Соловьиные крылья

На скале Кипумаки три года назад случилась катастрофа. Обычно разломы Бездны открывались стихийно — по одному, по два, наползая на приграничье неспешными прорехами истончившегося пространства. Единого разума у Дикой Охоты никогда не было, она больше походила на стаю мошек, пытающихся пробиться сквозь москитные сети. Но тогда, на севере… что-то случилось. И сеть порвалась. На скале Кипумаки три года назад Иллуга видел, что особенно сильное проявление Бездны может сделать с человеческим разумом. Каждый упырь из Дикой Охоты, каждое переломанное создание с факелом вместо головы, сверкающими когтями и утробным рыком из горла — однажды было человеком. Мёртвым, которого чернильная Бездна жадно всосала в себя с последним вздохом… или живым, который поддался ей почти добровольно. Иллуга знал, на что это похоже. В сознание будто впрыскивали дозу снотворного пополам с ядом, от которого казалось, что тело корчится в страшных судорогах и вот-вот предательски оставит тебя без сознания. Фокус в глазах размывался до чёрной пелены, гасли любые источники света, а с ними — и мысли, которые делали из тебя человека. Потом приходили голоса. Шёпот, крики, стоны и плач, незнакомые и знакомые слишком сильно. Бездна извивалась в ушах, как садистский искуситель, твердила, будто действительно была живой: ты умрёшь. Сдавайся. Бросай товарищей. Беги. Трус, слабак, никчёмный мальчишка, неоперившийся птенец, позорное пятно в благородных рядах Фатуи. Иллуга видел, что случалось с теми, кто поддался этим голосам. Стоило хоть на миг к ним прислушаться, хоть на секунду согласиться — и дверь в сознание распахивалась до грохота по черепной коробке, а смолистый туман тут же окутывал голову, выжигая внутренности. Полз по венам, выворачивал кости, забирался в самое сердце, чтобы навсегда его остановить. На скале Кипумаки три года назад, ещё до того, как туда стали бросать исключительно штрафбаты, в гарнизонах Фатуи стало на шестьдесят человек меньше. А у Дикой Охоты — на шестьдесят упырей больше. Иллуга понятия не имел, как пережил ту мясорубку, оставившую ему на память несколько новых шрамов по всему телу. Он помнил, как всё вокруг было охвачено ярко-розовым пламенем и как товарищи, которые должны были пасть в бою, вставали на раздробленные ноги, чтобы обратить оружие против него. Тот патруль ещё жил в его ночных кошмарах, и больше всего на свете, положа руку на сердце, Иллуга боялся, что однажды на службе этот кошмар снова воплотится в жизнь. Сейчас, когда Сигурд изуродованной силой поднимался на ноги, его главный страх наконец дождался своего часа. Иллуга попытался вдохнуть в грудь воздуха, но добился лишь сухой боли по глотке. Одежда всё ещё дымилась, тело ломило и бросало в холод, пальцы судорожно сжались на древке копья. Может, Сигурд и не пытался его убить, но вблизи от источника Бездны, пользуясь её же силой… он почти справился. Почти. Сигурд встал. Линия его спины была неправильной, одно плечо лежало выше другого, позвоночник хрустнул с отвратительным влажным звуком. По лицу бежали чёрно-фиолетовые разводы, дикий взгляд нашёл Иллугу и загорелся… чем-то осмысленным. Похожим на человеческую боль, будто в глубине души он до сих пор не хотел сражаться. Иллуга с усилием перекатился на бок, и это стоило ему цветных вспышек перед глазами. Сквозь стиснутые зубы, на остатках слепой веры в лучшее он процедил: — Генерал-майор… не смейте. Не подходите. Сигурд ломано усмехнулся, и в ушах вместо рыка твари Дикой Охоты зазвучал его голос — раздвоенный, искажённый вязким потусторонним эхом. — Тебе, малец, так нужно стать героем? Древко копья тяжело упёрлось в землю. Иллуга закачался, пытаясь заползти по нему на ноги, понимая умом: Сигурд это или нет, а захотел бы — уже сотню раз прикончил. Значит, не хотел. Значит, ещё был шанс договориться. — Я не хочу… геройствовать, — выплюнул Иллуга. Колени дрогнули, он выпрямился по копью, от боли едва не сложившись назад. — И умирать… не хочу. Хочу, чтобы всё закончилось. Аэдон вынырнул из тьмы, усевшись на самое остриё копья. Золотистое сияние его перьев и слабое дуновение куувяки от короткой трели подействовали на Иллугу как обезболивающее, вколотое прямо в позвонки. Плевать, куда там делся Флинс. Это его, Иллуги, битва, и даже так он всё ещё не один. — Никогда не закончится, — сказал вдруг Сигурд. Вышло даже похоже на него, почти как у человека. Его чёрные глаза нашли Иллугу, буравя рёбра отравленной горечью. — Смерть одного источника не убьёт Дикую Охоту. Ты сделаешь хуже всем нам. Почувствовав, что может ровно стоять, Иллуга вернул копьё в ладонь. Выставил вперёд хлипким щитом и выплюнул упрямо: — Если за это придётся драться, так давайте уже. «Сами всю жизнь учили меня, кто наш враг. Вы тоже больше не солдат. Вы напали первым». Пальцы сжались на древке до болезненной судороги. «Раз так надо — я готов». Сигурд тяжело втянул воздух в умирающую грудь, будто лёгкие резало изнутри. Затем покачал головой: — Я всё равно знал, что