Соловьиные крылья

— Никогда… больше… так… не делай. Иллуга ненавидел огненную воду за ощущение жидкого пожара, струящегося по горлу после стопки залпом. А сейчас казалось, что огненную воду вкололи в самое сердце, и теперь по венам вместо крови бежал чистый подожжённый спирт. Он знал, что это пройдёт — как прошло ещё на болотах, когда Флинс объяснил, что собирается вытворить. «Морок утомительно поддерживать так долго, а любой намёк на личные вещи у тебя отберут, так что давай ты пронесёшь меня прямо в своём животе». Ну, или как-то похоже. Но легче от этого не было. Ничего с момента, как Иллуга встал на подъёмник и земля буквально и фигурально ушла из-под ног, не было легче. Флинс, уже разглядывая замок на камере, склонил голову в знак вины: — Приношу извинения, ситуация обязывала. Ты всё равно отлично справился. — Кровь твоя дурацкая не подвела, — привычно огрызнулся Иллуга. И затих. Что-то в том, как Флинс держался… он редко вёл себя тише собственной нормы на один выдох в час. Так было после призрака девочки на Звёздной отмели, после разрушенной деревни Иллуги. После того, как Флинс своими глазами видел что-то, что бросало дров в костёр его бесконечной меланхолии, и тот разгорался усталостью от этого мира ещё на головешку ярче. — Флинс, — позвал Иллуга. Спина в чёрном плаще ничего ему не сказала. — Ты всё слышал, да? Вообще всё. Ответом стала череда лёгких щелчков и потрескивание, будто от миниатюрных молний в воздухе. С лицом страшно занятого оценщика антиквариата Флинс вскрывал замок. — Альвийский, — пробормотал он в притворной задумчивости. — И ведь ничему не учатся… — Ладно, можешь не отвечать, я уже понял. Слышал, значит. Если бы ещё у огня были уши… Иллуга помотал головой и залпом опрокинул в себя остатки воды в мехе. Жар проходил, тело успокаивалось, будто он прожил тяжёлую простуду за две минуты, а беспокойные мысли, напротив, вышли на новый круг. То есть и та часть, которую Иллуга в самом начале запер в фонаре, его слышала. То есть Флинс украл стабилизатор вовсе не потому, что сорочьим глазом нашёл в его каюте самое ценное, а потому что Иллуга собственным же ртом сказал ему об этом. И впору было бы обижаться — правда, непонятно, на него или снова на себя, — но на обиду в голове не осталось места. Всё было занято острой тоской и малодушной надеждой. Ещё пара шагов. Одна лестница вниз, одна вскрытая крипта, одна сдвинутая в сторону крышка гроба — Иллуга понятия не имел, как выглядит могила Соловья, но, что ж, заодно и узнает. И он либо получит подтверждение своей надежде, либо… наверное, проклянёт Флинса до конца своих дней. Дверь щёлкнула снова — громче и однозначнее. Флинс мягко толкнул её и одним текучим шагом ступил наружу. — Я не думал, что тебе захочется говорить со мной о своих товарищах, — признался он наконец. — Это чудесные люди, как я сам убедился, не их вина, что им не рассказали самого главного, — подумал и прибавил: — И не твоя, Иллуга, тоже. Тот вздохнул. Флинс протянул ему руку, и угрюмая камера тяжёлым грузом осталась за спиной. — Но моя вина, что погибли люди. — Тогда уж моя, — грустно улыбнулся Флинс вполоборота. — Это ведь я забрал стабилизатор. И прежде чем мы начнём соревноваться, кто на своём веку повидал больше смертей… должен сказать, что у нас мало времени. Иллуга через силу кивнул. В голом подсчёте он бы вряд ли выиграл, это правда, но Флинс действительно сравнивает свою бесконечную жизнь с той, которую куда легче сломать? Пусть походит по земле, уверенный, что не сегодня-завтра умрёт, — тогда и соревноваться есть смысл. Этого он не сказал. Выдавил неохотно: — Туда. За тюрьмой начинался настоящий лабиринт из переходов и лестниц. Кто рыл эти тоннели под Пирамидой и для чего, Иллугу до этого самого момента почти не заботило, но в голубом огне из ладони Флинса он разглядывал перекрестья железных балок и поневоле понимал, на что это похоже. — Пирамида — всё-таки военный штаб, — сказал он тихо, теряя свой голос в эхе их шагов. — Здесь есть выход в городскую канализацию на случай осады. — А не им ли полагалось пользоваться господину Омесову? — Флинс обвёл рукой узкий коридор. Всё-таки фонарь из него получался удобный. — Место не выглядит совсем заброшенным. — Мне на его счёт куда больше интересно, зачем Пирамиде контрабандное оружие. Неужели денег не хватает? — Сразу видно честного юношу, — кротко усмехнулся Флинс. — Всегда найдутся офицеры, готовые закупить партию за гроши, а разницу в выписанных средствах уложить себе в карман. Этим никто не брезгует, не только Фатуи. — Ну, слава Царице, — проворчал Иллуга, — а я уж было решил, что опять камень в мой огород. — Если позволишь… я давно позабыл, что ты из Фатуи. Сердце кольнуло. Иллуга указал на поворот откровенно наугад, давно заплутав в перекрестье коридоров, и отозвался спустя долгие секунды: — Я, кажется, тоже. Дальше они шли молча. С каждым новым поворотом камень вокруг становился всё темнее и плотнее, с каждым вдохом из лёгких уходила иллюзия жизни, и её заменяли собой пыль и холод. Исчезло эхо от шагов, заглохли звуки; даже еле слышный