Соловьиные крылья

Лошади вырвались в рассветный холод оглушительным галопом. Позже, когда Иллуга получил возможность внятно думать, он вспомнил этот момент и решил со слабым смешком: должно быть, их появление наделало на посту немало шума. Лёгкий туман над Пирамидой, смена уставшего ночного караула на зевающий утренний, Марушкин, полностью уверенный, что Иллуга в камере считает часы до суда и казни. А затем — грохот копыт по тропе, мечущий пыль во все стороны, и Иллуга, который вместо положенного ареста пронёсся мимо дозорных башен в компании того самого беглого альва. Кадр был бы в самый раз для какого-нибудь фонтейнского фильма. Но представить всё это как прошедший день ему только предстояло. А там, верхом на украденной лошади, с украденным же копьём — третьим? четвёртым по счёту? — он думал лишь о том, чтобы поскорее добраться до Эмблы. И ещё немного о том, что целовал Флинса всё-таки зря. Сквозь кипящую в ушах кровь Иллуга разобрал могучий вой сигнального рога с постовой вышки, но настиг он их слишком поздно. Быстроногие почтовые лошади пронеслись мимо, и Иллуга сумел лишь вздрогнуть от того, как в опасной близости от шеи просвистела чья-то резво пущенная стрела. Он пригнулся на рефлексе, крикнул Флинсу: — Осторожно! Дробь копыт сравняла ритм и зазвучала в унисон. Флинс выпрямился в седле, невозмутимо повёл плечами — и его ладонь вдруг взметнулась ярким росчерком голубого огня. Хлыстом-молнией тот пронёсся где-то над головой Иллуги, послышался тихий треск, ноздрей коснулся запах палёного дерева. Флинс тряхнул ладонью, как муху прогонял. И на ошарашенный взгляд Иллуги посчитал нужным лишь бросить: — Эта могла тебя убить. Бешеным галопом лошади влетели в туман, скрывая их от взглядов с дозорных вышек. Иллуга выпрямился с опаской, но парой стрел, пущенных откровенно наугад, дело и закончилось. — Спасибо, — толкнул он слабеющим горлом. Снова избежал смерти и даже этого не понял. — Пусть это будет последний раз, когда в меня стреляют. Флинс с ломкой скорбью по губам покачал головой. Оптимизма за ним никогда не замечалось — по крайней мере, не того, который можно перепутать с вежливостью, — так что и сейчас Иллуга не удивился его хладнокровному: — В этом я сомневаюсь. Лучше бы уповать, что последний раз, когда едва не попали. За такие прогнозы Иллуга благодарить уже не стал. Он осел глубже в седло и сжал повод, сбавляя галоп, чтобы перевести дух. Едва ли за ними пошлют погоню, а если и пошлют, то не сейчас и даже не сегодня. Пирамиде было не до того — по крайней мере, Иллуга на это очень надеялся. Только сердце, всё ещё хранящее в укромной камере лица товарищей сквозь тюремную решётку, кольнуло острым стыдом: он явился сдаться, чтобы тут же сбежать, и уж теперь они имели полное право считать его последней сволочью. Если однажды Иллуга сможет объяснить, ради чего всё это делал… если у них правда получится… Он распрямил плечи и втянул щёку под зубы с такой силой, что от боли полетели искры из глаз. Нет. Привилегии мучить себя всякими «если» больше не осталось, и либо они справятся, либо приграничье умрёт — а это ставка повыше, чем жизнь одного беглого солдата. Аэдон, спрятанный за пазухой под защитой тулупа, выбрался наружу и вспорхнул в воздух. Глядя на его бреющий полёт над их головами, Иллуга не смог не выдавить улыбку: почему-то вид золотистого соловья приносил ему спокойствие. Как фонарь, с которыми Фатуи раньше защищали приграничье от Бездны; теперь-то Иллуга понимал, от кого они переняли манеру использовать свет как оружие. Должно быть, и Светоносцев господина Соловья однажды вдохновил блеск крыльев Аэдона. Его трель, разнёсшаяся по тропе, окончательно укрепила подпорками надежду Иллуги на хороший исход. Если уж птица способна восстать из могилы за новым шансом, то ему, Иллуге, стоит брать с неё пример. С Флинсом они так и не заговорили. Обсуждать предстоящее казалось бессмысленным сотрясанием воздуха, а произошедшее… время от времени Иллуга снова воскрешал в памяти прикосновение к холодным губам, всё тело содрогалось от того, каким неуютным теперь казался этот самовольный поцелуй, и вместо осознанных мыслей тело затапливало стыдом и руганью. «Идиот ты, Иллуга, — говорил он себе, — и кретин последний. Он любил Соловья, а не тебя. Ему не нужен ещё один мёртвый защитник приграничья, который взял на себя слишком много и оказался смертным». И с этим даже казалось возможным жить дальше. Только чем тогда сжимало грудную клетку, когда Иллуга представлял себе совсем другой поцелуй — живой, тёплый, с полной отдачей и верой, что Флинсу он действительно нужен? И — что, наверное, важнее — с чего он вообще решил, будто интересует Флинса… вот