Below zero

Азула не покидала своих покоев уже два дня. Во дворце об этом тактично умалчивали: слуги перешёптывались в коридорах, придворные делали вид, что ничего не замечают, а Зуко за обедом обронил небрежное «сестра приболела», и все с готовностью подхватили эту версию. Но Катара знала — дело не в болезни. И не могла понять, то ли принцесса продолжает наказывать её непонятно за что, то ли ей в самом деле настолько плохо, что она не в силах выйти к людям. С Коррой разговор так и не состоялся — Катара не решалась начать его, собиралась с духом, но каждый раз в последний момент отступала, находила предлог, убеждала себя, что завтра будет легче. Аватар не отворачивалась от неё, не демонстрировала открытого презрения, но стала заметно тише, грустнее, и эта её новая, непривычная сдержанность ранила Катару сильнее всего. А завтра во дворец должны были приехать Хару с сыном. Катара думала об этом и чувствовала, как внутри разливается тягучая тревога, смешанная с почти забытым теплом, которое возникало при мысли о маленьком Аанге. Он так быстро рос и, несмотря на короткую разлуку, писал короткие, корявые письма, в которых каждое слово дышало любовью и нетерпением. Она должна была радоваться, готовиться, ждать, но вместо этого стояла перед дверью в покои Азулы и молила небо, чтобы та одумалась и перестала прятаться в своей скорлупе. Катара не стала стучать. Она беспардонно дёрнула медную ручку и шагнула внутрь. Покои Азулы встретили её темнотой. Тяжёлые портьеры были задвинуты, не пропуская ни луча дневного света, и единственным источником тусклого, дрожащего сияния оставалась масляная лампа на каминной полке, которая уже догорала. Кровать выглядела так, будто в ней умирали — простыни сбились в кучу, одеяла скомканы, подушки разбросаны по полу. На столе, покрытом пятнами от пролитых напитков, громоздились подносы с нетронутой едой. Некоторые блюда простояли здесь, должно быть, со вчерашнего дня, и от них уже тянуло кислинкой. В углу темнела разбитая ваза, и осколки стекла рассыпались по паркету, поблёскивая. Всё здесь кричало о запустении. Ворох одеял на кровати зашевелился, и из-под них показалась тёмная, нечёсаная макушка. Азула приподнялась на локте, и её взгляд, налитый тяжестью, скользнул по фигуре Катары с ленивой небрежностью. — Тебя не учили стучать? — спросила она, и голос её звучал так, будто она не пользовалась им уже долгие часы. Катара нахмурилась, осматривая принцессу. Та была растрёпана — волосы спутались в колтуны, на щеке засохла тонкая полоска крови, оставленная, видимо, осколком разбитого стекла, а ссадины, которые она получила несколько дней назад, так и не обработали, они покрылись корочками и выглядели зловеще на бледной, нездоровой коже. На Азуле был только шёлковый халат, распахнутый на груди, и тонкие, длинные, неприкрытые ноги, блестели в полумраке. — Извини, — только и выдохнула Катара, чувствуя, как голос её предательски дрожит. — Я не видела тебя два дня. Что происходит? Азула медленно, с нарочитой неспешностью, которая была похожа на демонстративное презрение ко всему и вся, поднялась с постели и босиком прошлёпала к столику, где среди бумаг и пустых чашек стояла початая бутылка тёмного вина. Она не стала наливать в бокал, даже не поискала его, просто открутила пробку и сделала большой, жадный глоток прямо из горлышка, не заботясь о том, что янтарная жидкость стекает по подбородку, капает на халат, оставляя тёмные, расползающиеся пятна. Её босые ступпи наступали на осколки разбитой вазы, но она, казалось, не замечала ни хруста, ни боли. — Я решила отдохнуть, — произнесла она, и голос её, пропитанный алкоголем и усталостью, звучал так, будто она объясняла что-то очевидное глупому ребёнку. — Побыть одна, знаешь? Проветрить мысли. Разве это запрещено? Катара шагнула к ней, переступая через осколки. Она не стала отнимать бутылку, не хватало ещё спровоцировать сцену, не стала разворачивать Азулу насильно, не потребовала смотреть в глаза. Слишком хрупким и опасным было то, что было между ними. Она только ласково спросила с той особенной интонацией, которая обволакивает, как тёплая вода: — Я сделала что-то не так? Азула замерла. Бутылка в её руке застыла, не донесённая до губ, и жидкость плеснулась через край, оставляя на пальцах липкие, сладкие дорожки. Никто никогда не спрашивал её так прямо. Обычно её выходки, эти внезапные исчезновения, приступы молчания, необъяснимая злость, либо игнорировали, делая вид, что ничего не случилось, либо пытались загладить подарками и заискиванием. Но чтобы кто-то подошёл и спросил: «Я виновата?» — такого не было никогда. Даже Тай Ли обычно просто ждала, когда туча разойдётся, и не лезла с расспросами, боясь сделать хуже. Принцесса медленно, словно нехотя, повернулась к Катаре. Её движения были неуклюжими, а взгляд мутным, с трудом фокусирующимся на чём-то одном. — Нет, — сказала она, и голос её прозвучал почти испуганно. — Но я почему-то злюсь на тебя. Руки Азулы дрожали. Она неловко поставила бутылку на столик, промахнулась мимо края, и та с глухим стуком опрокинулась, растекаясь по полированной поверхности, смешиваясь с разбитым стеклом и пылью. Азула даже не взглянула на это. Она смотрела только на Катару — широко раскрытыми, воспалёнными глазами, в которых плескалась растерянность. Катара кивнула. В этом коротком, плавном движении было столько терпения, какое бывает только у матерей с опытом. — Я недостаточно тебя поддержала? — спросила она и ласково взяла принцессу за руки. Её пальцы были тёплыми и она просто держала их, не сжимая, давая время успокоиться. Азула отрицательно покачала головой. — Мне просто показалось, что ты была отстранённой, — сказала она тихо, почти шёпотом. — И я очень плохо себя почувствовала. Сама не знаю почему. Катара тяжело вздохнула. Она смотрела на Азулу и видела не того, кто