После всего...

7 февраля. Милан. Небо не такое яркое, как вчера... Оно напоминает о родном Питере — с его тяжёлым, серым, нависающим над душой полотном. И это почему-то помогало. Петя чувствовал в этом что-то родное, почти успокаивающее, словно город, оставшийся за тысячи километров, всё ещё держал его за плечи. Кафетерий наполнен людьми, которые стоят в очереди за кофе. У альфы лёгкий завтрак из творога и бананов. Запивает чаем. Скроллит ленту, отвечает на сообщения Влада, отписывается в общий семейный чат, что с ним всё хорошо. Дома в это время все спят — разница в часовых поясах напоминает о себе глухой тоской по дому. Натыкается на новости, что Арутюнян введён в штаб США. Видимо всё-таки после вчерашнего проката Ильи решили подстраховаться. По мере приближения к арене внутри понемногу отпускает напряжение. Музыка выбрана, остаётся только положить её на программу. Всего-то. Но от этого «всего-то» внутри противно сосёт где-то под рёбрами. В раздевалке несколько человек, таки же ранние пташки. Петя быстро переодевается в удобную форму, закидывает коньки на плечо. Сперва — разминка у бортика, потом уже выход на лёд. На арене уже то то занимается. Звучит саундтрек «Дюны». Петя понимает, что Миша Шайдоров прогоняет свою короткую. Отстранённо думает о своем костюме под эту программу висящему в номере про запас. Если не получится сегодня с музыкой, то будет как минимум две похожие программы. Миша на льду красив в серо-чёрном костюме. Сильный, стабильный спортсмен. Петя пересекался с ним на сборах в Сочи и Москве. Дружелюбный и смешливый, но осторожный омега. Претендент на серебро или бронзу, и по тому, как плавно Миша движется под музыку, видно — он в своей стихии. Мышцы приятно растянуты и нагреты после упражнений. Петя аккуратно выезжает, стараясь не мешать уже заканчивающему Мише, кивает ему в приветствии. Лёд встречает привычным холодом, и от этого становится легче дышать. Дайнеко стоит за бортиком и что-то эмоционально говорит по телефону, рядом с ней Рафаэль Владимирович. Петя приятно удивлён присутствию тренера-консультанта, хоть и виделись они относительно недавно, сейчас его поддержка кажется особенно ценной. — Доброе утро, не ожидал вас сегодня увидеть. — Петя протягивает руку грузину. Взрослый бета по-доброму улыбается. — Посмотрим-ка, как ты на новом льду себя покажешь. Всё-таки в живую мне работать больше нравится. — Его голос громкий, со смешинками и невообразимо армянско-английским акцентом, и в этом шумном дружелюбии есть что-то родное, почти домашнее. — Рафаэль Владимирович согласился сегодня пораньше прийти и посмотреть, как программа на новую музыку ложится, и если что помочь подправить. — Вероника Анатольевна отрывается от телефона, но в её голосе слышна едва заметная нервозность. — Пока разомнись, потом под музыку попробуем. Петя лишь кивает и выезжает на лёд, позволяя себе наконец раствориться в привычных ощущениях. Прохладный воздух обжигает лёгкие, свежезалитая гладь льда матово блестит под светом софитов, а ровный скрежет коньков звучит как единственно правильная музыка. Тренеры что-то обсуждают у бортика, но Петя их почти не слышит. Он разгоняется, делает несколько кругов, пробует связки. Сначала осторожно, словно прощупывая лёд, потом увереннее. Прыгает — аккуратно, без лишнего риска, просто чтобы почувствовать тело, убедиться, что мышцы слушаются. Повторяет дорожку шагов, вплетая её в ещё не отточенный рисунок новой программы. И вдруг, почти против воли, взгляд скользит вверх, на трибуны. Они почти пусты. Только несколько человек в дальнем секторе, пара тренеров с планшетами, кто-то из технической бригады. Петя всматривается в серые ряды кресел, сканирует каждый силуэт, каждое светлое пятно в надежде наткнуться на приветливую улыбку и светлые локоны. Надежда, такая хрупкая и нелепая, вспыхивает и тут же гаснет. Петя отворачивается, делая вид, что просто осматривает арену. Внутри что-то неприятно ноет — глупая, детская обида на самого себя за то, что вообще ждал, за то, что позволил этому чувству поселиться где-то под рёбрами. Илья же говорил, что у него тренировка позже. Илья, возможно, вообще не собирался приходить. И правильно. Зачем ему смотреть, как какой-то русский альфа мучается с новой музыкой? Спустя пару кругов тренер подзывает его рукой. Петя подъезжает к бортику, берёт бутылку с водой, делает несколько глотков, стараясь не смотреть на трибуны. Но краем глаза всё равно ловит пустоту, и это отдаётся коротким, болезненным уколом где-то в груди. — Готов? — Дайнеко немного нервничает, и Петя чувствует это кожей. — Сейчас просто хореографию прогоним. Почувствуй, где акценты усилить нужно будет. Петя спокойно кивает и выезжает на середину. Музыка звучит. Сразу разгоняется и уходит в тягучую скрипку. Он начинает движение вслед за ней и сразу ломается. Слишком резко, быстро, корпус не успевает, шаги путаются. Внутри всё сжимается от злости на самого себя: неужели он настолько деревянный? — Так стоп, — голос тренера слышен хорошо, — ещё раз. Сначала. Второй, третий. Альфа пытается вплести движения, но не успевает. Чего-то не хватает — то ли внутреннего стержня, то ли той самой свободы, что была в оригинальной мелодии. Злится на себя всё сильнее, и эта злость только мешает, заковывает в тиски. — Не заставляй себя, — грузин хлопает его по плечу, когда Петя подъезжает выпить воды, опираясь на бортик и немного нависая над тренерами. — Расслабься. Ты же умеешь, я знаю. — Представь, что ты в Челябинске, — напоминает Вероника Анатольевна, и в её голосе — привычное, надёжное, то самое, что всегда возвращало его в нужное состояние. Петя улыбается, сначала уголками губ, а потом шире. Отпускает злость, выдыхает и выезжает на середину. Закрывает глаза, выдыхает ещё раз. Музыка играет снова. Он позволяет себе двигаться за ней, без мыслей, растворяясь в этом звуке, забывая про баллы, судей и будущее. И это что-то щёлкает. Шаги становятся легче, руки тянутся вслед высоким нотам, словно он не учит движения, а вспоминает что-то давно знакомое. Тело привыкает, подчиняется, наконец перестаёт сопротивляться. — Хорошо, — Дайнеко улыбается и треплет его по волосам, и этот жест — такой простой, такой тёплый — греет лучше любой разминки. — А теперь прыжки.

