значит дышать в реальности. Прав был Сигурд, тысячу раз прав, ему стоило написать в ответ, дать знать старику, почему он делал то, что делал. Объяснить хотя бы ему — раз уж себе не в состоянии. Он отложил письма в сторону, но затем, подумав, перевязал снова и сунул в карман тулупа. Задержав кулак на свёртке, шепнул тихо: — Я тоже тебя люблю. Затем выпрямился во весь рост и выдохнул. Он напишет — сразу как всё это закончится. Несколько долгих секунд Иллуга прислушивался к мёртвой тишине снаружи. Никто не спускался, никому не было дела до арестанта, который развлекал себя сигаретами и чувством стыда. Сколько времени прошло с момента, как он ступил в Медовый зал? Ночь уже наступила? А хоть бы и нет. Пора. Иллуга стиснул зубы, живо представив, как сейчас будет больно. Уложил руку на грудь и впился пальцами туда, где в преддверии беды замерло сердце. — Уже можно, — шепнул он. И по венам заструился огонь. Если бы это было метафорой, Иллуга не сложился бы в мгновение пополам и не зашипел сквозь зубы — но огонь действительно был. Тёк по рукам нарочито медленно, собирался в языки на кончиках пальцев, изгибался хлёсткой плетью по всему телу. Лоб окунуло в испарину, ноги заломило, и Иллуга машинально вцепился пальцами в стену, чтобы не грохнуться головой вперёд. Его будто с размаху бросили в котёл с кипящей водой, и пусть это длилось меньше минуты — по ощущениям растянулось в вечность. А когда эта вечность закончилась, пляшущее по камере пламя погасло, и Иллугу за плечи бережно подхватила пара рук. — Для второго раза ты чудесно справился, — похвалило то, что мгновение назад было огнём. Утирая пот со лба и удерживая на горящих губах ругательства, Иллуга с трудом выпрямился. Взгляд Флинса сиял в темноте двумя маяками, которые за своим светом прятали опасные рифы и отмели. — Идём?