это случится. Ни один офицер с Глазом Порчи ещё не умер в своей постели. Все мы… — невидящий взгляд обвёл туман вокруг, — заканчиваем здесь. Фиолетовые молнии вырвались из его ладоней, как вода из прорванной плотины. Сила Глаза Порчи походила на силу Флинса — тот же трещащий огонь, опаляющий задолго до прикосновения, но если Флинс двигался по полю битвы, как в бальном танце при Её Величестве, то Сигурд пёр, как фатуйский мушкет, напролом и наверняка. Сражаться с ним таким на равных нечего было и мечтать. Иллуга ринулся в сторону, молнии радостными магнитами потянулись следом, и он, не рассчитав скорости в скованном теле, отлетел боком по земле. Плечо заныло, золотая вспышка Аэдона рванула наперерез молниям, и на мгновение между Иллугой и Сигурдом выросла дрожащая стена. Иллуга поднялся снова. Аэдон описал круг у его головы, издал громкий свист, и фиолетовые искры рассеялись в темноте тумана вокруг. На мгновение стало тихо — только эхо птичьей трели гуляло по земле равнины, а рваное дыхание Сигурда пускало по телу мурашки. — А где ваша честь, генерал-майор? — крикнул ему Иллуга. — С про́клятой силой против стали? Достаньте меч, пусть всё закончится достойно! Ярость поднималась в груди, наползая на дикую боль; он выставил вперёд копьё. Для офицера, десять лет ходившего с Глазом Порчи на форме, оно было не опаснее щекотки, но Иллуга не собирался сдаваться только потому, что силы были неравны. Если сейчас он умрёт, то хотя бы той смертью, с которой тренировался каждый день. Плечи Сигурда дрогнули, ладонь поднялась судорожным жестом, будто куклу дёрнули за нитку. Взгляд, суровый прищур опытного вояки, ещё хранил в себе осмысленность, но Иллуга поймал за хвост скользкую мысль: это ненадолго. Всё было как много лет назад. Тёмный огонь, щекотка от дыхания Бездны за шиворотом, привкус смерти на губах, лицо Сигурда в пожаре разрушений. Но тогда он был маяком, к которому стоило идти за безопасностью, а теперь — той самой неуправляемой стихией, отобравшей у Иллуги прежнюю, незнакомую жизнь. — Ты уже сколько раз сбежал от всего достойного, что я мог тебе дать, — глухо бросил Сигурд. Качнулся в пространстве, затем вдруг уложил хват на рукоять меча в ножнах. — Будь по-твоему. В знак того, что я верил в тебя до конца. Грудную клетку мимолётно сжал холодный кулак совести, и Сигурд обнажил меч. Крылья Аэдона затрепетали готовностью сняться с места, Иллуга тихо бросил ему: — Нет. Сражаться я могу и сам. Только если… снова почувствуешь Бездну. Если бы соловьиные глаза выражали больше эмоций, Иллуга готов был бы поклясться, что его наградили взглядом, констатирующим безумие. Но так было правильно. В той деревне Сигурд спас ему жизнь. Всё, чем сейчас мог отплатить Иллуга, — сделать так, чтобы свою он завершил человеком, а не упырём. Вспышкой молнии Сигурд оказался в двух шагах от него — так, что можно было рассмотреть биение фиолетовых вен на лице. И больше Иллуга медлить не стал. Наконечник в выпаде выбил из лезвия меча искры, Сигурд крутанул рукоять, направляя древко вниз. Замахнулся, вынудив Иллугу нырнуть влево, и тут же поднял меч горизонтально, чтобы увести копьё. Он не вкладывал в движения и десятой доли отчаяния, которое Иллуге диктовало рвать мышцы до предела; глаза блестели опытом всех пережитых битв, не успевших стереться из сознания Дикой Охотой. Не сделав ни единого лишнего шага, Сигурд чередой небрежных парирований отбросил Иллугу назад и выпрямился снова — весь изломанный, неправильный, пустой, как робот. — Тебе и в честном бою не победить, — заметил он ровно. — Остановись хоть на секунду, подумай, что делаешь. Не губи себя зазря. «Я тебе не для того жизнь спасал, чтобы ты так быстро её потратил». Иллуга перевёл дыхание. Даже в сердце Бездны, где каждое движение приходилось тащить сквозь плотный чёрный кисель, твёрдость копья в руке была для него чем-то понятным и почти успокаивающим. Ни одна мысль больше не исказила болью тяжёлую голову, ни один взгляд Сигурду в лицо не заставил сердце пропустить удар. Кипящая кровь вскинулась коротким: «Это говорили два разных человека». И он молча, упрямо провернул копьё остриём вперёд. Сигурд вздохнул: — Прости, малец. Больше шансов не будет. Меч разрезал воздух в сантиметре от лица Иллуги, где-то рядом затрещали молнии. Аэдон взвился предупредительным свистом, на миг во взгляде фиолетовые вспышки смешались с золотыми. Иллуга наискось махнул копьём, почувствовал плечом мощный удар стали о сталь и бросился в сторону, стряхивая руку. Сигурд вырос справа, меч огненным языком лизнул рукав тулупа, и Иллуга сначала увидел, а только затем почувствовал, что на этот раз его задело. Грязный мех на рукаве по капле пропитывался кровью. Иллуга лишь зубы стиснул: ведущая рука, боль терпимая, пустяки. Но больше Сигурд его жалеть не собирался. Удары меча стали быстрее и жёстче, Иллуга едва успевал поднимать копьё навстречу. Он сотни раз видел, как Сигурд управляется с оружием: сам сколько раз упрашивал его