Where the Leaves Tremble

Голова раскалывалась. Не так, как бывает после дешёвого вина или слишком короткой ночи, а иначе: с холодной, методичной точностью, как будто кто-то хорошо знал анатомию и выбирал, куда именно бить. Мэри выплывала из темноты медленно, неспешно, с лёгким сопротивлением, как поднимаются со дна тяжёлые предметы. Первым до неё добрался запах. Зола и сухое дерево, мыло без претензий, и поверх всего этого — уже почти растаявший в холодном утреннем воздухе белый мускус с чем-то лёгким и дорогим, почти неуловимым, почти насмешливым. Потом подкрались звуки: тихий треск остывающих углей, птицы за окном — деловитые польские птицы, которым не было решительно никакого дела до чужих проблем. Свет она почувствовала ещё до того, как открыла глаза. Она зажмурилась заранее, и всё равно он больно ударил по вискам. Она лежала на диване. Щека вдавилась в старую подушку, пахнущую пылью и тем запахом нежилого дома, который не выветривается сколько ни проветривай: въевшееся одиночество, чужие зимы. Рука за ночь сползла с края, что-то упало на пол. Она слышала этот звук ещё в полусне, но не шевелилась. Прислушивалась к себе. Пульс ровный, дыхание спокойное, в теле ничего неожиданного, кроме головной боли. Хорошо рассчитано. Разумеется, хорошо рассчитано, иначе она бы просто не проснулась, и это была бы совсем другая история. Она открыла один глаз и уставилась в потолок. Белёный, с длинной разветвлённой трещиной в углу, похожей на молнию в замедленной съёмке, на реку, снятую сверху. Огонь в камине давно погас. Блюз молчал. Вся комната молчала тем особым образом, каким молчат места, из которых недавно ушли. Тишина ещё не успела стать окончательной, ещё хранила форму чужого присутствия: его температуру, его вес. На полу лежали бумажка и спичечный коробок. Мэри смотрела на них несколько секунд с высоты дивана. Потом медленно села, сжала пальцами переносицу и подождала, пока пол перестанет плыть. Это заняло больше времени, чем ей хотелось бы. Она подняла оба предмета. Бумажка хранила зашифрованный адрес, написанный от руки. Почерк острый, изящный, с лёгким наклоном влево — буквы чуть уклоняются от прямого ответа, и это, видимо, неслучайно. Мэри узнала его мгновенно и почувствовала что-то горячее и неприятное под рёбрами. То была не злость. Сложнее злости. Злость была бы проще. Спичечный коробок был покрыт чёрным лаком с золотым тиснением. The Empress. Atlantic City, NJ. Маленький силуэт микрофона с поднятой рукой — уверенный, будто застывший в середине ноты. Мэри долго вертела коробок в ладони. За окном серело польское утро, над полем стлался туман такой густой, что нижние доски забора в нём терялись. На столбике сидела ворона. Неподвижная, нахохлившаяся, с видом существа, которое видело достаточно и давно оставило за собой право ни на что не реагировать. Мотоцикл стоял за стеной с лианами, целый и невредимый. Она и не сомневалась, однако всё равно проверила его взглядом. Она убрала бумажку в нагрудный карман, коробок — в боковой, встала и дала себе секунду постоять. Пол не плыл. Хорошо. Она отправилась на кухню, нашла чужой, но прилично выглядящий кофе — молотый, в жестяной банке, — поставила воду кипятиться и встала у окна, упершись ладонями в подоконник. Смотрела на поле, на туман, на ворону, которая так и не улетела. Ты нашла меня. Оставила адрес. Это было не прощание — это было приглашение. Или инструкция. Или и то и другое, что, в общем-то, очень на тебя похоже. Вопрос был только в том, на чьих условиях, и ответ на него можно получить только одним способом. Мэри налила кофе, сделала глоток, поморщилась — слишком горько, на вкус отвратительно — и выпила до дна.

***

Флешку она нашла там, где оставила, — в подкладке дождевика, зашитой у левого плеча. Почти там. Мэри провела подушечкой большого пальца по стежкам дважды, потом трижды, медленно, с нажимом, и только на третий раз позволила себе быть уверенной: нитка другая. Натяжение чуть иное, отличающееся на долю миллиметра, на самую малость, которую не заметит никто, кроме человека, который сам шил с тем же намерением. Она распорола подкладку до конца, вытащила флешку и поднесла к свету. Царапины по краю корпуса тонкие, аккуратные, оставленные чем-то узким и острым. Не ногтём, не перочинным ножом. Инструментом. Добротным, из тех, что носят в плоских чехлах и не объясняют таможне. Мэри медленно повернула флешку, разглядывая линии, и почувствовала то, что всегда немного злило в Ирэн. Невольное, несправедливое уважение, которое испытываешь, когда видишь чужую работу и не можешь не признать: хорошо. Рядом с флешкой — пустота. Небольшая, аккуратная, как место вынутого зуба. Она закрыла глаза, медленно выдохнула через нос. Кто бы ни посадил этот трекер — а лицо этого человека, его мотивы и его терпеливую злость она примерно представляла, — сейчас след вёл совсем в другое место. К большому разочарованию. Или к большой ловушке, что в таких историях обычно одно и то же. — Спасибо, — вслух произнесла Мэри. В пустой комнате слово прозвучало странно — коротко и без иронии, совсем не так, как она привыкла произносить вещи, которые имеет в виду всерьёз. Она вернула флешку на место, зашила своими стежками, затянула туже, накинула дождевик. Застегнула кобуру. Взяла ключи от мотоцикла и ещё раз оглянулась на комнату: погасший камин, два бокала, пустая бутылка, тишина с чужой формой. Потом вышла. Разговор с Аджаем она прокручивала в уме всю дорогу: все его варианты, все аргументы, все положительные или по крайней мере не угрожающие ей исходы. Таких исходов было меньше, чем ей хотелось бы.