так? Альвы ведь не люди. И мыслят не людскими категориями. По существу, Иллуга даже не догадывался, что для них значат приземлённые человеческие понятия — вроде смерти, времени и любви. Смертью Флинс дышал каждый день, время для него размылось, значит, и любовь должна принимать какую-то другую форму? Иллуга осторожно скосил взгляд. Флинс не обманул: держался в седле как достойный офицер, уверенный, статный, готовый чуть ли не армиями командовать со своим невозмутимым профилем. Лошадей в Снежной выводили бесстрашных, чтобы не взбрыкивали на присутствие смерти, и вороная кобыла под Флинсом лишь беспокойно раздувала на него ноздри. Обводя глазами линию его лба и горбинку носа, борясь с желанием повернуться полноценно, Иллуга сказал себе: ладно, пусть так. Раз ты заранее решил, что я умру, можешь оплакивать меня сколько влезет. Я докажу, что рановато ты спешишь меня хоронить. И что я не ошибся, когда впустил тебя так глубоко под рёбра. Флинс на его яростный внутренний монолог ничего не ответил. Но в воображении Иллуга, цепляющийся за быстрые мысли-картинки, как за последнюю панацею для здравого ума, очень живо мог представить себе, как откликается болью его слабая улыбка. Они резвым галопом промчались по краю болота, едва касаясь влажного тумана. Свернули по узкой скалистой тропе, петляющей от болот к равнине, и устремились к запаху морского ветра, отравленного дымом пожаров. Тонкие нити огня, повисшие в воздухе осязаемыми клочками, заставили Иллугу наконец собраться. Мимо то и дело мелькали следы сражений с Бездной — пепелища разбитых лагерей, брошенное оружие, засохшая кровь на листьях кустарников и стволах деревьев. Тело пробило крупной дрожью, и Иллуга натянул поводья, замедляясь с галопа до резвой рыси. — Здесь уже опасно, — сказал он, стоило Флинсу подстроиться под его шаг. — Дикая Охота прорвалась слишком далеко. Где-то там, на западе, гарь застелила небо бесконечной серой пеленой, пряча за собой солнечный свет. Даже Аэдон, которому больше по вкусу было лететь самому, уселся Иллуге на рукав и дёрнул клювом меховую оторочку. Иллуга с сожалением кивнул ему: «Да, мне тоже не нравится». — Мы можем наткнуться на солдат? — вежливо поинтересовался Флинс. — В любой момент. Иллуга сощурил глаза. К Эмбле было не подобраться по мелководью: отвесные скалы обрушивались в воду без намёка на берег, и он готов был поклясться, что все подходы к барьеру сейчас охраняются куда надёжнее его камеры в глубине Пирамиды. Скоро скалы расступятся, и начнётся равнина с Эмблскими столбами. С тем, что от них осталось. — Я полагаю, ты осведомлён лучше моего, — кашлянул Флинс, — но всё же сочту своим долгом напомнить. Это не твоя вина, Иллуга. Не определившись с ответом, Иллуга мотнул головой. В одну секунду он соглашался, что не его, а в другую перед глазами становились силуэты Эгле и Бьорна, разочарование в лице Сигурда, строчки из писем старика. Собственный дом, уничтоженный пламенем Дикой Охоты, — на Иллуге он оставил особый шрам, сединой облизавший волосы и громкими криками вырывавший из сна первые годы. Сколько таких домов у Эмблы сейчас коптили небо, потому что Иллуга не справился со своей единственной задачей? Он увёл колено вбок, поворачивая лошадь по тропе. Под её копытами проплыла чья-то порванная бекеша, и пятна крови на ней показались Иллуге дурным предзнаменованием. — Едем, — бросил он наконец. — И если придётся ввязаться в бой раньше времени… прошу тебя, без убийств. — Они мне всё так же не по душе. Разумеется, без убийств. Осторожной рысью лошади миновали скалистый перешеек. Длинная каменная коса, затопленная приливами, природный мост между болотами и Эмблой, испещрённый дозорными башнями и палатками снабжения, — Иллуга ждал, что здесь их уже будет подстерегать первая линия обороны, а на деле… пустота и тишина. Лишь цокот копыт по камню и завывания ветра на вершинах покинутых башен. — Никого не осталось, — шепнул Иллуга потерянно. — Бездна сожрала всё. Задрав голову, Флинс разглядывал острые скалы. Даже у него, будто привыкшего к торжеству смерти, вид был абсолютно прибитый: поникшие плечи, нахмуренные брови, погасший огонёк в глазах. — Потерять такую удачную позицию… — он не стал продолжать, а Иллуга — отвечать. И без того было ясно, что с каждым перебором копыт будет становиться только хуже. К запаху огня примешивались ниточки пороха, тяжёлое удушье металла и несмываемый, будто въевшийся в сами камни аромат пролитой крови. Рассвет давно миновал, но солнце за угрожающей пеленой над Эмблой так и не показалось — будто даже оно было напугано обстановкой. И, когда впереди выросла ближайшая к барьеру деревня, Иллуга понял, что он ничуть не лучше солнца. Он