потренироваться, когда тот заглядывал к старику в Снежноград, и всё равно — те остатки сознания, которыми Сигурд был сейчас, сражались по-другому. С нечеловеческой силой, с изломами конечностей, со вспышками молний, в которых он исчезал, чтобы тут же вынырнуть за спиной. Если бы не Аэдон, закрывавший его от самых сильных ударов, Иллуга был бы уже мёртв, но уберечь от всего золотой соловей был не в состоянии. Меч Сигурда плетью рассёк Иллуге лоб, и кровь с удвоенным усердием хлынула в глаза. Одно из неудачных падений вывернуло колено, которое теперь на каждом движении сводило судорогой. Раненая рука колола и поднималась всё неохотнее. Упрямо сдувая волосы с лица, собирая коленями и локтями все камни на этой равнине, Иллуга начинал сдавать — и понимание этого не помогло ему, как помогало раньше, поймать прилив крови к сердцу и бросить на сражение все оставшиеся силы. Наоборот, кружащая вокруг Бездна понемногу высасывала жизнь и из него. А он Сигурда не сумел даже задеть. Обрывки мыслей вернулись в голову, но Иллуга слишком жадно хватал воздух в перерывах между ударами, чтобы их разобрать. Наверное, это были не сами мысли, а тот самый хор голосов Дикой Охоты, рвущийся в новую жертву: тебе и правда его не победить. Лучше сдаться и сохранить себе жизнь. Скажи ему, скажи прямо сейчас, брось копьё и подними руки — пока они ещё шевелятся. Иллуга отмахивался от них, нырял в сторону от нового удара мечом, метил остриём сквозь фиолетовые вспышки и стискивал зубы от любого движения. Он устал, а Сигурд с каждой секундой, напротив, набирался сил. Иллуга любил копьё за то, что с ним можно было держать дистанцию, но напор, в котором смешались годы командования Фатуи и ярость Дикой Охоты, раз за разом сокращал эту дистанцию до последних сантиметров. Дыхания Сигурда Иллуга больше не слышал. А когда в новом нахлёсте стали на сталь оказался близко к его лицу и заглянул в глаза — не увидел за ними человека. Оглушённое этой мыслью, тело онемело, и Сигурд с лёгкостью отбросил его назад. Иллуга взрыхлил пятками землю, хрипнул без воздуха: — Генерал-майор… пожалуйста, скажите, что… И оборвался на мощном ударе в грудь. Молния влетела ему в рёбра стальным кулаком и повалила на спину без шанса подняться. Затылок с чавкающим звуком грохнулся в грязь, мир завертелся перед глазами и потерял фокус в яркой вспышке, Иллуга вскрикнул — или подумал, что вскрикнул, было не разобрать. Внутренности горели так, будто туда снова забрался Флинс; Иллуга попытался пошевелиться, но добился лишь того, что его тряхнуло волной боли. Аэдон с воинственными криками заметался перед Сигурдом, пока Иллуга лежал лицом в небо и силился понять в ощущениях хоть что-то, кроме парализующего ужаса. Вдохнув игл в лёгкие, он смог приподнять голову и скосить глаза вниз. Зрение плыло, но он разглядел выжженную дыру в свитере аккурат по центру груди и обугленную кожу, которая скоро превратится в жуткий ожог. От раны по телу расползался лёд пополам с удушающей слабостью, и Иллуга успел подумать: «Вот теперь мне точно конец». А затем в расфокусе увидел Аэдона, который когтями целился Сигурду в глаза. Сквозь бой крови в голове услышал рёв, в котором осталась лишь ярость Дикой Охоты. Остывающим телом почувствовал холод земли, которая впитывала его раны. И в голове щёлкнуло: так не должно быть. Ему ещё предстояло доказать Флинсу, что он не умрёт от такого пустяка, как молния в сердце. Иллуга перевернулся на бок, задушенно закашлялся; на губах выступила кровь, и он утёр её уже запачканным рукавом. Сигурд, бесновавшийся в треске молний вокруг Аэдона, так и не заметил, как Иллуга, шатаясь и хрипя, поднялся на ноги. Копьё легло в дрожащую руку. Он подхватил древко у втока, удлиняя расстояние удара, вдохнул воздуха с ароматом солёной ржавчины. Сердце билось так ровно, будто решило наконец посчитаться с сознанием и успокоиться. — Аэдон, — позвал Иллуга сквозь кашель, — хватит. И, когда золотое сияние послушно померкло, а Сигурд с расцарапанным лицом наконец обернулся, Иллуга на остатках сил бросил всё тело на копьё. Наконечник вошёл точно в рану, которая билась под униформой уродливо взбухшими венами. Несколько долгих секунд вокруг не было ничего — ни шелеста крыльев, ни треска молний, ни дыхания, ни боли. Мир стёрся, оставив Иллугу наедине с ещё одним упырём из Дикой Охоты. Которому он только что пронзил остатки сердца. С первым толчком чёрной крови из раны тело Сигурда пришло в движение. Колени подкосились, и он рухнул ими в грязь, увлекая за собой Иллугу. Пальцы разжались, пляшущий молниями меч отлетел под ноги, и вместо него Сигурд потерянным жестом обхватил древко копья, сидящего глубоко в его груди. Он вдруг глубоко, чисто вздохнул — точно Бездна напоследок отхлынула от сознания и напомнила, что лёгким нужно дышать. Взгляд, подёрнутый пеленой, поднялся на Иллугу, и Сигурд улыбнулся ему чёрными каплями по губам: — Наконец-то… всё кончено. Затем его тело повалилось вбок, как выключенный механизм, и затихло. Насовсем. Ожог