являлся сильнейшим магом огня в мире, не того, кого боялась и ненавидела когда-то. Она видела запутавшегося, испуганного и разбитого человека, который не умеет просить о помощи, а только злится и плачет в темноте. И от этого зрелища у неё самой сжималось сердце. — Ты понимаешь, о чём мы говорили? — спросила она мягко, без прежней строгости, но и без той опасной нежности, что может превратиться в потакание. — Мы говорили о том, как ты ударила человека, Азула. Я не могла в тот момент тебя целовать и обнимать. Не потому, что не хотела, а потому, что это было бы неправильно. И ты сама знаешь это. Катара замолчала, давая словам осесть, и смотрела на Азулу долгим, изучающим взглядом. Она видела, как та морщится, как кусает губу, как пальцы её мелко подрагивают в руках Катары. И понимала: перед ней не равный партнёр, не та холодная, расчётливая девушка, которую она когда-то боялась. Перед ней стоял кто-то другой — сломленный, потерявший опору, жаждущий тепла, но не умеющий его просить. И оттого, что этот кто-то так напоминал ей ребёнка, Катаре становилось одновременно легче и тяжелее. Легче, потому что с ребёнком всё понятно: ребёнка можно обнять, прижать к себе, утешить, не боясь сложных смыслов. Тяжелее, потому что этот ребёнок был взрослой женщиной, которая убивала, предавала, причиняла боль, и закрывать на это глаза, даже ради жалости, было нельзя. Катара перевела взгляд с Азулы на комнату. Разбитая ваза, опрокинутая бутылка, растёкшаяся по паркету и ковру липкая лужица. У стены валялась скомканная туника, которую Азула, видимо, швырнула назло самой себе. В углу, у камина, темнела стопка книг, сброшенных с полки. Азула стояла посреди этого хаоса, босая, в распахнутом халате, и чувствовала, как щёки заливает жаром. Ей было стыдно от того, что это увидела Катара. Что та сейчас смотрит на груду немытой посуды, на пятна вина на простынях, на разбитую вазу, которую Азула когда-то привезла из путешествия на угольные острова. Смотрит и, наверное, думает: вот до чего ты докатилась. Катара не сказала ничего осуждающего. Только подошла к столу, взяла поднос, на нём ещё стояла вчерашняя овсянка, застывшая неаппетитной коркой, и молча отнесла его к двери, где обычно оставляли грязную посуду. Потом вернулась и принялась собирать с пола разбросанные подушки. — Твоя семья завтра приезжает. — сказала Азула, глядя на женщину. — Да. — тихо ответила Катара, поднимая с пола скомканное одеяло и расправляя его. Азула замялась. Ей хотелось спросить что-то важное, но слова путались, не слушались, и вырвалось совсем другое: — Будешь этот день со мной? Катара выпрямилась, подошла к ней, прижалась на мгновение и поцеловала в щеку. Но отстраняясь, зацепилась ногой за валявшуюся на полу подушку и едва не упала. Азула успела подхватить её за локоть, и они замерли. — Но сначала, — сказала Катара, оглядывая комнату — Мы тут приберёмся. Азула кивнула и машинально потянулась к колокольчику, висевшему у кровати. Один звонок и армия слуг бесшумно всё уберёт, расставит, вымоет. Она уже коснулась пальцами медной ручки, когда Катара мягко отвела её руку. — Сами. Азула нахмурилась. — Почему сами? Женщина пожала плечами и, не глядя на неё, принялась собирать в кучу осколки. — Так как-то по-семейному. — ответила она. Азула стояла, не зная, что делать. В её голове не укладывалось, зачем принцессе самой ползать по полу и вытирать пыль. Всю жизнь за ней убирали другие — и когда она была ребёнком, и когда стала взрослой. Даже после самых страшных ссор, после того как она в ярости крушила мебель, слуги молча являлись на звонок и всё приводили в порядок. Никто и никогда не предлагал ей убраться самой. — Я не умею, — сказала она тихо. — Убираться. Мы никогда в моей семье этого не делали. Катара подняла на неё взгляд и вдруг тепло улыбнулась, будто услышала что-то нелепое и трогательное. — Ничего, — сказала она, протягивая Азуле пустую корзину для мусора. — Научу. Начинай с того, что не жалко выбросить. Азула вздохнула и, не говоря ни слова, опустилась на корточки, чтобы подобрать самый крупный осколок вазы. Край стекла больно резанул палец, и она поморщилась, но не остановилась. Катара присела рядом, подвинула совок, и они принялись за работу, иногда сталкиваясь локтями и тут же отодвигаясь, чтобы не мешать друг другу. Азула приняла слова «выбрасывать то, что не жалко» слишком буквально. В корзину для мусора полетели не только осколки и огрызки, но и старая, выцветшая туника, которую она не надевала уже года два, и сломанная заколка для волос, и пустой флакон из-под духов, и даже пара стоптанных домашних туфель. Катара наблюдала за этим с удивлением, но не останавливала, только молча перекладывала то, что можно было оставить, обратно, а остальное решительно отправляла в утиль. Она перестилала за Азулой постель, ту самую, в которой принцесса провела двое суток в забытьи. Снимала сбившиеся простыни, расправляла пододеяльник, разглаживала ладонью складки. Азула стояла рядом, не зная, чем помочь, и только мешала, путаясь под ногами, пока Катара не попросила её просто отойти к окну и отдохнуть. Собирая мусор, Катара то и дело натыкалась на вещи Тай Ли. Шёлковый платок, забытый на спинке стула. Книга в мягкой обложке, которую та читала перед сном. Небольшой гребень из слоновой кости, лежавший на туалетном столике. Азула каждый раз, сталкиваясь с этими предметами, не бросала их в корзину, как старую одежду, а молча, с каменным лицом, уносила к дальнему шкафу и укладывала на верхнюю полку, за закрытую дверцу, подальше от глаз. Катара видела это. Сначала не придала значения, потом начала замечать, как принцесса замирает на мгновение, рассматривая очередную мелочь, а потом относит её в то же место. Катара не хотела ревновать, но чувство щипало где-то под ложечкой, как начинающаяся простуда. Она напоминала себе, что эти вещи — не соперник, что их хозяйка ушла, что Азула здесь, с ней. Но каждый раз, когда принцесса отходила к шкафу, Катара отводила взгляд и принималась усерднее натирать подоконник. Вскоре покои преобразились. Окна распахнулись, запуская внутрь свежий воздух и рассеянный свет. Исчезли осколки, пятна, горы мусора. Простыни застелены, подушки взбиты, на столе освободилось место. Комната дышала чистотой. Катара выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони и огляделась. Потом перевела взгляд на Азулу и улыбнулась. — Осталось тебя вымыть. — сказала она. На лице Азулы появилась усмешка, за которой та часто прятала смущение. — Ого, — протянула она. — Это тоже сама хочешь сделать? Катара кивнула — серьёзно и без кокетства, как будто речь шла о том, чтобы доварить суп или догладить бельё. Азула замерла и усмешка сползла с её лица. Она не ожидала этого. Не ожидала, что Катара захочет касаться её сейчас, после всего этого разговора, после признаний и совместной уборки. Не при свечах, не в темноте, а при свете дня, когда солнце безжалостно выхватывает каждый недостаток, каждый шрам, каждую морщину. Когда её будут мыть и рассматривать без прикрас. Она густо покраснела и опустила глаза, не зная, куда деться от этого внезапного, острого стыда, в котором не было ничего унизительного, но который отчего-то заставлял сердце биться чаще. Катара заметила её смущение, но ничего не сказала. Только взяла за руку и повела в ванную комнату, где уже пахло нагретым камнем и настоями трав. — Ты стесняешься? — спросила она, и в голосе её прозвучала та лёгкая, почти игривая нотка, которую Азула слышала нечасто. Катаре нравилось видеть принцессу смущённой и растерянной. В этом было что-то привлекательное, даже в сексуальном смысле, та хрупкая и незащищённая сторона, которую Азула показывала так редко. Сама принцесса отрицательно мотнула головой, но щёки её горели, и она не поднимала глаз. Катара одним движением пальцев наполнила ванну, магия воды делала это за секунды, без возни с кранами и вёдрами. Пар клубился гуще, запотевая зеркальную гладь. Она выпрямилась и посмотрела на Азулу, призывно кивнув на воду: раздевайся. Женщина неловко потянула пояс халата. Пальцы скользили по шёлку, путались в завязках, движения выходили нарочито резкими и почти грубыми. Халат сполз с плеч и упал на пол, обнажая тело, которое Катара хоть уже и видела, но при свете дня находила в нём что-то новое. Плечи Азулы были широкими, но не грубыми, с чётко очерченными мышцами, которые перекатывались под кожей, когда она двигалась. Руки сильные, с длинными предплечьями, покрытыми россыпью мелких шрамов — одни от тренировок, другие, более старые, тонкие и бледные, от тех времён, когда она ещё не научилась контролировать свой огонь и обжигалась собственным пламенем. Ключицы выступали резко и ниже, на груди, кожа была бледной, почти полупрозрачной, с едва заметной синевой вен. Такая светлая, что казалась мраморной. Живот был плоским, с твёрдыми, плотно сбитыми мышцами. Катара заметила, как при каждом вдохе напрягаются кубики пресса, и как на боку, чуть выше тазовой кости, темнеет старый, давно заживший ожог — круглый, с неровными краями. Ниже бёдра, узкие, но сильные, с чёткими линиями мышц, которые выделялись, когда Азула переносила вес с ноги на ногу. Кожа на ногах была светлее, чем на руках, почти молочная, но на коленях темнели ссадины — ещё не зажившие, с корочками, которые Азула, видимо, содрала, не обращая внимания. И на правой лодыжке, чуть выше щиколотки, виднелся бледный, но всё ещё различимый рубец — напоминание о сломанной ноге, о той пещере и о том холоде, который их сблизил и развел одновременно. Катара довольно усмехнулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам не только от тепла. В этом теле, таком сильном, таком исхоженном шрамами и болью, было что-то неприлично прекрасное. Азула заметила её взгляд, фыркнула, стараясь скрыть неловкость за привычной, колючей маской. — Чего ты скалишься? — спросила она, и голос её прозвучал грубее, чем она, наверное, хотела. Катара не ответила. Только шагнула ближе, взяла её за руку и помогла переступить через край ванны. Горячая вода сомкнулась вокруг щиколоток, поднимаясь выше, обволакивая икры, колени, бёдра. Азула вздохнула, опускаясь на дно, и Катара видела, как напряжение постепенно покидает её плечи, как расслабляются мышцы, как глаза прикрываются в полузабытьи. Азула сидела в тёплой воде, откинувшись на край ванны. Пар клубился над поверхностью и воздух был тяжёлым, влажным, пахнущим лавандой и мятой. Катара опустилась на колени у края, закатала рукава по локоть, и её пальцы, ещё сухие, легли на плечо принцессы. — Ну, — сказала она, и в голосе её звучала спокойная власть. — Давай посмотрим, что тут у нас. Она взяла мочалку, намылила, провела по шее Азулы медленно и с нажимом, смывая не только пот, но и то напряжение, что засело там. Принцесса закрыла глаза, позволяя делать с собой что угодно. — Руки подними. — приказала Катара, и Азула послушно подняла руки, запустив пальцы в мокрые волосы. Маг воды провела мочалкой по подмышкам, по бокам, по рёбрам, которые проступали слишком отчётливо — видимо, последние дни она почти не ела. — Умница. — сказала Катара, и эти слова, такие простые, вдруг обожгли Азулу сладким, стыдливым теплом. Она сжала губы, чтобы не выдать себя, но дыхание уже сбилось. Катара отложила мочалку. Пальцы её скользнули по животу Азулы, задержались на талии, чуть выше тазовой кости. Она смотрела на лицо принцессы — на зажмуренные глаза, на искусанные губы, на смесь смущения и желания, которая разливалась по щекам алым румянцем. — Посмотри на меня. — сказала Катара тихо, но твёрдо. Азула подчинилась. Её взгляд, мутный и тяжёлый, встретился с глазами женщины напротив, и в этом взгляде была беспомощность, смешанная с доверием. Катара