треск пламени в ладони Флинса — и тот будто присмирел под незаметным давлением пространства. Когда Иллуга поднимал голову в следующий раз, блеск металла окончательно сменился на скальную породу. Никакая огромная дверь с надписью «Крипта» не перегородила им путь, скорее сам воздух подсказывал: пришли. Коридор сузился до размеров койки в бараках для новобранцев, а затем вдруг раскололся трещиной в сплошной стене. И сквозь эту трещину бил робкий голубоватый свет. Иллуга думал было сказать, но Флинс погасил своё пламя сам. Они остались перед входом в рассеянной полутьме, неподвижном воздухе и ожидании чего-то… большего. Флинс стряхнул наваждение первым, сказал негромко: — Я пойду вперёд, — и возражений у Иллуги не нашлось. Миг — и чёрный балахон, слившись с тенями, скользнул в трещину. Иллуга протиснулся следом, ободрал щёку на остром камне, а затем Флинс спокойно подхватил его за руку. Иллуга едва поймал по касательной его обеспокоенный взгляд, а затем наконец обернулся. Всю службу в приграничье ему казалось, что здесь должны быть с почестями захоронены все воины, сражавшиеся против Бездны — не только Соловей. На деле же крипта не поражала размерами: пространство едва ли больше Медового зала подпирала пара изящных арок, низкий купол выглядел так, будто должен был рухнуть ещё сотни лет назад, а стены не обрабатывали вовсе. Даже воздух не казался затхлым и тяжёлым, он пах так же, как в гроте Детей Морозной Луны — сыростью и немного морем. А ещё он искрил куувяки. Почти незаметно, неуловимой рябью по грубым каменным стенам, но тонкие нити бежали по всей крипте и наполняли её тем самым голубоватым свечением, от которого по спине Иллуги пробежали благоговейные мурашки. Зачем возвели это странное место — едва ли сказал бы хоть один ныне живущий солдат. Здесь не было могил, не было статуй. Только за самой последней аркой, собирая на себе отблески куувяки, сверкал серым холодом каменный саркофаг. Флинс смотрел на него, не отрываясь. Казалось, застывшая во времени крипта сковала своим льдом и его, пока губы не открылись на тихом: — Ему бы не понравилось это место. Слишком много ненужной вычурности. Иллуга не ответил ничего. Напомнил себе иголкой: Флинс знал Соловья, знал лично, возможно, даже больше. Ни к чему было трогать того, кто явился на могилу старого товарища, чтобы его ограбить. Он позволил Флинсу пойти вперёд. Теперь, когда воздух крипты давил и на него, надежда спряталась глубоко за рёбра, тоска скукожилась до плотного шарика в груди, а тело затопили собой почтительная тишина и желание лишний раз не показываться из тени. Это ведь всё равно что кладбище. Просто с одним-единственным мертвецом. Героем — из которого героя не вышло. Вблизи саркофаг был куда меньше, чем казался в мистическом голубоватом свете. Простой серый камень, статуя воина на крышке гроба, пустые глазницы и сложенные на груди руки. Невольно задержав дыхание, Иллуга вгляделся в вытесанные черты лица. Тени и грубое долото сделали их острыми, наверняка далёкими от настоящего лица Соловья, но даже теперь, в вечном сне, оно казалось суровым и искажённым шрамами сотен битв. Флинс уложил пальцы на самый угол саркофага — осторожно, почти невесомо, будто от прикосновения его могло тряхнуть током. Что-то в его лице в который раз затолкало язык Иллуги поглубже в глотку, и он отступил в сторону, позволив Флинсу разбираться со своими мыслями самостоятельно. Флинс прикрыл глаза. Шепнул едва слышно: — Прости, что рушу твоё упокоение. Лишь хочу забрать то, что стоило давным-давно. Под альвийской силой в его ладони тяжёлая крышка гроба отъехала в сторону, как перевёрнутая страница старой книги. В воздух поднялось мерцающее облачко пыли, Иллуга ощутил первое нервозное покалывание в кончиках пальцев. Что если они ошиблись? Что если за пятьсот лет Флинс не первый, кто решил вскрыть саркофаг? Что если… Медленно, не выпуская на лицо ни единой эмоции, не отрывая взгляда от клубков темноты внутри, Флинс поманил Иллугу к себе. Тот встал рядом на негнущихся ногах, в безумном водовороте надежды и страха, но затем — затем увидел. Голубое свечение стекалось в саркофаг, к самому сердцу крипты. На вековом слое пыли и смерти от лежавшего здесь человека не осталось ничего — ни скелета, ни узнаваемых костей, лишь прах в отдалённых очертаниях. Время превратило живое имя и тело в каменный пепел, и было в этом что-то… странное, ненормальное — своими глазами видеть, что будет через пятьсот лет с самим Иллугой. Мышцы опутало липкой паутиной неприязни, будто смотреть на эту сторону смерти ему не стоило никогда. Но… Мешаясь с древними останками, как с единым целым, в саркофаге лежал меч. Иллуга представлял его действительно мечом — из холодной стали, заржавевшей за временем, закрученной спиралью, но на деле он был выточен из того же серого камня, что и его могила. И очертаниями больше походил на причудливую ёлочную игрушку, которые мастера-стеклодувы продавали на каждом шагу перед Праздником ледяного очага. Никто из них не протянул ладони, не сказал ни слова. Иллуга смотрел на Спиральный меч, чувствуя, как