на груди заныл холодом с удвоенным усердием, но Иллуга перестал обращать внимание на физическую боль. Кровь заливала лицо и рёбра, по капле стекала с его рукава на солдатскую униформу, расплываясь в слабеющем взгляде неясными пятнами. Где-то далеко сотни солдат Раскольникова сдерживали Дикую Охоту — а здесь, у её источника, Иллуга неподвижно сидел над мёртвым телом того, кому во всём приграничье верил больше прочих. Когда-то давно. Наверное, в другой жизни. — Простите, генерал-майор, — шепнул он наконец. — Простите, что не успел вовремя. Целая рука сама собой потянулась к шеврону на его груди и, отколов его, спрятала в карман тулупа. Аэдон вспорхнул Иллуге на колени и, не успел тот ничего сказать, вдруг запел. Раньше Иллуга никогда не слышал, как поют соловьи. Звуки не походили на его привычные короткие щелчки или воинственный свист: Аэдон тянул негромкую трель, которая печальными переливами опускалась на окровавленную форму и бережно заворачивала Иллугу в тёплое одеяло. Если бы птицы умели петь человеческим языком, Иллуга решил бы, что это панихида — по тому, за что Сигурд воевал и что в итоге приняло его в свои объятия. Время здесь растянулось в непростительно холодную бесконечность, полную соловьиного траура и сухих, злых слёз на щеках. Не сразу, по ощущениям через долгие часы, но Иллуга наткнулся пустым взглядом на Спиральный меч, так и лежавший в нескольких шагах от поля их сражения. Трель оборвалась на звенящей ноте, Аэдон поднялся в воздух. Иллуга потерянно шепнул ему: — Знаю. Подожди. Голова закружилась, когда колени оторвались от земли. Тела и мышц он больше не чувствовал, всё превратилось в сплав синяков, царапин и ожогов, но на этот раз ноющей боли Иллуга даже сумел обрадоваться. Это ведь значило, что он жив. Что ещё может сделать то, ради чего сюда пришёл. Спиральный меч откликнулся на его прикосновение тёплой щекоткой куувяки. На мгновение Иллуге показалось, будто переплёт энергии внутри сам тянет его руку вперёд, сам направляет к прорехе в пространстве, отогревает тело, отравленное долгим купанием в тумане Дикой Охоты. Позволив мечу протащить его по земле, Иллуга без эмоций встал перед источником Бездны. Не возникло ни единой мысли — ни радостной, ни взбудораженной, ни страшной, ни тяжёлой. Только тонкий голос в голове, как последняя попытка прорваться в усталое сознание, шепнул бледным призраком: «Ничего не выйдет, и ты поймёшь, что всё это было зря». Иллуга стиснул зубы. И косым ударом обрушил меч на чернильную темноту. …на скале Кипумаки три года назад случилась катастрофа, и тогда Иллуга видел, как целые отряды запечатывают разломы Бездны, пока на их место приходят новые и новые. Латать прорехи в самом мире, пока этот мир полыхает огромным факелом, было делом гиблым, неблагодарным — и абсолютно беззвучным. Бездна всегда умирала в гордом молчании, чтобы затем неизменно объявиться где-нибудь ещё. Всегда — но не в этот раз. Спиральный меч будто разрезал сердце чему-то живому, громкому и яростному. Земля вздрогнула, как перед извержением вулкана, и туман скорчился от оглушительного гула, пронёсшегося по равнине. Бездна вскинулась умирающим зверем, взревела снежной лавиной, взметнулась огромным костром, и Иллуга рефлекторно зажмурился, пряча глаза в отвороте головы. Порыв ветра, вся оставшаяся сила из разлома, хлынул ему в лицо и ударил наотмашь, едва не заставив потерять равновесие, но затем… затем стих — так же внезапно, как начался. И, выпрямившись с опаской, Иллуга увидел вместо чёрного тумана пасмурный день. Сердце приграничной Бездны, то, что сотни лет бесновалось за Эмблским барьером, исчезло, будто никогда не отравляло эту землю. На месте рваной прорехи теперь был пейзаж мелководья, и вода мирно билась о далёкий берег, и за обычными серыми облаками нерешительно перекатывалось бледное солнце. Ещё долю секунды Иллуга стоял со Спиральным мечом в воздухе, растерянно глядя на то, что осталось от его главного ночного кошмара. Морской ветер ласково скользнул по его щеке, тело снова заныло от боли, Аэдон с ликующим кличем описал в воздухе широкий круг, и все они будто говорили ему: всё. Хватит. Закончилось. — Закончилось, — сказал Иллуга одними губами. Вкус крови во рту казался досадной мелочью по сравнению с тем, что он только что сделал. — Закончилось… Флинс! Он обернулся на поле боя, до сих пор милостью Бездны отрезанное от его собственной битвы. Голова закружилась, ноги запнулись одна о другую, и Иллуга снова рухнул коленями в грязь, выставив древний каменный меч, как трость. Где-то там, за окопами и заграждениями, ещё полыхали остатки сражения. Сощурившись сквозь кровь на лице и боль в голове, Иллуга пытался рассмотреть горящую Эмблу, но в расфокусе видел лишь далёкие силуэты, мечущиеся по равнине. Мёртвые или живые — не разобрать, но среди них не было ни намёка на танцующие по земле языки голубого пламени. Кто-то бежал в его направлении; Иллуга неуверенно шепнул: — Флинс? Хватка на мече ослабла, и он сполз по нему