Where the Leaves Tremble

Дом стоял на холме над маленьким андалузским городком. Белые стены, тёмно-красная черепица, старый апельсиновый сад за низкой каменной оградой. Мэри увидела его в первый раз утром, из окна такси: пейзаж медленно разворачивался перед ней, и она не знала ещё, как его называть — чужим или своим, — и не торопилась решать. Такси остановилось, она вышла. Земля под ногами была твёрдой, но после двух перелётов и четырёх часов дороги асфальт всё ещё качался. Она постояла у ворот, давая телу догнать себя. Глаза привыкали к белому — стены слепили даже сквозь утренний свет. Воздух пах чем-то цветущим и землёй после дождя. Где-то на улице негромко говорили по-испански, и ни одно слово из этого разговора не касалось её, и это было хорошо. Мэри перевела взгляд на сад. Апельсины ещё зелёные, мелкие, прячущиеся в листве. К зиме созреют, подумала она. Внутри пахло деревом, старой известью и морем, хотя до моря было полчаса езды. Мебель тёмная, добротная, подобранная кем-то с хорошим вкусом и полным равнодушием к моде. Диван с высокой спинкой. Стол из толстых досок. Два кресла у камина, выложенного синими изразцами. Лестница скрипела на третьей ступени и на шестой — Мэри запомнила это в первый же день. Ирэн ещё не спустилась. На столике у окна стояла её косметичка, на полу валялась брошенная водолазка. Свои вещи Мэри разбирать не начинала — просто вытащила из рюкзака самое нужное и сунула обратно то, что пока не пригодится. Фотографию Рози она достала последней. Маленькая, потрёпанная по краям, она ездила с Мэри столько лет, что та уже не помнила, когда вставила её в рамку. На снимке Рози был год или чуть меньше. Она сидела на полу в пятне солнца. Светлые волосики торчали во все стороны, пухлые руки тянулись к чему-то за кадром, рот распахнулся в том самозабвенном, полном восторге, с каким смеются только маленькие дети. С полной отдачей, на которую взрослые уже не способны. Небольшая рамка из тёмного дерева стояла на полке в гостиной между стопкой книг на испанском и синей керамической вазой без цветов. Мэри стояла и смотрела на фото дольше, чем рассчитывала. Потом поставила рамку обратно и медленно провела пальцем по краю, по всему периметру. — Ты будешь счастлива, — произнесла она. — Я тебе это обещаю. Голос не дрогнул. Она не позволила ему дрогнуть — не потому что нельзя было плакать, а потому что дала обещание. Раньше ей было страшно потерять, страшно остаться одной, страшно, что сейчас что-то рухнет, и надо срочно пообещать, чтобы удержать, чтобы отсрочить неизбежное. Это обещание от слабости — ей хотелось залатать дыру прямо сейчас. А есть обещания, которые дают, когда выбор уже сделан. Когда решение принято, дорога ясна, и ты не пытаешься залатать дыру, а строишь стену. Не от страха потерять, а от трезвого понимания: я сделаю всё для того, чтобы это случилось.