провела рукой вниз, по животу, по мягкой линии лобка, и замерла. Азула затаила дыхание. Пальцы скользнули ниже, туда, где под водой, под тонкой порослью волос, уже пульсировало нетерпеливое, влажное тепло. Она слегка коснулась его. — Ты не против? — спросила Катара, хотя она уже знала ответ по тому, как Азула подалась вперёд, как её бёдра раздвинулись шире, как вода колыхнулась и плеснула через край. — Не останавливайся. — прошептала принцесса, и голос её звучал умоляюще. Катара улыбнулась. Она гладила её медленно, ритмично, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому мелкому движению бёдер, которыми Азула сама задавала темп, сама направляла руку женщины туда, где было наиболее приятно. — Тише, — сказала Катара, когда Азула застонала громче, чем следовало. — Тише, милая. Принцесса вцепилась пальцами в её запястье, сжала так, что наверняка останутся синяки, но Катара не возражала. Она продолжала ласкать, всё быстрее, всё настойчивее, и вода в ванне ходила ходуном, расплёскиваясь на пол. — Смотри на меня, — повторила Катара, и Азула послушно открыла влажные и блестящие глаза. — Тебе хорошо? — Да... — выдохнула принцесса. Катара ускорилась, пальцы её двигались в том ритме, который был нужен Азуле, и та, потеряв остатки самообладания, выгнулась дугой, запрокинула голову и кончила с долгим, прерывистым стоном, который замер где-то под потолком, смешиваясь с паром и запахом трав. Её тело била мелкая дрожь, и Катара придерживала её за плечи, не давая уйти под воду, и шептала что-то тихое и успокаивающее. — Умница, — сказала Катара, когда Азула обмякла, привалившись к её руке. — Хорошая девочка. Она не ответила. Только закрыла глаза и позволила себе просто глубоко дышать. Катара погладила её по мокрым волосам, убрала прилипшие пряди со лба и поцеловала в закрытое веко. Азула вылетела из ванной, на ходу затягивая пояс халата. Пальцы её дрожали так, что она никак не могла попасть в петлю. Она слышала, как Катара за её спиной спускает воду, как та уходит с тихим, тоскливым всхлипом, как плещется мочалка, как шаркают по кафелю босые ступни. И от каждого звука внутри всё сжималось. Это было непривычно. Тай Ли никогда так не делала — не начинала внезапно, не брала инициативу в свои руки, не командовала, не шептала эти слова, от которых кровь приливала к лицу, а ноги становились ватными. Тай Ли ждала, принимала и терпела. А Катара просто взяла. Резко и уверенно. И, более того, Азула позволила. Позволила себя мыть, трогать, командовать собой, называть «хорошей девочкой», и это «позволила» жгло сейчас кожу сильнее, чем горячая вода. Ей было стыдно. Стыдно за свою реакцию, за то, как она стонала, как вцеплялась в край ванны, как кончала под чужими пальцами, не в силах сдержать ни звука, ни дрожи. Стыдно за то, что позволила Катаре залезть в неё так глубоко — не только пальцами, но и взглядом, и словами, и этой ужасной, унизительной нежностью. Она злилась на себя, на Катару, на то, что произошло, и была почти уверена: сейчас женщина выйдет из ванной, сядет рядом и непременно прокомментирует всё это. Скажет что-нибудь вроде «ну как тебе?» или «видишь, как хорошо, когда ты слушаешься» — и Азула умрёт со стыда прямо здесь. Дверь ванной скрипнула. Катара вышла, вытирая руки полотенцем, и Азула напряглась, готовая к удару. Но женщина не села напротив с торжествующим видом. Она только ласково улыбнулась, подошла со спины и обняла, положив подбородок на плечо принцессы. — Ты как? — спросила она, и голос её был ровным и спокойным. — Как себя чувствуешь? Азула неловко кивнула, вцепившись пальцами в рукава халата, и сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Нормально... Катара чмокнула её в щеку — коротко и по-домашнему, будто они делали это сотни раз, а после отошла к столу. — Скоро слуги принесут обед, — сказала она, расправляя складки на скатерти. — Пообедаем вместе. Ты же не против? Азула молчала, чувствуя, как медленно отпускает напряжение в плечах. Она ждала подвоха, ждала, что Катара сейчас обернётся и скажет что-то едкое, но та только взяла гребень со столика, вернулась к ней и принялась распутывать спутанные, ещё влажные волосы. Пальцы её двигались медленно, осторожно, и Азула чувствовала, как злость и стыд увядают внутри. Катара убрала прядь с её глаз, задержала ладонь на щеке на мгновение дольше, чем следовало. Принцесса опустила взгляд на свои руки — они уже не дрожали. Только где-то глубоко, под рёбрами, ещё пульсировало смутное, незнакомое чувство, похожее на страх, но без остроты. Страх перед тем, что она только что разрешила. И перед тем, что, кажется, готова разрешить снова. Катара заплетала ей волосы. Делала она это неторопливо, вдумчиво, будто занималась чем-то важным, требующим сосредоточенности — разделяла пряди, приглаживала их ладонью, снова переплетала, добиваясь, чтобы коса лежала ровно. Азула сидела не двигаясь, вцепившись в подушку, которую прижимала к животу. Ей было одновременно спокойно и тревожно, и она не знала, какое из этих двух чувств сильнее. — Ты извинилась перед Тай Ли? — спросила Катара, не поднимая глаз. Азула качнула головой. Потом, через паузу, провела ступнёй по ковру — этот жест у неё иногда вырывался, когда она не знала, что ответить или как объяснить своё молчание. Катара вздохнула. Пальцы её продолжали перебирать волосы, движением привычным, почти автоматическим. — Она вчера приходила во дворец, и позавчера тоже, — сказала маг воды, и голос её прозвучал устало, но без упрёка. — Сидит у Мэй или у Корры, я толком не знаю. Ты могла бы подойти к ней, когда она будет уходить, и сказать одно слово. Просто «прости». Это же не требует много сил. Азула опустила голову, уставилась в ворс ковра. Пятно от пролитого вина так и не вывели — тёмное и расплывшееся, похожее на материк на старой карте. Она не хотела извиняться. Не потому, что