бы тоже испугался. Дома здесь выглядели совсем не так, как в его собственном поселении. К равнине за перешейком в приливы часто поднималась вода, и всю деревню будто с огромной силой хлопнули по крышам так, что фундамент просел в чёрный ил, а бревенчатые стены треснули и накренились. Обугленные пятна на них казались не работой Дикой Охоты, а случайными чернильными кляксами, которые разбросал по всем домам безумный художник. Пепел мерно колыхался на мелководье, рыболовные сети гнили на ветру, как пораженческие флаги, тропинки были усыпаны мелочью, которую люди почему-то пытались утащить с собой перед смертью — разбитые фарфоровые блюда, мешки с одеждой, чья-то чёрная от грязи кукла… Иллуга отвернул голову, вспыхнувшую острой болью. В колодце в чьём-то брошенном дворе, который они проезжали, до бортов плескалась чёрная вода; и всё ещё — ни единой живой души. Мёртвое, затопленное место, которое не сумели удержать. Где-то здесь погибла девушка Бьорна. Где-то здесь Эгле бродила по руинам, высматривая свой дом и оплакивая родителей, от которых вряд ли остались даже тела. Где-то здесь Иллуга должен был быть, чтобы если не предотвратить, то хотя бы помочь. — Если Фатуи отступили ещё дальше к барьеру, значит, удержать эту деревню было невозможно, — вдруг заметил Флинс. Его мягкий баритон прокрался в звенящую голову очередным «это не твоя вина», и на сей раз Иллуга даже нашёл в себе цельную мысль. — У Раскольникова в распоряжении лучшие солдаты приграничья. Какой же здесь должна быть Бездна, чтобы они несли такие потери? — Невероятно прожорливой, я полагаю. И многочисленной. Как и любая тварь вблизи от источника своей силы. Флинс скривил губы, и Иллуга содрогнулся в ответ. Едва ли за время их знакомства нашлась бы ещё пара-тройка раз, когда Флинс плевался резкими словами с такой ненавистью в лице. Иллуга знал, что так быть не должно, но от холодка по спине ему вдруг стало спокойнее, будто — что бы ни случилось, а эта ненависть прикроет ему спину. Флинс не сможет иначе. — Оставим лошадей, — распорядился Иллуга гвоздями по горлу. Те и без того артачились на присутствие Дикой Охоты, прижимали уши и ежеминутно фыркали от первого страха, ни к чему было силой тащить их глубже к источнику, рискуя вылететь из седла. — Прямо здесь, дальше осталось не так много. Привязывать их Иллуга не стал: у животных должна быть возможность убежать от беды подальше, не рассчитывая, что случайный солдат Фатуи озаботится их возвращением домой. Он проводил взглядом то, как лошади с явной опаской потрусили прочь через деревню, затем отвернулся — на запад, туда, где за плотным туманом уже проглядывались силуэты Эмблских столбов. И дальше они пошли пешком. Иллуга изо всех сил старался освободить голову от лишних мыслей и не представлять себе заранее, какая картина его ждёт. До боли хотелось, чтобы Флинс сказал ему ещё что-нибудь философское и жизнеутверждающее, чему Иллуга не поверит, но хотя бы разозлится и переключит внимание — на одно короткое мгновение облегчения. Каждый шаг буравил в черепной коробке дыру за дырой, как нетерпеливый плотоядный червь, поставивший себе целью свести Иллугу с ума нервным ожиданием худшего. Затопленная деревня осталась позади, пейзаж практически не изменился, лишь гораздо чаще из тумана стали выплывать попытки удержать фронт. Брошенные колья, из которых должны были строить заграждения, забытые детали от крейсеров, снова палатки — всё больше и больше, такие же покинутые. Они брели по местам недавних сражений, и сама земля плевалась кровью в ответ на каждый шаг. Тишина продолжалась до тех пор, пока туман вдруг не расступился, а сквозь его призрачные клочья не проступила Эмбла — во всей своей красе. Вся фатуйская дисциплина, вся солдатская гордость и все буквы устава здесь будто разлетелись на осколки, которые никто не думал собирать. Земля равнины, чёрная вода с остовами скал, была усыпана сгоревшими баррикадами, и сверху, издалека казалось, что кто-то рассыпал по ней целый коробок обугленных спичек. А между спичками, как муравьи, сновали серо-синие точки — не маршируя ровными рядами, не поддерживая строй, не следуя приказам. Бесконтрольно, в отчаянном желании успеть везде и сразу, солдаты Фатуи разворачивали лазаретные палатки, рыли окопы вплотную к барьеру и нагружали телеги ранеными. Тут же навалились звуки, все разом, будто повернули рычаг — и выкрики командиров, и топот ног, и едва слышный мелодичный звон, который исходил от Эмблского барьера. Он возвышался между останцами старой стеклянной миской, по которой от долгого использования бежали порезы и трещины. Столбы были спрятаны в мелководье, и волны с рёвом бились об их основания, будто Бездна