на бок. Аэдон тут же со взволнованным чириканьем приземлился рядом, но помочь, сколь необычной птицей ни был, сумел бы вряд ли: болело всё, что могло, включая сердце, и с каждым мгновением у тела оставалось всё меньше сил терпеть ясное сознание. Иллуга ещё успел подумать, что давно не падал в обмороки — пора было наверстать. Затем шаги ботинок по грязи зазвучали совсем рядом, и он услышал в ускользающем эхе: — В лазарет его, — чья-то тень заслонила небо, тяжёлая рука хлопнула Иллугу по плечу, и тело в ответ окатило новой волной боли. — Не подыхать, солдат. Это приказ! — Я… не… Язык онемел, и Иллуга так и не сумел снова объяснить, что он «не». Его оторвали от земли, голова замоталась в воздухе, мир перевернулся каруселью — а затем наконец исчез в тёмном провале.

⋆˙⟡ ☾ ◯ ☽ ⟡˙⋆

Иллуга так и не понял, почему, но полноценно валяться в беспамятстве у него на этот раз не вышло. Странные сны-кошмары чередовались с обрывками реальности; Иллуга то снова и снова смотрел на умирающую жизнь в глазах Сигурда, то орал от боли, мечась по лазаретной койке. Запах горящей плоти перебивался резкостью спирта и травяных повязок, фантомный шёпот Бездны в ушах мешался с разговорами солдат. Несколько минут, или часов, или дней Иллуга не отличал обморочные картинки от окружающего мира. Он не знал, что с ним делают, не понимал, жив или мёртв, не чувствовал ничего, кроме ледяных игл боли по всему телу и удушающей паники в горле. Сигурд, Аэдон, Флинс… где, драть его упырям в зад, Флинс? «Мёртв твой Флинс, цыплёночек. Неужели ты думал, что альвийское бессмертие его убережёт?» — Радослав, к Чичерину бы в палатку заглянуть, кровь всё не останавливается… «Будь по-твоему. В знак того, что я верил в тебя до конца». — Бинты! Раскольников нам головы пооткручивает, если сегодня ещё хоть кто-то умрёт! «Остановись хоть на секунду, подумай, что делаешь. Не губи себя зазря». — А пленного куда? В северный блок? — Туда-туда. Да уж, железа на него не пожалели… Иллуга открыл глаза. Белоснежный потолок лазаретной палатки колыхнулся в знак приветствия. Долю секунды Иллуга смотрел на него, понимая головой, что «не подохнуть» у него вполне себе вышло — судя по тому, какая боль тут же пригвоздила тело к койке. Офицерскому составу стоило бы радоваться, что бывший солдат ещё способен выполнять такие сложные приказы. Затем он сел. Мышцы тут же откликнулись на движение ноющим протестом, Иллуга зажал себе рот рукой, чтобы не заорать вслух. Каждая клеточка тела разваливалась на куски, окружающий мир уплыл и раздвоился, Иллуга зажмурился. Мимолётно он даже пожалел, что не чистокровный альв: дорого бы он сейчас отдал за возможность дышать без горящих лёгких. Сквозь приступы боли вернулся фокус в глаза. Иллуга лежал на одной из коек в лазаретной палатке, заполненной ужасным запахом стылой крови, влажной земли и медикаментов. Беглым взглядом навскидку вышло насчитать коек с двадцать, и не пустовала ни одна. Сердце сжалось от нового укола, но на этот раз не физического. Малая часть всех тех, кого ранило в сражении. Удачливая часть тех, кто уже не сможет выкарабкаться. «В северный блок», — напомнил себе Иллуга. И рывком опустил ноги на пол. Должно быть, досталось ему не так крепко: мысли были удивительно ясными, будто голова запретила себе отказывать окончательно, пока ещё находились дела. Он помнил всё случившееся, но каждое воспоминание с момента падения Эмблского барьера отгородилось барьером собственным, за которым Иллуге будет безопасно прогонять кошмарные картинки. «Потом, — торопило пожарище под рёбрами, — всё потом. Сначала найти Флинса». Откуда-то из-под потолка с радостным чириканьем спустился Аэдон. Иллуга сумел дёргано ему улыбнуться и прохрипеть немым горлом: — Ну, привет. Рад, что ты меня не бросил. Аэдон, невесомым облаком перьев прыгая у него по коленям, зазвенел короткой трелью. Наверное, стоило считать за ответную радость. Иллуга пересадил его на плечо и поднялся на ноги. От фатуйского лазарета, забитого ранеными под завязку, не стоило ждать бережного отношения Детей Морозной Луны, но Иллуга успел бессильно удивиться тому, как выглядели его раны. Лоб и руку туго сдавливало целой грудой бинтов, левая нога держалась в лубке, то и дело норовя подогнуться назад, на грудь прямо под разорванный свитер налепили примочку, от которой несло кипячёными травами. Никто не потрудился его раздеть или умыть, и, выглянув из палатки, Иллуга понял, почему. Фатуйский лагерь превратился в хаос. Вернее, хаосом он и был, но лишь сейчас, в самом его сердце, Иллуга сумел увидеть и оценить. Белые лазаретные крыши тянулись мрачными цветами по всей равнине, между ними метались солдаты, пахло кровью, порохом и смертью. На глазах у Иллуги мимо на носилках протащили тело, прикрытое рваной бекешей, и безжизненно плывущая по воздуху рука откликнулась в теле липкой дрожью. На Эмблу вуалью падали вечерние сумерки; остаток битвы с Дикой Охотой Иллуга, кажется, проспал в болезненном кошмаре. Но водоворот стонов и