покалывает подушечки пальцев скрытой в нём энергией, — и больше всего хотел развернуться и уйти. Словно даже взглядом заигрывать с могилой значило стать её следующим гостем. Словно… всё, что Флинс ему говорил, было правдой. Язык, придавленный тяжестью крипты, как надгробной плитой, отказывался говорить это вслух. Так что Иллуга на ощупь нашёл на краю саркофага ладонь Флинса — и накрыл своей. Сжал несильно, сглотнул мысль, которая ударила по нему маленькой молнией. Я тебе верю. Живое тепло будто встряхнуло и Флинса. Над могилой отзвеневшим колоколом прозвучало его тяжёлое: — Я должен был быть здесь. Должен был не допустить его казни. Ни разу ещё Флинс не смотрел смерти в лицо таким тусклым взглядом. Его плечи надломились не просто печалью — неожиданно мощной скорбью, которая пустила через ладонь Иллуги ответную дрожь. — Мы уже пытались тогда. Он, и я, и многие другие, — Флинс помолчал. Его рука под ладонью Иллуги напряглась, вцепившись в саркофаг, как в последнюю доску на поверхности яростного океана. — Он назвал нас Светоносцами. Любил красивые слова, воспитание сказывалось… Сердце беспричинно откликнулось на его голос острой болью. Флинс смотрел на прах, на меч, ради которого они обошли половину приграничья, — но видел что-то совершенно другое. И рассказывал так, будто об Иллуге позабыл, лишь бормотал мысли вслух. — Я, — всё равно попытался Иллуга, — ни разу не слышал о Светоносцах. Флинс невероятным образом нашёл в себе силы ему улыбнуться — вымученно, изломом по губам, потухшими глазами. — Разумеется, не слышал. Снежная позаботилась о том, чтобы от самоуправства на границе не осталось и следа, а главного бунтаря прилюдно казнили. Позволить господину Сильвестру сохранить в истории хотя бы десятую долю его героизма — уже широкий жест. Дрожь по телу превратилась в ледяную волну. Иллуга шепнул едва слышно: — Так вот чем ты занимался в приграничье все те годы. Сражался с Бездной, — от Флинса ему достался бледный кивок. — На стороне Соловья, — снова кивок. — И уснул… Иллуга споткнулся о собственный язык. Голова, которую будто окунули в снег, занималась крошечными огоньками. — На том кладбище были не Фатуи. Светоносцы. Флинс уснул среди тех, с кем сам сражался плечом к плечу. С погасшим костром Соловья им пришёл конец, надежды не осталось, разочарование хватало за горло с такой силой, что проще было лечь в зыбком желании уснуть навсегда, чем пытаться схватить новый воздух. «На самом деле в ту пору не было разницы, Фатуи ты или Светоносец, — читал Иллуга по лицу Флинса. — Важно то, что в твоих руках оружие и ты направляешь его против Дикой Охоты. Но после, когда пыль сражений улеглась…» — Господин Сильвестр захотел для приграничья свободы, — уронил Флинс без эмоций в голосе, — и это его погубило. А следом и нас всех. Его ладонь была ледяной. Собственное дыхание казалось тяжелее камня, окружавшего их со всех сторон. — Почему… не рассказал раньше? Губы Флинса сложились в болезненную, ироничную кривую: — Ты бы стал мне верить? Иллуга смотрел ему в глаза, чувствуя пальцами его скорбь и ловя ушами его смирение. Они стояли в шаге от могилы Соловья, в одной протянутой руке от Спирального меча, в последней растворённой между ними полуправде. И больше Иллуга от неё убегать не стал. Хватит. — Теперь верю. Флинс не стал выдыхать от облегчения, петь ему благодарные дифирамбы и кланяться до земли. Кивнул — и осторожно высвободил ладонь из его хватки. Что-то между ними, прежде натянутое тугой леской, резко порвалось и зазвенело в мёртвой каменной тишине. — Возьми его, — Флинс указал на меч. — Господин Сильвестр рад был бы знать, что у приграничья ещё есть шанс. Иллуга потянулся было — дрожащей рукой, онемевшими мышцами, — но остановился и обмер. Тень Флинса над саркофагом, пусть ему привычно было бродить между могил, казалась неправильной, поломанной. У этой могилы прошлое вцепилось уже в него, и Иллуга не мог просто смотреть, как оно чернильными разводами рисует на его лице новую смерть. — Флинс, — позвал он шёпотом. Поднял руку, но не к мечу, а к его груди. Ну же, ответь. — Посмотри на меня. Тот неохотно перевёл пустой взгляд. Иллуга улыбнулся ему: вот так, хорошо. Ты же был рядом, когда я умирал на собственном кладбище. Теперь моя очередь. Иллуга ухватил его за запястье. Медленно, не встречая сопротивления, пропустил его ладонь под тулупом. И уложил на собственное сердце. — Больше ни одна смерть не будет зря, — сказал твёрдо. — Больше никаких смертей от рук Дикой Охоты — вообще, никогда. Мы это сделаем. Слышишь меня? Ладонь вдруг сама надавила на грудь; Иллуга позволил ему замереть, прислушаться, почувствовать. Неуверенно, как сквозь скорлупу, восковая маска Флинса треснула первой нежностью. И он отметил негромко: — Ты очень на него похож, — на плечи невесомым одеялом легла его призрачная улыбка. — Спасибо, Иллуга. А теперь — возьми. Его рука задержалась на рёберной клетке на одно долгое мгновение — достаточное, чтобы они оба уловили пропущенный удар. Затем Флинс отпустил, а Иллуга, прикрыв глаза, ухватился за рукоять. Спиральный меч