здесь поработила даже море, пытаясь заставить его разрушить преграду. Тонкие нити куувяки, местами бессильно обвисшие, как перерезанные путы, тянулись от столба к столбу, скрепляясь осколками Серебряного фитиля. Иллуга видел этот прозрачный купол не раз и не два, но он всегда золотился на солнце энергией куувяки, наполнял тело новыми силами, заставлял верить во что-то непоколебимое, неподвижное, почти вечное. Сейчас же… энергия истиралась, оставляя прорехи, барьер помутнел, расплылся туманной дымкой — а внутри его границ извивалось чёрным костром самое отвратительное зрелище на памяти Иллуги. Источник приграничной Бездны. Он походил на разломы, из которых являлась Дикая Охота, но в десятки, в сотни раз выше и шире. Прореха в пространстве, огромная и поломанная, — точно занавес с мирным пейзажем прорезали ножом, а за ним обнаружилась только темнота закулисья. И эта темнота была живой. Тянула руки-щупальца к барьеру в попытках нащупать трещины, беззвучно ревела, тряслась, как извергающийся вулкан. Даже здесь, на самой границе ужаса и смерти, Иллуга телом чувствовал её конвульсии. Это выглядело слишком чужеродно, слишком неправильно — воскресший мертвец, которому не было места среди живых. Флинс остановился рядом с ним. Вдвоём они замерли на возвышении, скользя взглядами по картине местного апокалипсиса, вбирая в себя всю безнадёжность, которая разом обрушилась на Эмблу. Иллуга думал, что будет готов, что достаточно живо представлял себе это место, что сотни мысленных проклятий уберегут его от острого страха и чувства вины. Думал, но — ошибся. Холодная рука сдавила глотку, уперев локоть в грудину. Ощущение реальности окружающего мира врезало под дых, запах пламени осел на коже несмываемой грязью, и Иллуга, наверное, так и остался бы примёрзшим к земле могильным камнем, если бы не категоричное: — Нам стоит найти путь к барьеру. Какая-то часть души Иллуги болезненно вскинулась на слова Флинса. Она была не согласна, она диктовала пуститься по воде вниз, смешаться с рядами Фатуи и сделать что-нибудь. Взвалить на носилки ещё одного раненого, дотащить до лазарета воду, вонзить в стылую землю колья для заграждения. Хлипкая защита, бесполезная помощь, но лучше так, чем мирно дожидаться, пока всё станет ещё хуже. Иллуга заставил себя поднять взгляд на Бездну за барьером. Сглотнул дым в горле, силой вцепился мыслями в судорожное сердцебиение. Один, два, три, глубокий вдох… Ладонь Флинса осторожно легла ему на макушку, горячее прикосновение заставило кровь в мозгу вскипеть ещё сильнее. Пальцы надавили, и Иллуга поневоле перевёл взгляд — ещё выше, туда, где тонкие верёвочные мостки между Эмблскими столбами соединялись в центральный узел. И тогда наконец увидел. Вереница серых пятен, опасно раскачиваясь на ветру, тащила по мосткам огромный контейнер, и Иллуга понял, что произойдёт, ещё раньше, чем первый из них хотя бы ступил на платформу над Бездной. — Они ставят стабилизатор, — сказал он, не узнавая голос. А это значило… — Или ты был прав, и тогда сейчас здесь начнётся апокалипсис, — мрачной гадалкой откликнулся Флинс, — или ты ошибся, и тогда конец только нам. Иллуга нашарил его ладонь и вцепился в неё, как в последнюю корабельную доску в ревущем шторме. Взгляд, приклеившись к барьеру, помутился осознанием сказанного, и сейчас Иллуга вряд ли выбрал бы оказаться правым. Но и роскошь ошибиться принимать не хотел. — Если выберемся, скажешь, где учился такому оптимизму. Чтобы я не повторял. — Пятьсот лет сна в могиле с мыслями о том, что моя родина — ужасное место, — серьёзно ответил Флинс. — Да, я бы не стал советовать такого учителя. Иногда Иллуга вспоминал, за что его всё-таки ненавидел. Но сейчас на воспоминания в голове не осталось места: замерев между потерянными землями и остатками фронта, он до боли в глазах всматривался в происходящее над барьером. Солдаты дотащили контейнер до платформы. Где-то там, в десятке метров над землёй, щёлкнули механизмы затворов, высвобождая из углубления остатки прежнего стабилизатора. Нити барьера опасно замигали золотом, но раньше, чем они рассыпались бы в труху, из контейнера показалось знакомое голубое сияние. Всё, чем лучшие инженеры приграничья успели исправить главную ошибку Иллуги. Стабилизатор скрылся за суетой пляшущих по платформе солдат, и Иллуга, ломающий Флинсу кости своей хваткой, скорее почувствовал, чем увидел, как барьер окреп заново. По равнине будто пронёсся тёплый весенний ветер, слабо пощекотавший волосы на лбу; нити куувяки между столбами налились ярким светом. Одно долгое мгновение Иллуге казалось, что он действительно ошибся, что барьер работает, что никто больше не умрёт из-за его приказа… А