считала себя правой, а потому, что не знала, как подойти, как открыть рот, как выдержать осуждающие взгляды. Катара, кажется, всё поняла и без объяснений. — Я стараюсь с ней не пересекаться, — продолжила она, и в её голосе прорезалась едва заметная дрожь. — Но когда она видит меня в другом конце коридора, то останавливается и смотрит. И мне после этого взгляда хочется провалиться сквозь землю, будто это я её предала, будто это я подняла на неё руку. Мне до тошноты стыдно. Азула резко перехватила её руку, ту, что зарылась в волосы у затылка. Пальцы её сжались так, чтобы Катара не могла вырваться. Она потянула женщину к себе, развернула и усадила к себе на колени, лицом к лицу. Коса расплелась, пряди упали на плечи, влажные и спутанные, но Азула даже не взглянула на них. — Катара, — сказала она, и голос её отчего-то охрип, — Это я должна стыдиться. Я ей изменила и я её ударила. Ты здесь вообще ни при чём. Катара смотрела на неё сверху вниз, сидя на её коленях, и молчала. Потом медленно провела ладонью по щеке Азулы — от виска к подбородку, кончиками пальцев. Принцесса вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и почти болезненное — желание сделать что-то хорошее, прямо сейчас, чтобы стереть эту тень с лица Катары, чтобы она больше никогда не сворачивала в другие коридоры и не боялась чужих взглядов. Ради этой женщины, сидящей сейчас на её коленях, она была готова на многое. Даже на извинения. В другом конце дворца, за тяжёлой, окованной медью дверью кабинета, Зуко сидел в своём привычном кресле, склонившись над ворохом государственных бумаг. Перо в его руке двигалось медленно, словно каждое слово давалось с трудом, и на лбу залегла глубокая, усталая складка — та самая, которая появлялась всякий раз, когда он думал о сестре. По комнате взад-вперёд ходила Мэй. Её шаги были бесшумными, ковры в кабинете были такими толстыми, что даже тяжёлые сапоги не оставляли следа, но напряжение, которым была пропитана вся её фигура, чувствовалось и без звука. Она то складывала руки на груди, то разжимала их, то начинала теребить край пояса, и Зуко, искоса наблюдавший за ней, терпеливо ждал. Он знал, что она заговорит сама, когда закипит достаточно. И дождался. — Что в итоге с твоей сестрой будем делать? — спросила Мэй, останавливаясь напротив стола. Зуко поморщился — не столько от слов, сколько от самого вопроса, который показался ему нелепым, почти оскорбительным. Азула не была ребёнком, которого нужно укладывать спать или отправлять в угол. Она была взрослой женщиной, и обращаться с ней следовало соответственно. Он отложил перо, откинулся на спинку кресла и поднял на жену тяжёлый, испытующий взгляд. — А что с ней делать? — переспросил он, чуть приподняв бровь, и в этом жесте проскользнуло что-то от давно умершего отца. — Она сидит в своей комнате уже два дня, никого не трогает, никому не мешает. Чего ещё? Мэй шагнула ближе, упёрлась ладонями в край стола и наклонилась вперёд, сокращая расстояние. Её взгляд, обычно спокойный и чуть насмешливый, сейчас был жёстким. — Ты серьёзно? — спросила она, и в голосе её прозвучала та ледяная вежливость, которая всегда предшествовала буре. — Ей надо лечить голову, Зуко. Или уезжать. Потому что то, что она творит, уже перешло все границы. Зуко дернул кадыком, сглатывая колючий ком, но промолчал, давая ей выговориться. — Она опасна, — продолжила Мэй. — Ты видел, что она сделала с Тай Ли? Ты видел её лицо? А то, что она спит с женщиной, у которой муж и ребёнок? А её драка с Коррой пару дней назад, когда Аватар разбила ей нос, ты думаешь, это просто так было? И это ещё цветочки. Зуко глубоко вздохнул, стараясь не сорваться. Он взял чашку, отхлебнул остывшего чая и поставил обратно на блюдце с такой осторожностью, будто боялся разбить фарфор. — Это личная жизнь Азулы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Она не угрожает окружающим. И уж точно не угрожает нашей дочери, которой ты, кстати, запретила заниматься с тётей. А Изуми обожала эти занятия. Мэй выпрямилась, и уголки её губ дрогнули в горькой, почти болезненной усмешке. — То есть виновата я? — спросила она, и в голосе её прозвучала такая усталость, что Зуко на мгновение стало стыдно за свою вспышку. — Извини, что я против того, чтобы моего ребёнка обучал человек, который бьёт своих бывших любовниц и изменяет им с первыми встречными. Азула просто такая... Зуко резко встал, так, что стул отъехал назад и со скрипом врезался в подоконник. Он не помнил, когда в последний раз терял самообладание при Мэй, но сейчас плотину прорвало, и слова хлынули наружу, не дожидаясь разрешения. — Какая, Мэй? — спросил он, и голос его, обычно такой сдержанный, дрогнул. — Она любит свою племянницу. Она старательно обучала Аватара, и Корра делала успехи, пока не влезла в чужие дела. Это, чёрт возьми, не наше дело, что у неё в отношениях с Тай Ли. Не наше. Она моя сестра. Ты спросишь, что я собираюсь с ней делать? Я уже сказал ей: «Азула, фу, не делай так больше». Но выгонять её из дворца, отсылать куда-то, как это делал наш отец, я не собираюсь. Она член семьи, и она останется здесь. Точка. Мэй смотрела на него долгих несколько секунд. Потом она развернулась и пошла к выходу, не сказав больше ни слова. — Мэй, — окликнул её Зуко, и в голосе его прозвучала та растерянность, которую он так не любил в себе. — Подожди. Но женщина не остановилась. Дверь за ней закрылась тихо, почти бесшумно. Зуко остался стоять посреди кабинета, глядя на чашку с остывшим чаем, на груду бумаг, которые ждали его подписи, на пустое кресло напротив и чувствовал, как внутри разрастается глухая, бессильная тяжесть. Он знал, что Мэй права в главном: Азула перешла черту, и это нельзя было просто так оставить. Но он также знал, что не сможет сделать то, чего она требовала. Не после всего, что их отец сделал с ними обоими. Мэй