показался в свете куувяки — невообразимо древнее чудо, настоящая реликвия, вытесанная из светлого камня. Он был не исполински тяжёлым, как казалось Иллуге, наоборот — в весе идеально сбалансированного копья, которое легло в руку так привычно, будто с ним он сражался всю жизнь. Пальцы закололо спящей в мече энергией, Иллуга прерывисто выдохнул. Они не успели даже взглядом обменяться, даже успокоить благоговейные мурашки по телу. В саркофаге вдруг ожили тени, что-то зашевелилось среди древнего праха, и в момент, когда Иллуга готов был поверить в воскресшего мертвеца… В пепле замерцал сгусток чистого золота. Иллуга отшатнулся рефлекторно, чудом не подняв навстречу меч. Крохотный, сияющий шарик поднялся над вековой пылью, дрогнул усилием — и лишь теперь Иллуга разглядел в нём… птичьи крылья. Улыбка на лице Флинса окрепла уверенностью — чистой, искренней, озарившей наконец его вечно печальное лицо. — Здравствуй, Аэдон, — он поклонился золотой птице, как царю, — а я и не знал, что ты здесь. Пыль осыпалась с крыльев, когда птица нехотя подняла тяжёлую голову. Перья расправились, золотое свечение поднялось наружу неправильно живым отблеском по мёртвой крипте. Птица вяло порхнула вокруг Флинса, будто приветствуя старого знакомого, а затем вдруг спланировала на плечо Иллуге. Да так и осталась сидеть, греясь о тепло человеческого тела и щекоча перьями волосы. Иллуга замер. Его округлённый взгляд Флинс истолковал новой лёгкой улыбкой: — Это соловей, Иллуга. Соловей господина Сильвестра. В подтверждение его слов Аэдон чирикнул на ухо Иллуге тихую, неуверенную трель. Она разнеслась по всей крипте на удивление сильным эхом, и самим воздухом на мгновение стало легче дышать. — Я… тоже рад познакомиться, — ошарашенно пробормотал Иллуга. — Но как… — Полагаю, он уснул, — на лицо Флинса набежала мимолётная тень, — так же, как и я. Птичье сердце слишком мало, чтобы вместить в себя горечь от потери, — он почтительно кивнул Аэдону. — Прими мои соболезнования. Клянусь, мы здесь не для того, чтобы тревожить память нашего общего друга. Аэдон издал печальный звук, который можно было принять за вздох, снялся с плеча Иллуги и неохотно спланировал на крышку саркофага. Теперь, когда его свет исчез, Иллуга действительно видел — мельчайшие крапинки на перьях, тёмный клюв и непомерно умные, почти человеческие бусины глаз. Которые смотрели прямо на него. Флинс негромко усмехнулся: — Люди ему всегда нравились больше альвов. То, что он выбрал тебя, — добрый знак. — Выбрал меня? — Если уж проснулся. Флинс даже не потрудился изобразить удивление: всё съедала собой радостная грусть, окутавшая его здешними тенями. Будто каждый день он навещал гробницы забытых героев, крал из их праха магические реликвии и пробуждал ото сна золотых птиц. Иллуга же, у которого самым выдающимся событием в жизни до этого момента было повышение до командира отряда… По коже лёгким ветром пробежал трепет. Иллуга в нерешительности протянул к Аэдону ладонь, и тот вспорхнул на неё, как зяблик на кормушку. Маленькое птичье сердце билось на руке, от перьев исходил удивительный жар, похожий на пламя Флинса, и вместе с этим… между ними будто проходила чёткая, выдолбленная в скале граница. Голубой огонь Флинса — для мёртвых, золотой свет Аэдона — для живых. Возможно, это и правда добрый знак. В последнее время Иллуге как никогда хотелось быть живым. — Ты… в порядке? — нелепо спросил он. Почему-то мысль о том, что за пределами крипты время не замедляло ход, показалась абсурдной и дикой. — Или хочешь… — Нет, Иллуга, мёртвым место среди мёртвых. Как бы мне ни хотелось этот факт изменить. Флинс задержал взгляд на саркофаге — долгий, пронзительный, неуютный. Затем с лёгкостью вернул крышку на место, и пыль поднялась, чтобы осесть снова. На этот раз, показалось Иллуге, навсегда. — Αντίο, θερῖτον, — Флинс согнулся в поклоне, в тело против воли вернулся липкий холодок. — Для меня было честью сражаться с тобой плечом к плечу. Иллуга сглотнул вязь в горле, осевшую там вместе с мелодией альвийского языка. Ничего не сказал, не вмешался: это была скорбь Флинса, не его. Но, когда Аэдон поднялся с его ладони в воздух и золотым светом очертил над саркофагом печальный круг, Иллуга проводил его отблески по стенам молчаливым: «Обещаю, господин Соловей, я закончу то, что вы начали. Ради вашей жертвы, ради приграничья и… ради него». Это обещание он намеревался сдержать. Они покинули крипту в молчании, в каком люди обычно возвращаются с кладбищ — отдав искру живой энергии в память о мёртвых. Тихая соловьиная трель похоронным маршем откликнулась среди каменных стен, и затем всё снова умолкло. На этот раз, показалось Иллуге, навсегда.

⋆˙⟡ ☾ ◯ ☽ ⟡˙⋆