***

Спальня на втором этаже оказалась больше, чем казалась снизу. Белые шторы двигались от сквозняка. Окно было распахнуто в темноту, и воздух тянул с собой запах апельсинов и влажной земли. Кровать с высоким тёмным изголовьем стояла так, чтобы утром солнце падало на подушки. На полу лежал домотканый вишнёво-красный коврик с геометрическим узором, который стёрся от времени у двери. За окном был сад. Ночью через него слышно, как ветер проходит по листьям неровными волнами, то слабее, то сильнее. Можно лежать и слушать, считая промежутки. Ирэн привязала её к изголовью своим тёмно-синим шёлковым шарфом, который с утра лежал на спинке кресла. Узел получился ловким, крепким, он держал, но не резал. Мэри лежала с поднятыми руками и смотрела на неё. Ирэн в чёрном кружевном халате, с распущенными волосами, с той кошачьей уверенностью в собственном праве на пространство, не нуждающемся в подтверждении, неспешно двигалась по спальне. Она умела сделать из ожидания отдельное событие. Мэри лежала и думала о том, что в другой жизни — в той, где она просто Мэри Морстен, медсестра, без груза пережитого за плечами — она бы Ирэн немного боялась. Такие люди пугают. Они узнают тебя прежде, чем ты успеваешь им что-то рассказать, и сопротивляться этому бессмысленно: чем больше сопротивляешься, тем точнее они тебя видят. Но Мэри была не просто Мэри Морстен. И Ирэн была не просто женщиной, которая поёт блюз и носит шёлковые шарфы. За каждой стояло достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Они обе это знали. Ирэн развязала пояс халата и бросила его на кресло. Тонкая ткань соскользнула с плеч, и Мэри увидела её снизу. Аристократически бледная кожа в полутьме спальни, знакомая до последней родинки, до тонкого шрама под левой грудью, до тёмной линии вдоль бедра, которая проступала, только когда Ирэн поворачивалась к свету. Она знала это тело наизусть. И каждый раз не верила, что знает. Ирэн не торопясь опустилась на кровать рядом и провела ладонью по руке Мэри от запястья вниз, по плечу, по ключице. Медленно, будто пересчитывала. Будто проверяла, всё ли на месте, не потеряла ли она чего за те дни, что они не виделись. — Давно не виделись, — хищно улыбнулась Ирэн. Она начала сверху, с шеи, уделяя особое внимание месту за ухом, от прикосновения к которому у Мэри сразу менялось дыхание и темнело в глазах. Медленно провела языком по ключице, вдохнула, выдохнула, и по коже побежали мурашки. Ирэн не спешила. Она целовала, покусывала, проводила пальцами там, где только что были губы. Она работала не торопясь, с удовольствием, и Мэри слышала, как её собственный голос становится короче и отрывистее, как тянутся руки вверх — к шарфу, к изголовью, к чему угодно, — и шёлк держит, мягко и настойчиво. И Мэри вдруг поняла: это именно то, что ей нужно. Не думать. Не решать. Просто быть. Просто чувствовать, как кто-то другой берёт всё на себя. Иногда именно это нужно больше всего — просто отдать контроль и не принимать ни одного решения. Ирэн взяла грудь Мэри в ладони обеими руками. С нажимом, жадно, будто пробовала на вес. Большие пальцы прошлись по соскам — раз, другой, третий, каждый раз с разной силой, и Мэри никогда не знала, будет сейчас нежно или больно. Это чередование само по себе было пыткой, потому что невозможно было угадать и невозможно привыкнуть. — Смотри на меня, — негромко, но авторитетно велела Ирэн. Мэри послушалась. Ирэн смотрела на неё сверху вниз — тёмные глаза, спокойное лицо, дыхание ровное, будто она просто сидела в кресле и читала книгу. А у Мэри уже внутри всё горело. В этом взгляде было что-то, от чего становилось жарче, чем от любого прикосновения. Ирэн опустилась ниже, провела губами по животу, по косточке бедра, и Мэри почувствовала, как ногти Ирэн с нажимом царапнули по внутренней стороне бедра, оставляя на ней след. — Ирэн! — Да, — отозвалась та совершенно спокойно, и это спокойствие было, пожалуй, самым невыносимым. Она раздвинула бёдра Мэри медленно, неторопливо, будто у них была целая вечность. Склонилась над ней — и у Мэри перехватило дыхание, руки дёрнулись вверх сами. Шёлк натянулся, но продолжал держать. Ирэн знала своё дело. Знала, где замедлиться, где нажать, когда отступить ровно настолько, чтобы пауза стала пыткой. Мэри слышала собственный голос откуда-то со стороны — чужой, рваный, незнакомый. А потом к языку Ирэн добавила пальцы, медленно, глубоко вторгаясь в тело, и Мэри выгнулась, потянула шарф, закричала. Вторая волна пришла сразу за первой, не давая перевести дух. Ирэн не отстранилась. Она дождалась, пока Мэри перестанет дрожать, и только тогда поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони и легла рядом на бок, щекой к плечу Мэри, положив руку ей на живот. Дыхание у неё было неровным. Мэри с удовольствием это заметила. — Шарф, — только и выговорила Мэри. Ирэн развязала шарф, не торопясь, пальцами прошлась по запястьям Мэри там, где только что был узел, где кожа ещё хранила тепло шёлка. Мэри немедленно перевернулась, накрыла её сверху, и Ирэн приняла её вес легко, будто только этого и ждала. Мэри поцеловала её в губы, в уголок губ, в шею, туда, где пульс бился уже чаще, чем минуту назад. Потом ниже: в ключицу, грудь, живот, отмечая, как с каждым движением Ирэн дышала всё менее ровно. Мэри одним движением раздвинула её бёдра коленом и опустилась ниже. Мэри прижалась губами к внутренней стороне её бедра. Медленно, едва касаясь, провела линию от колена вверх — так, что Ирэн вздохнула и сильнее вцепилась в её волосы у самых корней. Потом то же самое с другой ногой, ещё медленнее, чувствуя, как под губами дрожит кожа, как Ирэн уже не просто ждёт, а жаждет, чтобы это никогда не кончалось. Ирэн выдохнула сквозь зубы, пальцы вцепились в её волосы. Они тянули, гладили, снова тянули Мэри, то ли прося не останавливаться, то ли умоляя дать передохнуть. — Не дразни, — умоляюще выдохнула она, и в голосе уже не осталось той кошачьей уверенности. Мэри усмехнулась, но покорилась. Она взяла Ирэн ртом — глубоко, жадно, смакуя каждый миллиметр, слушая, как меняется дыхание, как сбивается ритм, как Ирэн перестаёт держать лицо. А потом медленно ввела два пальца до самого основания, чувствуя, как внутри у Ирэн всё сжимается, пульсирует. Ирэн выгнулась, коротко и хрипло закричала. Вцепилась в плечо Мэри так, что ногти наверняка оставят следы. Выдохнула что-то невнятное — имя, ругательство, молитву, уже не разобрать. Мэри не останавливалась. Держала ритм, чувствуя, как Ирэн кончает у неё во рту, на пальцах, как дрожит, как обмякает, как последняя судорога проходит по телу и затихает. Потом Мэри легла рядом, закинула руку на живот Ирэн, уткнулась лицом в её плечо. Кожа у Ирэн была горячая, влажная, пахла сексом и чем-то сладким — может, духами, может, апельсинами из сада. Ирэн дышала глубоко и неровно, и Мэри ловила ритм этого дыхания, прижималась ближе, чтобы чувствовать, как поднимается и опадает грудь. За окном шелестел сад. Где-то далеко, внизу, в городке, лаяла собака. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, пока они наслаждались друг другом после невыносимо долгой разлуки. Здесь они наконец могли позволить себе быть собой. Мэри закрыла глаза. Впервые за долгое время она не знала, что будет завтра. Не строила планов, не просчитывала шаги, не искала пути отхода. Она просто лежала, прижималась к тёплому телу и слушала, как ветер ворошит листья. Тело отпускало медленно. Мышца за мышцей, будто только сейчас поверило, что можно не быть каждую минуту в готовности. Что можно просто быть. Ирэн пошевелилась, провела ладонью по её волосам лениво, сонно, собственнически. — Ступай в душ, — шепнула она. — Потом найдешь меня внизу. Мэри не ответила. Только сильнее прижалась лицом к её плечу. Она ещё побудет здесь.