вышла на балкон, прилегающий к длинной галерее второго этажа, и остановилась у каменных перил. Внизу, в тени внутреннего сада, где плакучие ивы склоняли ветви к самой воде, она увидела Корру и Тай Ли. Девушки сидели на низкой каменной скамье, и перед ними в небольшом пруду лениво шевелили клювами утко-черепахи. Корра держала в руке кусок хлеба, отщипывала от него маленькие кусочки и бросала в воду, а Тай Ли наблюдала за ней с почти материнской улыбкой. Она смотрела на них, на этот маленький, такой мирный кусочек жизни, и не могла отделаться от мысли, что всё это зыбко, всё это может рассыпаться в один миг, если Азула снова сорвётся. И что она, Мэй, не позволит этому случиться. Ни с Тай Ли, ни с Коррой, ни с Изуми. Даже если для этого придётся пойти против мужа. Мэй не знала, сколько простояла у каменных перил. Ладони, прижатые к нагретому за день камню, успели остыть, а внизу уже начали загораться фонари. Она думала о том, как защитить своих близких от женщины, которая бьёт тех, кто её любит. Сначала в саду появились тени. Длинные, вытянутые, они скользнули по траве раньше, чем сами люди вышли из-под арки. Мэй услышала лёгкий хруст гравия — две пары шагов, одни уверенный и широкий, вторые более осторожный, чуть позади. Азула появилась первой, в тёмно-вишнёвом халате, который при движении плотно облегал её плечи и бёдра. Воротник стоял жёстко, почти вертикально, подпирая подбородок. Волосы, стянутые на затылке, блестели в лучах заходящего солнца. На поясе, узком и кожаном, поблёскивала пряжка — единственное украшение. Катара шла следом, в простой тёмной тунике и брюках, руки она держала в карманах, и в её позе было что-то одновременно виноватое и напряжённое. Корра заметила их первой. Она резко выпрямилась, бросила остатки хлеба в пруд, и он пошёл ко дну, так и не привлекши ни одной утко-черепахи. Жест был резким, почти грубым. Тай Ли поднялась медленнее, оправила складки кофты, скрестила руки на груди. Её лицо, когда она повернулась к приближающимся, не изменилось. Азула остановилась в метре от скамьи. Трава под её подошвами примялась, и на светлой зелени остались два тёмных следа. Она смотрела на Тай Ли, но та не ответила на взгляд — женщина смотрела только на Катару, стоявшую за спиной принцессы. И в этом взгляде, тяжёлом и пристальном, было столько осуждения, что маг воды опустила глаза, не выдержав. — Тай Ли, — сказала принцесса, и голос её звучал ровно, почти сухо. — Я прошу принять мои искренние извинения. Я была не права и поступила чудовищно. Ты этого не заслуживаешь. Она говорила, и её пальцы, спрятанные в широких рукавах, чуть заметно шевелились от нервов. Корра, стоявшая рядом, смотрела на Азулу с таким презрением, что, казалось, ещё секунда и она не сдержит слов. Но Тай Ли не обращала на принцессу внимания. Она продолжала буравить взглядом её спутницу. — Она тебя за ручку сюда привела извиняться? — спросила Тай Ли, обращаясь к Азуле, но не смотря на неё. — Неужели стыдно стало? Или без провожатой боишься, что язык не повернётся? Принцесса смотрела на бывшую любовницу, ожидая, что та хоть как-то отзовётся на её извинения, но женщина проигнорировала их, и её взгляд всё ещё был устремлен мимо неё. Принцесса видела, как маг воды сжалась под этим долгим, осуждающим взглядом, как опустила плечи и отвела глаза в сторону. Это безмолвное, ледяное пренебрежение царапало где-то под рёбрами. Азуле хотелось дёрнуть Тай Ли за плечо, заставить её смотреть на себя, но вместо этого она лишь процедила сквозь зубы: — На меня смотри. В этих словах прозвучала та же собственническая жестокость, что и прежде, будто между ними ничего не кончилось, будто она всё ещё имела право требовать. Корра, услышав это, нахмурилась и шагнула вперёд. — Не смей с ней так говорить, — сказала Аватар, и её голос дрожал от возмущения. — Поняла? Азула лишь усмехнулась. Корра не стерпела: толкнула принцессу в плечо, резко и с вызовом, будто провоцируя на драку. Женщина опустила глаза на то место, которого коснулась чужая рука, и медленно сжала кулаки. Катара, наблюдавшая за этим, уже приготовилась к худшему. Но принцесса сдержала выпад. Она только подняла голову, взглянула на Корру и снова усмехнулась, на этот раз без прежней дерзости, а с какой-то странной, почти усталой иронией. Это была пассивная провокация, не менее острая, чем любой толчок. Катара поняла это мгновенно, шагнула ближе, мягко взяла Азулу под руку и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Пойдём. Пожалуйста. Ты извинилась. Принцесса молча кивнула и позволила увести себя. Она брела к выходу, демонстративно пиная мелкие камешки на дорожке, и в этом почти ребяческом, обиженном жесте было столько непроговорённого, что Катара предпочла не замечать. Тай Ли провожала взглядом спину мага воды. Её голос, когда она заговорила, звучал почти невзначай: — И как тебе не мерзко быть с той, кто может сделать с твоим лицом такое же? Катара замерла лишь на одно мгновение. Потом шагнула дальше, не останавливаясь и не оборачиваясь. Только взгляд её опустился вниз, и в нём мелькнула беззащитная печаль, которую она так старательно прятала. Азула заметила это и отвернулась. Ей было стыдно до невозможности дышать. Стыдно, что Катару стыдят из-за неё, что её присутствие роняет ту, кого она хотела бы только возвышать. Корра потупила взгляд, опустилась на скамейку и сказала тихо, но твёрдо: — Не надо с Катарой так. Она хороший человек. Тай Ли сдержала усмешку, не желая грубить Аватару. Она прошлась к пруду, остановилась у самой кромки воды и проговорила, глядя в тёмную гладь: — Хорошие люди не изменяют, Корра. Не лгут, не предают доверие тех, кто рядом. Ответа не последовало сразу. Корра молчала, глядя на свои руки, и Тай Ли уже решила, что разговор окончен. Но Аватар наконец подняла голову и сказала, не повышая голоса: — Может быть, ты и