Тоннели под Пирамидой не способствовали миролюбивой болтовне. Теперь у них было целых два источника света, один страннее другого — голубой огонёк в ладони Флинса и золотое сияние крыльев Аэдона. Иллуга долго косился на него периферийным зрением, подслеповато щурясь от яркости, но так и не сумел воспринять как должное соловья, пятьсот лет спавшего в могиле своего хозяина. В Аэдоне чувствовалась энергия куувяки, давать ему мирно чистить перья на собственном плече было всё равно что… найти в древнем храме какую-нибудь царскую корону и тут же нацепить её себе на голову. Иллуга опустил взгляд на Спиральный меч в своей ладони. Да, тебя это тоже касается. Флинс на этот раз брёл впереди — беззвучная тень с идеальной осанкой, застывшая в собственных мыслях. Они поворачивали, кажется, откровенно наугад, шаг чеканился быстрее прежнего, и в иной раз Иллуга только горячо разделял бы желание Флинса убраться от жуткой крипты подальше. В иной, но не в этот. Слишком много Флинс для него сделал, чтобы бросать наедине со скорбью. Слишком… слишком глубоко Иллуга позволил ему забраться в свою голову и сердце. Особенно — в сердце. — Флинс, — позвал он тихо. Голос размножился среди одинаковых лабиринтов, тень не обернулась. — Кирилл. Пробовать на губах его имя было странно; Иллуга почти забыл, что оно и вовсе есть. Но подействовало лучше: Флинс замедлил шаг, склонил голову, и Иллуга в зыбкой надежде на прогресс улыбнулся ему. Отблеск этой улыбки затерялся в глазах-колодцах, Флинс обронил: — Прошу прощения. Я нечасто позволяю слабостям взять над собой верх. Иллуга досадливо прикусил щёку: лучше бы почаще, так я хотя бы помню, что имею дело с относительно живым существом. Но вслух сказал только: — Всё нормально. Нет, нихрена не нормально, но… — Я в порядке, Иллуга, — мягко заверил Флинс. — Пусть альвы и живут дольше людей, это всего лишь значит, что у нас за спиной копится больше призраков, которых стоит поминать. Язык споткнулся о зубы, эхо голоса заплясало по стенам. «А ведь, — мелькнуло в голове быстрое, — каково ему приходилось первое время после сна? Приграничье, каким он его знал, теперь совершенно другое. Уклад изменился. Все родные и близкие мертвы, Соловей мёртв, Светоносцы исчезли. Ему должно было быть…» Мысли смешались, не найдя нужное слово. Паршиво, одиноко, возможно, страшно? Или всё это вместе, помноженное на десять? В одно мгновение Иллугу пробила острая жалость. И он пробормотал неуклюжее: — Прими мои соболезнования. Если… если нужно. — Благодарю, — кивнул Флинс отрешённо. Помолчал, но затем, словно сдавшись под натиском громких мыслей, покачал головой: — Я безмерно дорожил господином Сильвестром и его идеалами. И не пытался сделать комплимент, когда говорил, что вы с ним похожи. На земле очень мало людей, готовых действительно сражаться за собственные, никем не навязанные мечты, и я всегда скорблю, когда они уходят. «Особенно когда уходят, не увидев, как мечта осуществилась», — продолжил Иллуга мысленно. Если уйдёт он сам, а приграничье так и останется под хлипкой защитой барьера, сдерживающего Бездну, — будет ли Флинс скорбеть так же? Или пожмёт плечами, разочаруется снова и вернётся спать на своё кладбище? — Расскажешь мне ещё? — попросил Иллуга, слыша себя будто со стороны. — Про Светоносцев. Флинс наградил его изучающим взглядом: — Не думал, что тебе будет интересно. — Это часть твоей жизни, а они… кажется, были достойными людьми. Конечно, мне интересно. Голубой огонёк в чужой ладони откликнулся странным танцем, как усмешкой. В лице Флинса ничего не изменилось; лишь глаза на нём прорезались ещё глубже, очерченные языками пламени. — Господин Сильвестр собрал под своим крылом всех, кто хотел сражаться за свободу приграничья. Когда я прибыл в эти земли в первые годы после катастрофы… не хочу умалять вклад Фатуи в их оборону, и всё же Анастасии было не до них, воины Соловья сдерживали здешнюю Бездну своими силами. Их главный штаб, к слову, был прямо здесь, — Флинс с тихим «хм» повёл ладонью по коридору, — ещё до того, как в приграничье явились Фатуи. Катастрофа миновала, лишь благодаря господину Сильвестру и госпоже Айле не стерев этот край с лица земли, но натиск почти не ослаб. Светоносцы справлялись тем, что есть. Большинство из них не были солдатами, не проходили подготовку, не держали в руках оружия — пока не пришлось. Им нужна была помощь. — И тогда появился ты. — Не стоит считать меня каким-то великим воином, Иллуга, — усмехнулся Флинс. — Я был таким же беженцем, одним из многих. Но судьба свела меня с господином Сильвестром в ту пору, когда Светоносцы терпели поражение за поражением. Бездна просачивалась сквозь защиту госпожи Айлы, людей отчаянно не хватало. Не стану кривить душой и утверждать, что я благородно бросился им на помощь, позабыв о собственных интересах, — огонёк в его ладони мрачно закачался, — но со временем я проникся тем пламенем, что горело в душе господина Сильвестра. Это был удивительный человек, способный вести за собой сотни. Размеренный голос ослаб и затих, придавленный картинами далёкого прошлого. Иллуга не ждал продолжения — потому что вполне представлял, что было дальше, — но Флинс очнулся. — Именно от него я узнал, что есть способ уничтожить Бездну окончательно, но в тот, первый раз что-то им помешало. И тогда он решил заручиться поддержкой Снежной. — Он отправился к Царице? Сам? Флинс помолчал. Его скорбно застывший взгляд было больно выносить. — Я составил ему