***

В это время с другой стороны на трибунах, укутавшись в безразмерную толстовку, сидел Илья Малинин. Не отрывая взгляда, он смотрит на высокого фигуриста посреди арены. Чёрный рашгард обтягивает точёную, литую фигуру. Ткань натягивается на широких плечах, облепляя тонкую, нереальную талию. Длинные ноги раз за разом отталкивают тело ото льда, и каждое движение было до боли завораживающим. Перед глазами вдруг всплыло другое лицо, более мягкое, волосы короче, но взгляд тёмно-зелёных глаз такой же нежный и поддерживающий. Мягкий голос в голове: «Поверь мне». И запах — тот самый, который кутает в тёплое одеяло, от которого внутри разливается странное, тягучее спокойствие. Илья зажмурился на секунду, прогоняя наваждение, но оно не уходило. — Следишь? — голос Макса резкий, хоть и тихий. Илья с вскриком отпрянул от товарища, сердце ухнуло куда-то вниз. — Че за херня?! Я тебя убью, — Илья злой чертёнок. Тычет пальцами куда-то в рёбра другу, но сам понимает, что звучит жалко. — Ты вообще с чего взял, что я слежу? — уже спокойнее, беря себя в руки. — Потому что если бы ты пришёл поддержать Мишу, то стоял бы у бортика и отвлекал бы его от тренировки, а не прятался за капюшоном. — Макс говорит на русском медленно, и каждое слово попадает точно в цель. Илью раздражало, как легко Наумов его читает. И в то же время было почти облегчением, что не приходится притворяться. Максим очень сильно изменился за этот год. Стал старше, ответственнее. Казалось, сама жизнь выжгла из него всё лишнее, оставив только сталь и тихую, изматывающую боль. Январская трагедия задела многих, но по нему она ударила сильнее всех. В тот день он потерял родителей — тех, кто вёл его по льду с детства, кто верил в него даже тогда, когда он сам переставал верить. Год спустя он всё ещё носил эту потерю в каждом жесте, в каждом молчаливом взгляде. На Олимпиаде он не только представлял себя, а родителей, память о них — и это чувствовалось в том, как он стискивал зубы перед выходом на лёд, как постоянно поправлял форму, как тихо, почти неслышно, вздыхал, когда оставался один. Эмбер иногда ловила его за этим и просто садилась рядом, не задавая вопросов. Илья замечал как Наумов избегает смотреть на семейные трибуны, где обычно сидят родители спортсменов. Именно поэтому он взял шефство над командой вместе с Эмбер — они стали для всех чем-то вроде «родителей» сборной. Эмбер отвечала в основном за девочек, но вместе они следили за каждым, подмечали, кому нужна поддержка, а кому — строгий взгляд. Хоть Илья и был главной звездой американской команды, именно Макс с Эмбер держали на себе всю организационную и эмоциональную нагрузку, и без них этот пестрый, вечно нервный коллектив вряд ли чувствовал бы себя так уверенно. — Расскажешь, за кем ты не следишь? — запах Макса пробивается через блокаторы которыми Илья пользовался, и свежая трава отдаёт тревогой. Вопрос повисает в воздухе, и Илья понимает: просто так не отделаться. — Только если расскажешь про Мишу. — Илья парирует, отшучиваясь, потому что сказать правду страшно.