права. Может быть, она поступила неправильно. Но ты говоришь сейчас не как человек, который ищет правду. Ты говоришь как тот, кто хочет сделать больно. Я слышу это. И я достаточно взрослая, чтобы понимать: мир не делится на хороших и плохих. И ты это знаешь. Тай Ли не обернулась, но её плечи чуть опустились — не от согласия, от усталости. — Возможно, — сказала она негромко. — Но от этого не легче. Корра не стала спорить. Она только сжала пальцы и отвернулась к небу, где уже загорались первые звёзды. В саду стало совсем тихо, и только вода изредка всплёскивала, когда рыба выныривала за мошкарой, и снова уходила в глубину. Коридор тянулся длинной чередой высоких арочных окон, за которыми уже сгущались синие сумерки. Свет ламп, укреплённых на стенах через каждые несколько шагов, ложился на каменные плиты жёлтыми дрожащими пятнами, а тени от колонн падали поперёк пути, заставляя идти то в свет, то в полумрак. Где-то вдали хлопнула дверь, и звук разнёсся гулким эхом, потерявшись где-то под сводами. Азула шагала рядом с Катарой, и её походка была нарочито развязной, она чуть покачивала бёдрами, засунула руки в карманы халата и смотрела прямо перед собой с видом человека, который только что вышел из светской беседы, а не из унизительной сцены извинений. Но внутри всё ещё колотилась непривычная тяжесть. Она пыталась не думать о том, как Тай Ли смотрела на Катару. О том, как её голос, ровный и спокойный, резал воздух словами, которые не хотелось вспоминать. И о том, как на щеке Тай Ли темнел жёлто-зелёный кровоподтёк — след её собственных костяшек. Азула мотнула головой, отгоняя картинку, и почти физически почувствовала, как эти воспоминания скребутся в груди, требуя внимания, которого она не хотела им давать. — Ох, она чуть не вывела меня из себя, — сказала она, и голос её прозвучал лёгко, почти беззаботно. Она выдержала паузу, будто обдумывая что-то незначительное, и добавила. — Пойдём к тебе или ко мне? Катара не ответила сразу. Она шла, опустив голову, и пальцы её мелко дрожали. Мысли женщины были далеко — в саду, где Тай Ли спросила: «И как тебе не мерзко быть с той, кто может сделать с твоим лицом такое же?» Катара знала, что Азула способна на жестокость, видела это не раз, но до сих пор почему-то казалось, что это не про неё и не про них. А теперь внутри засел холодный страх, которого она не могла объяснить. Она смотрела на Азулу, на её расслабленную, почти наглую позу, и вдруг подумала: неужели с Тай Ли она была такой же? Нежной, покладистой, почти покорной, пока что-то не лопнуло? Катара не знала ответа и боялась его искать. — Эй... Катара. Голос принцессы вывел её из оцепенения. Катара вздрогнула, быстро провела рукой по косе, та растрепалась, и несколько прядей выбились, падая на плечи. Она закивала, задвигалась быстрее, будто хотела стряхнуть с себя эти мысли. — Давай ко мне. — сказала она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось бы. Азула заметила эту её растерянность, сжала губы и спросила, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал слишком резко: — Ты расстроена? Я сделала что-то не так? Катара отрицательно покачала головой. Вместо ответа она крепче вцепилась в руку принцессы, прижалась плечом к её плечу, почувствовала через ткань халата тепло чужого тела. — Нет, — сказала она, проведя пальцами по тыльной стороне ладони Азулы. — Ты молодец, что извинилась. Это правильно. Мне тоже надо извиниться перед Коррой... Принцесса усмехнулась так, будто она на секунду забыла, что только что произошло, и позволила себе быть просто женщиной, идущей по коридору с той, кто ей дорог. — Вернёмся к ним? — спросила она, и в голосе её зазвучала лёгкая ирония, от которой Катара не смогла сдержать улыбку. Она игриво толкнула Азулу локтем, оценив шутку, и покачала головой. — Будто нам мало было неловкости и напряжения на сегодня. — ответила она, и в её глазах наконец мелькнуло что-то тёплое, живое, от чего Азула почувствовала, что, возможно, всё на самом деле хорошо. Но маг воды всё ещё шла, опустив голову, и молчала. Азула, заметив это напряжение, уже открыла рот, чтобы снова спросить, когда Катара вдруг остановилась и, повернувшись к ней, спросила сама: — А почему ты ударила Тай Ли? Я знаю, что она сказала что-то... Но что именно? Азула нахмурилась, и её рука сама собой поднялась к шее, провела по коже, почесала, будто искала повод не отвечать. Она отвела взгляд в сторону, на тёмное окно, за которым уже ничего не было видно, и сказала почти не слышно: — Это неважно... Катара не двинулась с места. Она остановилась посреди коридора, сложила руки на груди и выпрямилась, глядя на принцессу с тем спокойным, терпеливым ожиданием, которое Азула уже начинала узнавать. В этой позе, прямой спине, чуть приподнятом подбородке, было что-то по-настоящему материнское, и принцесса почувствовала, как привычное сопротивление тает, не находя опоры. Она тяжело вздохнула, провела ладонью по лицу и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Просто сказала кое-что про мою семью и про тебя. Этого достаточно, чтобы ты перестала так смотреть? Катара молча пожала плечами, и выражение её лица сменилось на задумчивость, смешанную с чем-то похожим на облегчение. Она повернулась и пошла дальше, и Азула шагнула следом. Они держали небольшое расстояние, не касались друг друга, но шли рядом. Мимо проплывали слуги, прижимавшиеся к стенам с поклонами, редкие придворные, которые отводили взгляды, делая вид, что ничего не замечают. Катара погрузилась в свои мысли: если Азула ударила Тай Ли, защищая её, то это меняет всё? Но тут же одёрнула себя, нет, не меняет. Бить людей, а тем более тех, с кем прожила пятнадцать лет, нельзя. Ни за какие слова, ни за что. И всё же внутри засела та странная, неудобная мысль, от которой хотелось отмахнуться: она защищала меня. Она не стала больше