компанию. На ту пору в моей биографии ещё не было строк о государственных преступлениях, — по груди врезал унылый смешок. — Господин Сильвестр мыслил утопией. Он посчитал, что успехов Светоносцев в уничтожении Бездны достаточно, чтобы запросить для приграничья некое подобие автономии. Хотел для этих земель мира и свободы. Собственный кивок показался Иллуге гвоздём в крышку гроба. — А на деле его казнили. — На деле его казнили, — шёпотом откликнулся Флинс. И снова тишина — хуже холодных слёз, звонкой скорби и протяжного воя. — Я покинул Снежную уже с клеймом преступника, Фатуи занялись роспуском Светоносцев, в автономии приграничью было отказано, и на смену мягкой руке Соловья пришла ледяная хватка Царицы. Так закончилась история, которая даже не сумела начаться. Аэдон подтвердил его слова короткой трелью, ударившей по спине Флинса похоронным колоколом. На миг его осанка сгорбилась и сжалась, будто вес этой истории придавил к земле, и сам он показался даже не призраком — оболочкой, которая восстала из могилы с единственной целью к существованию. Иллуга молчал. Дело ведь было не в том, что Флинсу «нравятся эти края», не в том, что «возможно, нравитесь вы». Это было мечтой его старого друга, которая спустя пятьсот лет получила зыбкий шанс всё-таки подняться из праха. Из тоннелей под тюрьмой они наконец добрели до старой канализации, и здесь Иллуга сумел хотя бы определиться с направлением. Эти повороты он знал куда лучше: Марушкин в дурном настроении имел привычку отправлять первых попавшихся юнцов чистить трубы, и они проводили часы, петляя в подтопленных коридорах. Отсюда можно было попасть хоть на городскую площадь, хоть на восточную пристань, где они должны были высадиться ещё два дня назад. Туда Иллуга и повёл. Только когда путь им преградила знакомая тяжёлая дверь, только когда из-за неё почудился запах морского ветра и только когда Флинс присел перед замком — тогда Иллуга осмелел достаточно, чтобы спросить: — А у Соловья было название? Если он пытался добиться для приграничья автономии, наверное, должен был дать и имя? — Он дал, — улыбнулся Флинс краешком губ. — Нод-Край. Иллуга слабо и бледно подхватил его улыбку. Хорошее название. Может, когда-нибудь оно пригодится. Сказать об этом вслух уже не вышло: щёлкнул замок, и дверь, распахнувшись, открыла перед ними лестницу к восточной пристани. Пока что слишком нерешительно, но над Пирамидой занимался рассвет. Небо расчертило полосами утренних сумерек, морской туман вдалеке золотился первыми солнечными лучами. Иллуга нахмурился, перехватывая меч: пристань была пуста, но совсем скоро солдаты выйдут в патруль, а кто-нибудь явится к нему в камеру. — Времени почти не осталось, — встревоженно отметил Иллуга. — Что дальше? Глубокий вдох напитал его солёным воздухом, пропитанным копотью Пирамиды. События пятисотлетней давности бледнели и растворялись перед глазами, но Иллуга знал, что из головы они больше не выветрятся. Просто сейчас… сейчас им стоило заняться той историей, которая наступала им на пятки. Он обернулся на Флинса. Тот смотрел в полоску воды, выглядел нарочито расслабленным, и лишь сомкнувшаяся на огоньке ладонь выдавала первые признаки напряжения. Что ж, приятно знать, что и ему это будничное «уничтожить источник Бездны в приграничье» не кажется развлечением после завтрака. — Меч должен пропитаться куувяки, прежде чем сумеет поразить Дикую Охоту, — сказал Флинс наконец. — И, боюсь, ваш барьер ему только помешает. Нельзя ударить в сердце, защищённое стеной. Иллуга не знал, что там с сердцем у Дикой Охоты, но его собственное только что укатилось в ноги. — То есть барьер придётся снять? — Флинс угрюмо кивнул. — Но… Бездна тут же вырвется наружу. Люди у Эмблы погибнут! — Бездну оставь мне. Я сражался с ней годами, сумею сдержать ещё ненадолго. — Но… — Аэдон выбрал тебя, Иллуга, — твёрдо отрезал Флинс. — Птица господина Сильвестра, которая оставила вековой сон у его тела… полагаю, он считает, что ты справишься. Аэдон чирикнул Иллуге в ухо — не то соглашаясь, не то пытаясь на своём языке внести в обсуждение самоубийства свою лепту. В глазах Флинса прорезался воинственный огонёк, и больше он не походил на печального призрака, или надгробную статую, или тысячи других сравнений, которыми Иллуга успел обозвать его в своей голове. Он походил на того, кто будет сражаться. Если придётся — до конца. «Это не моя мечта, — голубой огонёк из глубины глаз Флинса будто танцевал по венам, — я всего лишь передаю эстафету. А сделать это должен ты». Разрушив по дороге то единственное, что защищало приграничье столетиями. И что… вероятно, и так скоро разрушится самостоятельно. Иллуга опустил глаза на меч. Пропитать куувяки. Снять барьер. Поразить источник. Каменная спираль раздвоилась и заплясала перед взглядом, Иллуга плотно зажмурился, возвращая в мышцы твёрдость. «Стабилизатор доставят к барьеру завтра. Починить его к сроку инженеры не успели, так что нам всем остаётся лишь молиться, чтобы его энергии хватило». — Его не хватит, — шепнул Иллуга губами. — Что? — Стабилизатора, — он задрал