приказов вокруг пустил кошмар на следующий виток, ещё глубже и хуже. Когда пыль сражения улегалась, а кровь впитывалась в землю, наступало время считать мёртвых, помогать раненым и справляться с собственной рваной дырой под рёбрами. Никто не обратил на Иллугу внимания. И с Аэдоном на плече, стащив из чьих-то припасов первый попавшийся нож, он похромал сквозь ряды палаток. Каждый шаг отдавался резаной болью по телу, взгляд то и дело терял чёткость, будто мозг был против того, чтобы принимать последствия. Кровь шумела в ушах, пряча звон окружающего мира за плотной пеленой, и потому Иллуга, хватаясь по пути за всё, что можно, даже не сразу понял, что… — Иллуга? «Голос не тот, — отстранённо заметил он. — Но всё равно знакомый». Тело механически развернулось. На ослабевших ногах Иллуга едва не полетел в землю, ругнулся сквозь зубы от новой боли, выпрямился. И замер на месте. Бьорн стоял в паре шагов от него. Почти не изменился, как показалось: всё те же присыпанные пеплом тёмные волосы, всё та же форма, разве что спёкшаяся кровь на лбу была в новинку. И глаза — синие, как небо в глубоких сумерках, с повзрослевшим взглядом, с застывшим выражением в нём, какое поселяется у всех, кто видел за свою короткую жизнь слишком много оборванных чужих. Губы Бьорна шевельнулись, и за первым шоковым ударом в грудь Иллуга скорее прочитал по ним, чем правда услышал: — Надо же, действительно ты. «Больше никаких “вы”, — отметил про себя Иллуга. — Никаких “командиров”. Конечно, это ведь теперь его звание, не твоё». Какой это по счёту гвоздь в гроб его сердцу? Потому что за постоянной болью перестаёшь считать. — Бьорн… — Иллуга с усилием ступил на хромую ногу — и остановился. А что говорить дальше? Рад тебя видеть, прости, что так получилось, соболезную твоей утрате, я не виноват? «Сейчас он совсем никакой. Только злится». — Ты… что здесь делаешь? Бьорн поджал губы. Иллуга мысленно поздравил себя с ужасным началом. — Отправили из Пирамиды, как только пришло донесение о подрыве барьера. Остальные тоже где-то здесь, — он помолчал, не дожидаясь, пока малодушие Иллуги созреет для нового очевидного вопроса. — Анлейв недосчитался двух пальцев на руке. Ивару оторвало ногу, служить он больше не будет. Но… все живы. Между ними в намёке на солидарность повисло лёгкое: «И это главное». Но Бездна их всех забери. — Ивар уедет домой? — Бьорн кивнул. — А Роллон? Как он? — Не слишком рад, конечно. Ивар держится получше, обещал на часть пенсии поставлять ему выпивку. Военная пенсия, когда тебе нет ещё и тридцати. Иллуга опустил голову, не в силах выносить прохладный взгляд из-под окровавленного кивера. Бьорн никогда не злился на него в открытую, чтобы до искр из глаз и поднятых кулаков, но трескающийся в каждом слове лёд был куда хуже. С Анлейвом Иллуга научился успокаивать пьяные драки, а молчаливый гнев перебороть так и не смог. И, несмотря на то, что бродил по пепелищу в поисках Флинса, выдавил осторожное: — Я могу с ними увидеться? — Не стоит, — Бьорн мотнул головой, в уголках губ мелькнула явная сердитость. — Вы и так говорили в Пирамиде. А с твоего побега из мастерских везде, где тебя видят, начинается конец света. Бороться за своё право Иллуга не стал, лишь кивнул с пустой дырой в рёбрах. «Он и правда повзрослел, — подумалось с гордостью, которой не должно было найтись места. — И правда выйдет достойный командир. В отличие от меня». От этой мысли нога в лубке снова предательски подогнулась, Иллуга качнулся в пространстве, и Бьорн машинально подхватил его за плечо. Крепкая хватка зажгла пожар под тулупом, Иллуга болезненно сморщился: — Оставь. Я в порядке. — Не думаю, — равнодушно усмехнулся Бьорн. — Искал что-то или снова пытался сбежать? Он перебросил руку Иллуги через плечо и взвалил его на себя, как куклу. Растерянно чирикнув, Аэдон взвился в воздух; Бьорн проводил его странным взглядом, видно, что порывался спросить, но не сказал в итоге ни слова. — С такой ногой я далеко не убегу, — пришлось признать Иллуге. По рёбрам скребло наждачкой. — Знаешь, где северный блок? Тело Бьорна дрогнуло, будто он снова беззвучно усмехнулся. — С такой ногой ты бы и до него не дошёл. Давай. Он потянул Иллугу сквозь ряды палаток. Ковыляя и цепляясь за Бьорна, как немощная груда тряпья, Иллуга поначалу хотел призвать на помощь всё своё чувство вины, отказаться, вывернуться и сбежать. Потому что не должен был человек, которому Иллуга одним неверным решением загубил всю жизнь, так себя вести. Не должен был тащить его на себе не пойми зачем. Не должен был — но делал. Возможно, по старой памяти, в знак уже мёртвого уважения. Возможно, просто по доброте душевной: Бьорн всегда был поразительно мягкосердечным для солдата Фатуи. Смелости спросить даже это у Иллуги не нашлось. Белые ряды лазарета сменились красно-синими палатками — жилые бараки, военный штаб. Бьорн был прав: на своих двоих со всеми ранами Иллуга сложился бы пополам ещё на первой трети дороги. Сколько раз по пути он открывал рот, чтобы