затем свет куувяки превратился во взрыв. Тёплый ветер настиг их новым порывом, и на этот раз он был воющим штормом, выжигающим воздух. Флинс, склонившись, устоял на ногах, но Иллугу, ослеплённого вспышкой, отбросило на спину навзничь. Падение прямо на свежие раны врезало по глазам новыми искрами и окончательно отбило дыхание, и эти роковые секунды в головокружении он таращился в серое небо, не понимая, что происходит, — пока серый цвет не сменился чёрным. Флинс вздёрнул его на ноги: все пять лиц, плавающих в окружении эха ярких пятен, показались Иллуге ужасно перепуганными. Белые губы шевелились, но сквозь звон в ушах Иллуга разобрал только обрывочное: — …порядке… Бездна… меч! Иллуга зажмурился на миг, сморщившись от боли в голове. А когда открыл глаза, Флинс снова был один, а за его спиной горела Эмбла. Барьер исчез без следа. Столбы-останцы клубились чёрными молниями, которые текли по скалам снизу вверх, жадно цепляясь за каждый выступ. Небо заволокло такой темнотой, будто в мгновение золотой час после рассвета сменился густой ночью, и в низких тяжёлых облаках сверкали красно-розовые молнии. Земля и вода, слившись в единый рёв, дыбились трещинами и волнами, по которым щупальцами ползла Бездна. Позабыв о том, что такое дыхание и сердцебиение, Иллуга обмер корочкой льда в руках у Флинса. Он знал, что так будет. Это был их единственный шанс на победу. И всё же Дикая Охота, в одночасье накрывшая собой всю равнину, как смоляное, горящее одеяло… Им предстояло сунуться в самую гущу. Туда, где Фатуи уже схватились за оружие, где запылали башни-прожекторы, разгоняя мрак, где загудели механизмы десятков военных крейсеров. И несмотря на то, как ревела и бесновалась освободившаяся Бездна, Иллуга расслышал дикий крик над равниной: — Опричники, к бою! Старая военная выправка на спасительную секунду проникла в кости и встряхнула голову. Иллуга выпрямился, подхватил копьё, сжал хватку на Спиральном мече. Аэдон взвился в воздух с неистовым клёкотом, и в самый последний момент Иллуга обернулся на Флинса. Тот улыбался ему, а в глазах погребальным костром полыхал голубой огонь. — Я прикрою, — затрещал его голос, — а ты вонзи меч. Каменная рукоять откликнулась на его слова горячей решимостью, и Иллуга, не найдясь с ответом, кивнул. А затем ринулся вниз по склону холма — навстречу солдатам Фатуи, с которыми теперь придётся сражаться плечом к плечу. Потому что «не было разницы, Фатуи ты или Светоносец. Важно то, что в твоих руках оружие и ты направляешь его против Дикой Охоты». Голубой огонь вился у ног Иллуги, а золотые перья трепетали над головой. Он врезался в тыл солдат, как приливная волна, едва успевая смотреть на чужие лица и мелькающее в глазах узнавание. Никто не сделал и попытки его окликнуть, остановить или в пылу битвы повалить на землю и зачитать приговор: сейчас всех волновала только Дикая Охота. Упыри повалили из разлома бесконечным потоком, будто где-то на той стороне сняли пробку с бутылки тёмного вина. Их не удержали окопы по границе барьера, не замедлила линия кольев, не смутила стена из самых тяжёлых артиллерийских крейсеров — всё это смялось и исчезло под грудой смолистых тел, пылающих ярким огнём. Мёртвые шли по мёртвым, и у них не было ни тактики, ни построения, ни командиров. Только отчаянное желание испепелить любую жизнь, какая попадётся на пути. Редко в сражениях Иллуга отдавал себе полный отчёт. Тело настолько привыкло к постоянным тренировкам и стычкам с Дикой Охотой, что двигалось отдельным от него механизмом — кололо остриём копья по иссохшим грудным клеткам, ныряло под когтистые руки, перепрыгивало мёртвых, не позволяя мозгу задержать на них взгляд. Ряды солдат смешались в одно поле с фигурками, которые высыпали на игральную доску наобум, а затем облили топливом и подожгли; Иллуга в застеленном тьмой окружении даже не понимал, в нужную ли сторону пробивается. Флинс мелькал где-то рядом короткими вспышками, треском электричества и жаром пламени. Иллуга ни разу не встретился с ним взглядом, потому что взгляда у него больше не было — лишь чистый костёр с языками молний и изящная точность, с которой тела упырей превращались в пепел раньше, чем Иллуга занёс бы над ними копьё. Он отбрасывал волосы со лба, нырял вбок, уходя от опасного блеска когтей, а когда разворачивался — прах уже развевался по ветру, а лазурные молнии цепью прыгали на следующего. С таким Флинсом, в своей полной силе, не утруждающимся даже человеческий облик поддерживать, Иллуга и правда мог больше не бояться. Его защищали яростнее, чем вишапы из старых сказок — свои сокровища. Чудом пробившись сквозь тыловые ряды из лазаретных палаток и среднюю линию, смешавшуюся