подбородок, вперился взглядом Флинсу в лицо. — Ты сам слышал, что сказал генерал-майор, ты должен был. Сегодня его вернут на Эмблу. Без оболочки, только чистая куувяки… барьер не выдержит. Я почти уверен. Флинс склонил голову к плечу, задумавшись. — Энергии барьера, насколько я понимаю его составляющие, хватит для Спирального меча. — И тогда останется только пробиться внутрь. Если стабилизатор действительно не выдержит. Они переглянулись. Флинс обеспокоенно свёл брови: — Инженеры Фатуи должны были учесть такой риск. — Наверняка учли. У них нет другого выхода, барьер трещит по швам. Попытаться… — Иллуга набрал в грудь воздуха, — или умереть. Вода толкалась в пристань, баюкая на себе чьи-то забытые лодки. Вдалеке послышался протяжный гудок корабля; должно быть, на таком Сигурд доставил стабилизатор в Пирамиду, прекрасно понимая, что от него, сломанного, не будет пользы. Прекрасно понимая, чья это вина. Быть там, чтобы уничтожить спрятанное за барьером, — прямая обязанность Иллуги. Не потому что у него тоже были какие-то мечты или у Флинса выходили чудные мотивационные речи, а просто чтобы… что-то в своей ошибочной жизни исправить. Флинс наблюдал за переменами в его лице с крепнущей решимостью по губам. Заметил мягко: — Пожалуй, тогда попытаться стоит и нам. — Или умереть, — подхватил Иллуга. — Флинс, к Эмбле сейчас стянута половина наших… половина сил Фатуи. Нам не раскатят к Дикой Охоте парадный ковёр. — Если это единственное, что тебя тревожит… — Нет, остальное вопросов вообще не вызывает, — огрызнулся Иллуга. — Прости. Я говорю, что… легко не будет. Флинс пресно кивнул. Подкатывающей к горлу тошнотой Иллуга подумал: вряд ли у него вообще бывали иллюзии, что в этой жизни что-то достаётся легко. Затем он отвернулся от пристани. Корабль им не пригодится, а с каждым новым лучом солнца утекала следующая минута. — До Эмблы галопом на хорошей лошади всего пара часов, — сказал Иллуга сухо. Грудная клетка вывернулась наружу, но на боль он почти не обратил внимания. — Конюшни охраняются, но с тюрьмой никакого сравнения. Ездишь верхом? — Как на собственных ногах, — скромно улыбнулся Флинс. — Тогда вперёд. Для того чтобы добраться до конюшен, не было нужды с боем рваться в Пирамиду: никто не стал бы перевозить лошадей на подъёмнике. В приграничье от них было мало толку, разве что Лемпо патрулировать удобнее и от штаба добираться на север. Сейчас — именно то, что нужно, чтобы догнать стабилизатор. Срываясь на волнительный бег, Иллуга провёл Флинса от пристани по периметру скалы к конюшням, разбитым в стороне от постов. Силуэт Пирамиды отбрасывал на денники длинные холодные тени, и в смену караула они вдвоём пронеслись вдоль стены незамеченным ветром. Только золотой росчерк перьев Аэдона разорвал рассветную неподвижность. У ангарных дверей сонно клевала носом двойка ночных дозорных, но Иллуга не успел даже поправить хват на мече: вспыхнувшим пламенем, как молнией, Флинс метнулся им за спины. Дозорные осели по дверям на землю, Флинс поправил перчатки. Лицо его при этом было невообразимо виноватым — по его меркам, конечно. — Ты… — начал было Иллуга, сбив дыхание. Осёкся, мотнул головой. — Неважно. — Я всё ещё стараюсь никого не ранить, — извинительно отчитался Флинс. С горячей кровью по телу, не задерживаясь ни на одной мысли дольше секунды, Иллуга скользнул в конюшни. Если бы остановился хоть на мгновение — поймал бы себя на диком «кажется, я совершаю новое преступление» и споткнулся на месте. Нет, хватит. Думать у него было предостаточно времени раньше, а теперь счёт шёл на часы. В нос ударил запах мускуса, луговых трав и влажной земли; Иллуга выпрямился в проходе, нервно вслушиваясь, но пока никто не думал бежать за ними с криками и залпами из орудий. Слышалось только дружное сопение лошадей и тихий хруст сена. Для их с Флинсом положения картина почти… умиротворяющая. — Бери любую, какая не укусит, — бросил Иллуга Флинсу. Тот ответил ироничным смешком. — А дальше — галопом через постовые ворота. Если будут стрелять… Протянутая к деннику рука дрогнула, и слишком живо встала перед глазами картина, которую раньше получалось гнать из головы: Флинс, пронзённый стрелой в горло, с удивлённым взглядом, с дорожкой крови по кадыку, теряет равновесие и валится с лошади. Флинс в тяжёлых железных наручниках, смиренно склонивший голову на той самой плахе, которая пятьсот лет назад оборвала жизнь Соловья. Флинс на полыхающей земле, окружённый упырями, с дьявольским пламенем по одежде. Флинс, который… мог не… — Иллуга. На его плечо легла знакомо тёплая рука. Иллуга обернулся, едва не столкнувшись лбом с грудью Флинса, но успев поймать его взгляд. Он ждал, что даже перед предстоящей им мясорубкой на этом лице будет разливаться сверхъестественное спокойствие. На деле же… одно мгновение глаза в глаза, и Иллуга понял, что альвийскую выдержку он переоценил и Флинса всё-таки знает не так хорошо, как думал. Потому что готов был поклясться, что смотрели они друг на друга с одной растерянностью на двоих. Будто — хорошо, и что дальше? Иллуга открыл рот, и их голоса