сказать, спросить, поделиться — и слова глохли за тяжёлым дыханием и надгробной плитой, тянувшей к земле. Я достаточно испортил ему жизнь, ни к чему об этом ещё и напоминать. Аэдон вился над их головами, как миниатюрное солнце на закате дня. Бьорн проводил его опасливым взглядом, а затем вдруг сам бросил: — Поручик говорил правду? Ты в одиночку уничтожил источник? Осознание того, что по лагерю уже разнесли победные новости, не подняло Иллуге настроения. Только кольнуло в мимолётной радости: раз уж постарался сам Раскольников, значит, всё и правда получилось. — Нет, — Иллуга качнул головой, — не в одиночку. Бьорн кивнул. По лицу было видно, что ему хочется знать больше, но всё, что натворил Иллуга перед этим впечатляющим подвигом, налипало на язык тяжёлыми комьями. И ни капли не искупляло все жертвы — особенно те, что ударили наотмашь по самому Бьорну. Иллуга его понимал. Первое время, считая Флинса виновным чуть ли не во всех бедах приграничья, он и сам скорее откусил бы себе язык, чем начал расспрашивать — а Флинс был ему никем, сколько времени и сил потребовалось, чтобы Иллуга начал хотя бы… ровно дышать в его сторону. А здесь Бьорн — его правая рука, его старый друг, первый близкий человек в приграничье. Там была солдатская честь, помноженная на предубеждения и шоры на глазах, а здесь — хуже ножа в спину. Поэтому, наверное, Иллуга до самого конца так и не сделал ничего, чтобы замолить свои грехи. Бьорну сейчас было нужно не это. — Вот, — он без эмоций кивнул на дальний шатёр в ряду, — северный блок. Мне пора возвращаться к отряду. Он отступил, позволив Иллуге выпрямиться без опоры. Глаза в землю, плотно сомкнутые губы, спрятанные в карманах руки — Бьорн, всегда открытый и добродушный, превратился в каменную книгу, которую не то что не прочтёшь — получишь ею по голове. Иллуга выдавил из себя слабую улыбку: — Спасибо, Бьорн. Командир из тебя и правда будет лучше. На мгновение по камню пробежала трещина, Бьорн подхватил его улыбку измученным эхом: — После твоего горячего супа не думаю, что мне есть чем завоевать их симпатию, — улыбка съёжилась в ужасе, но Иллуга успел запомнить, каким светлым в одночасье стало его лицо; за все проступки одно это было уже слишком большим прощением. Бьорн перекатился с пяток на носки, махнул ему рукой и кашлянул: — Ну… береги себя. — Ты тоже. И всех ребят. Долгое мгновение они смотрели друг другу в глаза. Затем Бьорн развернулся и исчез между палаток. Иллуга не провожал его взглядом: казалось, что сердцу в придачу к травмам на теле досталось уже порядочно. Весь отряд, затем Сигурд, затем Бьорн — Иллуга терял их по одному так стремительно, что свыкнуться с ранами не хватало времени. Поднимайся, стискивай зубы и иди дальше — оберегать то, что ещё осталось. Мало чем отличалось от его прежней солдатской жизни, если вдуматься, но ныло по рёберной клетке всё равно. Иллуга развернулся. Аэдон сел на его вытянутую руку, и он поковылял к дальней палатке — оберегать то, что осталось. Здесь, где между рядами сновали Фатуи, которым повезло остаться без серьёзных ранений, на него смотрели косо, но задерживать и волочь назад снова никто не стал. Иллуга будто превратился в одного из тех призраков, которыми после этого дня будет полниться Эмбла, — и таким призраком беспрепятственно вошёл в палатку. Внутри не было ничего, кроме пары грубо сколоченных стульев и заляпанного грязью стола. И Флинса. Иллуга споткнулся на входе так же, как взгляд Флинса споткнулся об его лицо. Жёлтый свет вспыхнул в глубине глаз, рот приоткрылся, и они, кажется, одновременно выдохнули: — Живой. В два болезненных шага Иллуга пересёк палатку, против воли задержал взгляд на бледных губах Флинса, а затем рухнул на его шею с объятиями. Все раны в одночасье занялись огнём, но были это действительно раны или горячее тело Флинса с живым, колотящимся под рёбрами сердцем — Иллуга не разобрал. Голова опустела, придавленная пьянящей радостью, и лишь здесь, судорожно вцепившись пальцами в его волосы на затылке, он смог полноценно… выдохнуть. И впрямь живой. Тёплый, как настоящий человек, как то самое лазурное пламя, чьё имя носил в старых снежнинских страшилках — только вместо страха него Иллуге, видно, до конца дней носить в груди страх за него. — Я не сомневался, что у тебя получится. Ты молодец, Иллуга. Шёпот Флинса, такой сердечный и безмерно гордый, прокрался в уши весенним ветром, и Иллуга утомлённо улыбнулся в изгиб его плеча. Прохладные ладони поднялись с тонким металлическим лязгом — и осторожно легли ему на спину. Пальцы у Флинса дрожали. — Я… — Иллуга чуть отстранился. Радость выключилась пустым щелчком, когда он разглядел источник странного звука, и тело крупно вздрогнуло. — Архонты, Флинс! Тот кривовато, с лёгкой виной на удивительно белом — даже по его меркам — лице усмехнулся: — Согласен, глупо вышло. Но я просто исполнял твой наказ не убивать солдат, а когда их на поле боя сотни, остаться на свободе несколько затруднительно. Теперь Иллуга