в полный хаос, Иллуга выпрямился перед исполинским упырём. До полыхающих заграждений было рукой подать, где-то на периферии зрения возвышался один из Эмблских столбов, но тварь утробно взревела — и Иллуга едва не рухнул на землю, зажимая уши руками. Флинс потерялся во вспышках пламени Дикой Охоты, Аэдон спикировал на упыря с высоты, мечась золотым мячиком перед искорёженными глазами. Едва успев отскочить в сторону от взмаха кулаком, Иллуга нырнул под руку, прокатился копьём по ногам упыря, но остриё лишь бесполезно заскрежетало по чёрной броне. Иллуга поднял глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть, как огромный двуручник делит грудь этой твари пополам. С лёгкостью ножа, скользящего в масле, меч описал полукруг и воткнулся в землю у чьих-то ног. Упырь растворился прахом, и за его телом оказалось истекающее кровью лицо со сбитым набок кивером. — А, — только и сказал поручик Раскольников, главнокомандующий обороной Эмблского барьера, — так это из-за тебя все беды. Иллуга вздрогнул. Взгляд у Раскольникова, которого он запомнил как самого опасного солдата в приграничье, был не диким, не злым — скорее любопытствующим. Будто «кто это привёл сражаться с Бездной малолетнего преступника». За спиной Раскольникова мелькнули когти, но тот даже меч поднимать не стал. Махнул поднятой рукой, как мошку прогонял, и по горящему телу заплясали тёмные молнии, оставляя после себя только прах. А он снова уставился на Иллугу. — По-хорошему тебя бы прямо отсюда на виселицу, — хмыкнул Раскольников. Затем вдруг подал ему руку — и Иллуга на слабеющих от шока ногах кое-как выпрямился. — Но ты с этим и без моей помощи справишься. Иллуга втянул в себя побольше воздуха и едва не закашлялся. — Если хотите… сражаться ещё и со мной… Раскольников окинул его суровым взглядом, задержался на миг на Спиральном мече, который с самого взрыва у барьера грел ладонь Иллуги теплом куувяки. Усмехнулся так, будто Иллуга не наплевал только что на устав, а предложил его медовухой угостить: — Выживешь — с удовольствием. А пока дерись, солдат. — Я не… — Меня не волнует, что ты «не», — отрезал Раскольников. — Со службы не уходят, на ней умирают. Так что вперёд — и дерись. Ещё одна струйка крови стекла по его лицу, молнии заплясали по рукам, двуручник поднялся снова — и вмиг Раскольников исчез среди чёрных силуэтов упырей и грохота артиллерийских снарядов. Аэдон вспорхнул на древко копья Иллуги, чирикнул короткой трелью, и она отозвалась в голове Иллуги воинственным гулом. Дерись. Впереди складывались угольками заграждения с его рост, за ними полыхал мёртвыми телами окоп, а за окопом тянула чернильные щупальца Бездна. Иллуга набрал в грудь воздуха, отёр лицо — щёку жгло порезом, который взялся непонятно откуда, — и бросился дальше. С новой силой в ногах он перемахнул через пожарище, чувствуя себя так, будто за спиной выросли золотые крылья Аэдона. Чем ближе был источник Бездны, тем сложнее становилось дышать, тем неохотнее двигалось тело: лёгкие забивались дымом, конечности как сквозь толщу воды продирались. Сияние Аэдона и его ободряющая трель растеклись по мышцам сотней фонарей, с которыми Фатуи, Светоносцы, все, кто вставал на защиту приграничья, шли на Дикую Охоту. И Иллуга, отсекая от себя упырей, отмахиваясь от боли, игнорируя ноющие руки, шёл. Всё дальше во тьму, всё ближе к сердцу Бездны. Чёрный туман ласково распахнул перед ним объятия, Иллуга поднял голову. Обернулся на мгновение за плечо, пытаясь выхватить из хаоса сражения голубой огонь, но полыхало лишь кострами Дикой Охоты. Сердце встревоженно ёкнуло, Иллуга вцепился в копьё. — Я, — шепнул, — надеюсь, ты в порядке. Скоро всё закончится. Он шагнул за границы того, что раньше было барьером. И всё и правда закончилось. Здесь, в вечной ночи, все внешние звуки сражения доносились как из глухой бочки. Затихли крики, исчез рёв снарядов и свист ветра. Осталось лишь дыхание Иллуги и мерный, множащийся эхом стук — будто у разлома и правда было своё сердце. Будто разить его потому и предстояло туда, что ни одна тварь без сердца долго не протянет. Иллуга плотнее обхватил Спиральный меч. Но не успел даже шага лишнего сделать. — Командир Иллуга! Знакомый голос дёрнул за затылок железной хваткой, и мурашки отозвались по телу благоговейным холодом. Медленно, не чувствуя тела, Иллуга обернулся. — Именем Царицы я, генерал-майор действующих сухопутных войск Фатуи на территории приграничья, приказываю тебе остановиться! В золотистом сиянии Аэдона Сигурд выглядел живым трупом. Вспухшие вены бежали по голым рукам, и под ними неистово пульсировала фиолетовая кровь. Белки глаз налились чернотой, кожа потеряла в цвете до меловой