Что рассказать?

Что его необъяснимо тянет к этому альфе?

Что раскрылся он как омега аккурат после Таллина?

Что во время течки мерещился сладкий запах шоколада?

Что, хоть он и был сладкоежкой, но шоколад не любил?

Что после первой течки всегда носит с собой плитку шоколада и именно он успокаивает его перед прокатом?

Что хотел в Пекин в надежде увидеть его там?

Что он постоянно мониторит соцсети и даже поставил себе телеграм, ведь там больше информации?

Что это всё давит и он не отдавал себе отчёт до вчерашнего вечера?

Что это наслаивается на его тревогу по поводу вчерашнего проката?

Что это отвлекает от мысли о личном зачёте?

Илья сам до конца не понимает, что с ним. Родители — беты, омег в команде кроме него нет, а спрашивать у Миши он не хочет, чтобы не бередить старые раны друга. Хотелось обсудить это хоть с кем-то. Наумов хоть и альфа, но один из самых эмпатичных людей в окружении Ильи. Может, он поймёт? Или хотя бы не осудит. Максим же в это время просто сидит рядом, давая возможность собраться с мыслями. Шпильку про Мишу он пропустил мимо, но взглядом продолжал следить за вихрастыми кудрями у бортика и пытался поймать отблеск улыбки с брекетами. Илья замечает это и вдруг понимает: они оба сейчас сидят здесь, в этом странном напряжении, и каждый смотрит на того, кто уже давно поселился где-то под рёбрами. — Я не знаю, что сказать. Меня тянет к нему. Я слежу за ним с Таллина, а может, и раньше. Я сам себя не понимаю. В 22-ом ни меня, ни его не взяли, а я надеялся с ним встретиться. А сейчас он тут, и я не знаю, что делать. Илья тараторит, выдаёт мысли потоком, боясь, что если остановится, то уже не сможет вытолкнуть из себя ни слова. Максим выглядит опешившим толи ли от последней фразы на русском, толи от всей речи. — Не такого ответа я, конечно, ожидал, — старший улыбается, и в этой улыбке тепло и понимание. — Что я могу посоветовать? Будь рядом. Можешь подождать, когда он проявит инициативу, — Илья пытается возразить, открывает рот, но Макс продолжает — Он её проявит рано или поздно, поверь мне. Хотя… зная тебя, ты же так не сможешь. Макс треплет его по волосам. по-свойски, легко, как старший брат, и Илья наконец расслабляется. Наконец-то он с кем-то поделился этим. Не носит в себе один. И от этого становится чуть легче, будто камень с души свалился. Они смотрят на лёд. Петя теперь двигается свободнее, увереннее. Музыка больше не ломает его, он сам ведёт её за собой. Подъезжает к тренеру попить воды и наклоняется, опираясь на борт, чтобы что-то выслушать. Прогибается в спине, ткань очерчивает мышцы, а Илья заливается красными пятнами, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к шее, куда-то ещё. Как же он красив. Слова застревают в горле, и дышать становится труднее. В смущении отводит взгляд от альфы и натыкается на товарища по команде, или, возможно, по несчастью? Потому что видит свое отражение. Макс залип, следит за Мишей и вздрагивает, когда тот грязно приземляется с прыжка. Вот оно. Не у одного Ильи сердце не на месте. В голове вдруг щёлкает. Понимание приходит быстро, и Илья, ещё не до конца осознавая, что делает, улыбается. — Итак… — в голубых прищуренных глазах чертята — Давай ты поможешь мне, а я тебе?