зазвучали вразнобой: — Пообещай мне, что не умрёшь. — Пообещай мне, что не полезешь на рожон. Флинс искоса улыбнулся, уголки его губ осветили лицо лучше самого яркого костра. Ладонь, которой целую вечность назад стоило бы исчезнуть с плеча Иллуги, дрогнула, сместилась выше, к шее — и кончики пальцев, упрятанных в перчатки, обожгли голую кожу на шраме. Кажется, Флинс собирался сказать что-то ещё — но одно это прикосновение, слишком осторожное, чтобы быть случайным, оборвало Иллуге последний нерв. Так, наверное, спадала полупрозрачная вуаль, позволяя наконец взглянуть на кусочек мира за собой. Красивый был мир. Удивительно, что Иллуга гнал его от себя так долго. — На случай, если обещание не получится сдержать… — шепнул он сбитым дыханием. А затем приподнялся на носках, скользнул ладонью по груди Флинса и, сжав в кулак ощущение бьющегося там сердца, прикоснулся своими губами к его. Не было вспыхнувшего в груди фейерверка, не было земли, уходящей из-под ног, не было головокружения и лишних нервных мыслей. Флинс даже не подался навстречу — так и остался холодным столбом с холодными губами, будто не зная, что с ними делать. Зато в голове наконец щёлкнуло, и десятки вопросов, которым Иллуга не находил ответов, получили одно-единственное объяснение. Почему он отпустил, почему пошёл следом, почему поверил, почему боялся — вот почему. Потому что целовать Флинса было равносильно танцу со смертью, а раз с ней Иллуга заигрывал всю осознанную жизнь, то было закономерно полюбить её физическое воплощение. И в этот ответ, в отличие от всех предыдущих в долгом путешествии по приграничью, вышло поверить легче лёгкого. Его глупый порыв продлился не дольше мгновения — затем Иллуга отстранился, медленно осознавая, что теперь придётся заглянуть Флинсу в глаза и полноценно принять, что он только что натворил. Иллуга разжал хватку на груди, отвёл ладонь, поднял голову. Смерть смотрела на него с болью в улыбке, которую он только что целовал. Печальный шёпот пустил мурашки по лицу: — Опрометчивое решение, Иллуга. Вспомнив о силе тяготения, кровь в его теле устремилась к пяткам. Оглушённый, как ударом по голове, Иллуга всё равно заметил — и как ладонь исчезла с плеча, и как Флинс стал на один крохотный шаг дальше. Взгляд бросал на его лицо тень странного отчуждения, будто Флинс лишь сейчас вспомнил, что стал позволять себе слишком много человеческих эмоций. И вместо всего оскорблённого, гордого и злого, что Иллуга мог выпустить наружу, он выбрал бестолковое: — С чего бы? Он… наверное, и себе бы собственный порыв не объяснил. Просто это нужно было сделать — сказать, подумать, принять — давным-давно. Каждый взгляд, каждый смешок, каждый жест и поступок Флинса ради него — всё кричало, что Иллуга будто бы занял в его жизни после пробуждения не самое последнее место. Единственное. А сейчас Флинс смотрел на него с такой разрывающей сердце тоской, будто Иллуга за секунду до поцелуя превратился в мертвеца. Что на этот раз он сделал не так? — Я не… — Флинс некрасиво запнулся, ладонь дёрнулась кверху, будто он хотел коснуться своих губ и в последний момент передумал. — Пожалуйста, Иллуга, не нужно. Я не готов проживать это ещё раз. — Какого хрена значит «ещё раз»? Флинс задержал на нём взгляд — на мгновение дольше нужного, но достаточно, чтобы Иллуга и сам получил ответ на свой вопрос. А затем Флинс отвернулся, и ощущалось это как пригоршня снега за шиворот. Как подножка, которую Иллуга подставил себе сам. Ну, да. Конечно. — У нас мало времени, — глуховато напомнила спина Флинса. Снова сдержанный, снова закованный в броню своих дворянских манер — будто это сводило на нет всю ту сердечность и бережность, которые Иллуга уже успел от него получить. «У нас мало времени». А у тебя, Иллуга, и того меньше, потому что вот незадача — ты смертен, а я устал хоронить близких людей. — Флинс, — позвал Иллуга, сам удивляясь мертвенному спокойствию в голосе. И, когда тот осторожно скосил взгляд, выпрямился. — Я не собираюсь умирать. При тебе — ни за что. — Рад слышать, — улыбнулся Флинс, а по его тону танцевал призрак «юного господина», к которому им такими темпами грозило вернуться. В последний миг его взгляд чуть смягчился, плечи устало осели вниз, теряя в безупречной осанке, и он прибавил виновато: — Но всё же… живым место среди живых. А я от этого понятия крайне далёк. Выцветший взгляд, сотнями лет провожавший своих призраков в последний путь, исчез в отвороте головы. Иллуга дал себе ровно две долгих секунды — непозволительная роскошь, в которой он заново ощутил холод губ Флинса на своих и его сердце под ладонью, обличительно пропустившее удар. «Я не он, Флинс», — хотел было сказать Иллуга. Но так и не сказал. Тихим взмахом крыльев Аэдон опустился ему на плечо, и Иллуга трясущимися руками поддел задвижку на первом попавшемся деннике. Дураком он себя не чувствовал, вот неудачником — более чем, но в одном Флинс был пугающе прав. Времени мало. С тем, что ему, кажется, только что разбили сердце, Иллуга сможет разобраться и позже. Если от этого самого сердца хоть что-то останется.