породы, офицерская униформа порвалась на груди, обнажая узловатую рану по рёбрам. Сигурд ввинчивался болезненным взглядом прямо в лицо Иллуги, и взгляд этот больше не был тёплым, спокойным или даже разочарованным. Он полыхал яростью, на которую Сигурд, как Иллуге казалось всю жизнь, никогда не был способен. — Опусти меч, — приказал его глухой голос. — На колени, руки за голову. Будешь сопротивляться — казню на месте. Пальцы Иллуги дрогнули мелким страхом. Он не боялся, когда нёсся на Дикую Охоту, не боялся рубить и колоть без продыху, не боялся шагать в чёрную воду освободившейся Бездны. Но теперь, глядя в глаза Сигурду — теперь, пожалуй, испугался по-настоящему. — Генерал-майор… ваша рана… Сигурд едва заметно сморщился. Он с трудом стоял на ногах, косой разрез на груди выглядел несмертельным, но рваные края формы пропитывались кровью — тёмно-фиолетовой, как густые сумерки. Сейчас ему должно было быть до безумия больно. Сейчас он был в шаге от срыва в ту пропасть, по краю которой ходил годами. — Малец, — вытолкнул Сигурд с усилием, и это обращение от того, кто больше не походил на Сигурда, оставило на сердце Иллуги рану не хуже, — хватит, прошу тебя. Не знаю, что ты пытаешься сделать, но побегов с тебя достаточно. Остановись. Вместо того, чтобы опустить меч, как велено, Иллуга перехватил рукоять с новой силой. Он опасался двигаться с места, не хотел резких движений, даже Аэдону головой покачал: нет, не надо. В занывшей от боли груди ещё теплилась надежда, что он сможет… хоть как-то… — Вы ведь сами сказали, — тихо, печально напомнил Иллуга, — что у нас не было бы ни барьера, ни Бездны, если уничтожить её источник. Я хочу сделать именно это. Чтобы приграничье наконец… Сигурд оборвал его надрывным смешком: — Тебе рассказал об этом преступник, а ты и рад был поверить. Малец… — нетвёрдый шаг ближе к чёрному туману. К Иллуге. — Никогда не подумал бы, что солдатскую честь может так подкосить одна неумело состряпанная ложь. — Значит, ложь? — Конечно. Если бы всё это, — дрожащая ладонь обвела пространство вокруг, — можно было уничтожить одной древней игрушкой, Фатуи давно бы это сделали. Ещё шаг. Иллуга в ответ сместился влево, почти физически чувствуя, как щупальца Бездны вьются по ногам, мешая свободным движениям. Сигурд не отрывал от него взгляда, рука выразительно лежала на кушаке, и под пальцами поблёскивал завлекающим бегом молний его Глаз Порчи. Оружие было без надобности. Если Иллуга дёрнется слишком резко… Сигурд был опытным бойцом, и уж к подарку Царицы ему было не привыкать. Глаз Порчи похоронит Иллугу заживо в последнем шаге от цели, и плевать, что вблизи от источника Бездны пользоваться им было равносильно смертному приговору. Солдат на то и солдат, что закон и устав стоят превыше собственной жизни. — Хорошо, — кивнул Иллуга. Мозг отчаянно пытался придумать, что делать дальше. Куда делся Флинс? — Но что Фатуи будут делать теперь? Ближайшие к Эмбле земли горят, здесь настоящая мясорубка, барьера больше нет. Даже если восстановить стабилизатор и одновременно держать фронт, потери будут огромными. — Почему-то сейчас ты это понимаешь, — вздохнул Сигурд. — А когда сбегал, о потерях едва ли думал. — Думал. Постоянно. Я здесь, генерал-майор, а не на каком-нибудь корабле до Натлана, — ещё ближе. Разрез в целом мире, прореха, из которой тянуло холодным огнём, была на расстоянии одного прыжка. Иллуга набрал в грудь воздуха. — Я просто… я хочу всё исправить. Чтобы никто больше не погиб, чтобы в приграничье не осталось Дикой Охоты. Позвольте хотя бы попробовать. На один миг лицо Сигурда, выточенное упрямством и злостью, сменилось на то его лицо, какое Иллуга знал и помнил, — слегка огорчённое его детской глупостью, утомлённое долгой службой, перечёркнутое шрамами пережитых сражений. Но затем… — Прости, малец. Не могу. Сердце Иллуги поникло крыльями птицы, которая больше не пыталась взлететь. Сигурд эти крылья будто перерезал, и вместо боли от загубленной надежды по свежим ранам кольнуло пониманием. — Значит, Бездна вам всё-таки нужна, — Сигурд не двинулся, но и отвечать не стал. Не веря своим глазам, Иллуга подавился острым: — Никто никогда не собирался её уничтожать. Барьер нужен был только для того, чтобы Фатуи… чтобы был доступ… Губы Сигурда дёрнулись болью, ноги Иллуги подкосились, как от увесистой подножки. И вмиг показалось, что вся его старая жизнь под присягой и флагами, все его клятвы, приказы, тревоги, потери… всё это умерло только во благо. Потому что Флинс и здесь был прав. — Вы мне отвратительны, — тихо сказал Иллуга, сам удивляясь концентрации яда на губах. — Все вы. Я служил ради людей, а не ради… Бездна вас забери, даже не знаю