понимал, почему у его палатки даже не стояло охраны. Запястья Флинса обматывали грубые верёвки, ноги под стулом запутались в витках; между ними серебрились стальные нити, будто вплетённые прямо в волокна. Чистое белое железо, единственное, что могло причинить Флинсу серьёзный вред, полыхало мрачным рыжим огнём, ловя на себе отблеск закатного солнца снаружи. Иллуга перехватил его запястье. В палатке стоял удушливый запах металла и горелой плоти, длинные манжеты плаща прятали под собой уродливые, пузырящиеся ожоги. Всё тело бросило в холод, и Иллуга прикусил щёку. «Железа на него не пожалели». Потому что преступникам положено сидеть за решёткой, независимо от состава их преступления. — Больно? — шепнул Иллуга, удерживая ладонь на весу. Флинс только скривился: — Терпимо. На мой скромный вкус, ты выглядишь куда хуже. — Зато могу ходить, — не остался в долгу Иллуга. — Подожди, я сейчас… у меня же было… Нож, который он сунул в карман по чистой инерции иметь при себе оружие, скользнул в ладонь. Иллуга поднялся на ноги, игнорируя и острую боль в мышцах, и щемящую — в сердце, рухнул перед Флинсом на колени, в свете крыльев Аэдона иссекая петлю за петлёй. Откуда-то сверху вежливо заметили: — Иллуга, тебе на этот раз серьёзно досталось, а мы в сердце фатуйского лагеря. Побег выглядит маловероятно… — Заткнись уже. Мне плевать. Нож в ладони предательски трясся. Иллуга и правда еле держался на ногах, их и правда окружали полчища солдат, с которыми он не хотел и не мог сражаться. Но вид ожогов под рукавами, слабый запах горелого, заполнивший палатку, лицо Флинса, который только что не умирал здесь в одиночестве, понятия не имея, что с Иллугой… он хорошо представлял, каково ему было. Сам, хромая по лагерю, чувствовал себя так же. О том, что побег выглядит маловероятно, они подумают, когда Иллуга вообще сможет бегать. Последняя железная нить упала в землю под ногами Флинса, и он дёрнулся. Резко, шумно вдохнул, поднял голову — совсем как тогда, на мелководье у Хийси, едва почувствовав свободу в том маленьком огоньке. Разве что на этот раз у Иллуги хватило ясности сознания, чтобы разглядеть в его глазах тёплую, искреннюю благодарность. Её хотелось поймать губами и попробовать на вкус, но Иллуга только улыбнулся без сил. Кто же знал, что теперь, когда он по камешку разобрал все стоявшие между ними стены, Флинс собственноручно возведёт новую. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я должен был справиться и сам, но спасибо. — Видел я, как ты справлялся, — Иллуга опёрся о стол, борясь с желанием тут же по нему распластаться. Снова настигло сожаление об альвийской крови: тело без ранений нужно было прямо сейчас, а не «через пару дней, ты удивительно быстро восстанавливаешься». — Не за что. Пойдём отсюда, пожалуйста. Флинс тряхнул обожжёнными руками, покачнулся, медленно поднимаясь на ноги. В полный рост верхушка палатки едва не скребла ему по затылку, и Иллуга не сразу понял, почему за её входом стало темнее обычного. А когда понял — Флинс уже загораживал его собой с ладонью на его плече и бледным голубым огнём, пляшущим на вытянутых пальцах. В свете призрачного пламени на входе в палатку высился Раскольников. Исполинский двуручник прятался в ножнах за спиной, лицо казалось вырезанной маской с глубокими тенями и следами крови в первых морщинах, глаза напоминали чёрные колодцы. Волна шока от неожиданности встряхнула тело, и Иллуга перехватил нож. Наедине у него против Раскольникова не было и шанса — всё равно что голубиным пером щекотать скалу. Флинс не оправился от плена, сам Иллуга еле держался на ногах, снаружи всё ещё копошился полный лагерь Фатуи. Впервые за всю жизнь, солдатскую и преступную, по плечам Иллуги прокатилось холодное, убийственное: «У нас ни единого шанса». Раскольников окинул их равнодушным взглядом. Не сдвинулся, не потянулся к мечу, даже головой не покачал. Заметил бесстрастным тоном, будто погоду описывал: — По уставу мне положено тут же поднять тревогу и отправить вас обоих на виселицу без суда. В палатке царила удушающая тишина; даже звуки снаружи отгородились неистовым сердцебиением, больно разносящим Иллуге грудную клетку. Аккуратным шагом Флинс сместился ближе к Раскольникову, но тот остановил его поднятой ладонью. — За сегодня я и так потерял слишком много людей, — он отвернулся от Иллуги, от Флинса, от голубого огня на его пальцах, от Аэдона, расправившего крылья на столе. — Смена караула через пять минут. Хорошего вечера. Шатровая ткань плащом хлопнула по его спине. Раскольников исчез, не дав Иллуге сказать ни слова, и вслед за ним потянулся прохладный запах металла и крови. Оглушённый неслучившимся сражением, Иллуга тихо выдохнул. Переглянулся с Флинсом, поймав в его глазах-фонарях таких же размеров удивление. — Мы ему верим? — мягко поинтересовался Флинс. В ушах зазвенело, и Иллуга с усталой усмешкой покачал головой: — А у нас есть выбор? Последний солнечный луч исчез где-то за водами Эмблы. Кажется, их… отпускали.