чего! — голос сорвался на высокую ноту, лицо Сигурда размылось за тем, как предательски дрогнул фокус зрения. — Зачем это вам, генерал-майор? Неужели у нас недостаточно сил? Что такого даёт Бездна, из-за чего можно простить ей всех мертвецов? Кажется, Сигурд шагнул ещё ближе. Иллуга не мог разглядеть, что выражали его глаза, как двигались губы; он стоял в шаге от источника, который никогда не хотели уничтожать, и задыхался от подтверждения самым худшим словам, вылетавшим изо рта Флинса много дней назад. Тогда Иллуга злился на него за неоправданно гнусную ложь, а сейчас… всё перевернулось на сто восемьдесят, и вот уже совсем не беглый альвийский преступник всё это время был главной проблемой. Проблемой был Иллуга. И весь его отряд. И сотни новобранцев, крики которых по ночам разрывали казармы в академии. И высший офицерский состав, который, в отличие от всех прочих, прекрасно знал, что происходит. Все они, каждый солдат, что положил жизнь на уничтожение Дикой Охоты, а на деле — только носил воду в решете и погибал зазря. — Малец… — хрипнул голос Сигурда. Совсем рядом — а может, наоборот, слишком далеко. — Думаешь, я не понимаю цену? Я плачу её каждый день. Половина твоих старых товарищей давно лежала бы в земле, если бы не Бездна, и я в их числе. — Другая половина, если бы не Бездна, была бы жива, — выплюнул Иллуга. Глазам никак не удавалось вернуть фокус. — А вы, генерал-майор, и так одной ногой в могиле. — Я понимаю, — Сигурд слабо усмехнулся, — юношеский максимализм сейчас мешает меня слушать. Головой и сердцем ты уже выбрал, что для тебя правда — как когда-то выбрал службу в Фатуи. Но источник Бездны — не напасть, а защита. Иллуга глухо фыркнул: — Кто на нас нападает, кроме Дикой Охоты? Защита от чего? — От голода, например. От жестоких зим, когда люди замерзали целыми деревнями. От эпидемий, которые выкашивали целые гарнизоны быстрее любой Дикой Охоты. Не бывает мирных времён, малец, нам всегда есть с кем сражаться, и у врага вовсе не обязательно будет лицо, — Сигурд перевёл дыхание, едва не закашлявшись. — Ты вырос в той Снежной, которая уже показала свою силу. Тебе кажется, что так было всегда. Взгляд Иллуги наконец прояснился. Сигурд стоял в паре метров от него, переломанный, искрящийся пламенем того, с чем сражался десятилетиями. И всё же до сих пор это было его сознание, его лицо, его голос. — Я лишь прошу тебя, — этот голос надломился, — понять. Высокая мораль — роскошь для мирного времени, а то, что ты считаешь за героический поступок, загубит только больше жизней. Опусти меч, отойди, позволь Раскольникову справиться своими силами. Мне совсем не хочется с тобой сражаться. Может… может, не трави его Бездна собственным ядом, не будь этих фиолетовых вен и чёрной крови, Иллуга бы верил ему больше, чем Флинсу. Но теперь — теперь нет. Это не он был недостоин своего шеврона, это шеврон стал ошибкой и проклятием. — Генерал-майор, — шепнул Иллуга разбито, — знаете, вы правы. Я уже выбрал. Я не хочу служить там, где ради таких прекрасных целей нужно обманывать рядовых солдат. Спиральный меч потяжелел в ладони, будто сам понял, что сейчас ему придётся ударить. — Я тоже не хочу с вами сражаться. Не отрывая взгляд от Сигурда, боясь даже вздохнуть опрометчиво лишний раз, Иллуга сжал хватку. — Но, видно, придётся. Если он справится за мгновение, они оба останутся жить. Очень просто, секундное дело. Поднять — и обрушить на Бездну. Но Сигурд был опытным бойцом, и уж к подарку Царицы ему было не привыкать. Иллуга не успел даже занести меч для размаха. Острые огненные иглы глубоко впились в каждую клеточку тела. Он вскрикнул, ладонь разжалась, меч выскользнул и грохнулся в чёрный туман. Мышцы закоротило спазмом, и Иллуга, широко распахнув от боли глаза, увидел лишь, как по его груди пляшут миниатюрные молнии. Запахло горелой одеждой, с новой силой заныли все старые шрамы и новые раны, которых Иллуга в пылу сражения просто не замечал. И в то же мгновение совсем рядом раздался новый крик. Сигурд рухнул на колени, сжимая в мозолистой ладони Глаз Порчи. Светлые волосы упали на окровавленный лоб, фиолетовые вены поползли дальше под одежду, уродливыми цветами раскрываясь прямо поверх униформы. Распластанный по земле, парализованный чужой силой, Иллуга с замершим сердцем наблюдал, как Бездна ринулась пожирать всё, что осталось от Сигурда. Он сам распахнул для неё дверь. Оставалось только… забрать. В последнее мгновение ясного сознания Сигурд поднял голову. Ещё одну долгую секунду на Иллугу смотрели его прежние, человеческие глаза — и даже так в них плескались лишь разочарование и упрямство. А потом ядовитая кровь наползла на лицо, и всё затопило Бездной.