пытать принцессу. Вопросы кончились, и в галерее снова стало тихо, только шаги их отдавались от каменных плит. Когда они вошли в покои Катары, Азула, не спрашивая разрешения, по-хозяйски упала на кровать, раскинув руки в стороны. Её тёмно-вишнёвый халат распахнулся, обнажая бледные ключицы, и она уставилась в потолок, глядя на лепнину, на трещинку в углу, на пляшущие тени от огня. Катара подошла к постели и присела на край, осторожно, чтобы не сбить покрывало, которое Азула уже успела смять своим падением. Оно было из плотного бархата тёмно-синего цвета, почти чёрного в полумраке, с вышитыми по углам серебряными нитями, когда-то давно его подарили Катаре в Северном племени, и она бережно хранила его, хотя ткань уже поистёрлась и ворс примялся на сгибах. Свет масляной лампы, стоявшей на прикроватном столике, падал на её лицо мягкими, золотистыми бликами, подчёркивая тени под глазами — следы долгого, вымотанного дня. На столике теснились несколько книг в потёртых кожаных переплётах, глиняная кружка с остатками утреннего чая, забытая веточка сушёной мяты. На полу, у ножки кровати, валялся один из её домашних тапок, второй она, видимо, скинула где-то по дороге. В воздухе пахло лавандой, аромат исходил от саше, висевшего на спинке стула. Катара посмотрела на принцессу, которая лежала, раскинувшись на спине, и спросила негромко, касаясь пальцами её плеча: — Что будем делать? Азула приоткрыла один глаз, и в нём мелькнул тот самый хитрый, чуть насмешливый огонёк, который Катара уже научилась распознавать. Принцесса медленно, с ленивой грацией потянулась к ней, подползла ближе, покрывало зашуршало под её телом, собираясь в складки, обхватила женщину руками за талию и прижалась губами к шее, чуть ниже уха. Её шёпот, тёплый и чуть хрипловатый, коснулся кожи, и от него по спине побежали мурашки. — Конечно же, займёмся сексом. Катара почувствовала, как внутри на мгновение всё перевернулось, предложение было заманчивым, обещало забытьё и тепло, которых так не хватало после сегодняшнего дня, после сада, после холодных взглядов Тай Ли и ядовитых слов, которые всё ещё звенели в ушах. Но завтра приезжала её семья — муж и сын. И этот вечер был последним перед тем, как ей снова придётся надевать маску примерной жены и матери. Ей хотелось чего-то другого, не только тела, но и простого, человеческого разговора, в котором не надо прятаться и притворяться. Она мягко отстранилась, положив ладони на плечи Азулы и чуть отодвинувшись, чтобы видеть её лицо. Виновато улыбнулась, будто извиняясь за то, что портит настроение, за то, что просит о чём-то, что принцессе, возможно, покажется скучным и ненужным. — А может, поговорим? Азула замерла. Её руки остались лежать на талии Катары, но пальцы, ещё мгновение назад сжимавшие ткань платья, расслабились. Она смотрела на неё с недоумением, как человек, которого попросили сделать что-то совершенно незнакомое, не трудное, а просто чуждое. — Угу, — протянула она настороженно, чуть приподняв бровь. — О чём? Катара тихо рассмеялась и поднялась с постели. Её босые ступпи бесшумно ступили на толстый, пушистый ковёр, покрывавший почти всю комнату. Она подошла к низкому столику у стены, где в прозрачном кувшине темнела вода, и разлила её по двум глиняным чашкам. Её движения были неторопливыми, почти медитативными, будто она специально тянула время, давая Азуле привыкнуть к этой новой, непривычной просьбе. — О чём угодно, — сказала она, оборачиваясь. В её глазах, голубых и ясных, не было ни давления, ни ожидания правильных ответов, только тёплое любопытство. — Расскажи что-нибудь о себе. Что ты любишь, чего боишься, что помнишь из детства. Просто... поговорим. Азула отвела взгляд и долго молчала, будто решаясь на что-то очень трудное. В комнате было тихо, только слышалось, как за окном ветер шевелит ветви старого дерева. Катара ждала, не торопя, и от этого ожидания, такого непривычного, Азуле становилось одновременно легче и тяжелее. Принцесса молчала так долго, что маг воды уже начала подумывать, не спросить ли что-то полегче, но женщина наконец заговорила. — Я люблю снег. Катара удивилась. Она подняла брови, и на лице её мелькнула тень улыбки, она решила, что Азула шутит, что это та самая колкая, насмешливая ирония, которой принцесса привыкла прикрываться. Но Азула смотрела на неё серьёзно, без тени усмешки, и улыбка Катары погасла. Она поставила чашки на тумбочку у кровати и опустилась на край постели, повернувшись к принцессе всем телом. — Ты серьёзно? — спросила она, и в голосе её прозвучало недоумение, смешанное с чем-то очень осторожным. Азула кивнула и отвела взгляд в сторону. — Я не видела снега с тех пор, как мы выбрались, — сказала она, и голос её стал тише, будто она говорила сама с собой. — Пятнадцать лет прошло. Я... — она запнулась, провела пальцами по краю покрывала, смяла ткань и разжала. — Он ассоциируется с тобой. Катара не нашлась что ответить. Она смотрела на Азулу, на её бледный профиль, на то, как подрагивают ресницы, на руки, которые никак не могли лежать спокойно, и внутри у неё всё переворачивалось. Они чуть не умерли в той ледяной пустыне, она помнила каждую минуту: холод, проникающий в самое нутро, ветер, сбивающий с ног, и эту женщину, которая ползла за ней по снегу с переломанной ногой. И теперь Азула говорит, что любит снег. Просто потому, что в том холоде они были вместе. Катара смущённо провела пальцами по своему лицу. Ей казалось, что она спит, что этот разговор — часть затянувшегося, слишком сладкого сна, из которого она скоро проснётся. — Неужели ты правда так много думала обо мне эти годы? — спросила она, и голос её дрогнул. — Мне до сих пор не верится, если честно. Всё кажется каким-то навождением. Азула хмыкнула и пожала плечами, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. — Думала, конечно. Ты же спасла мне жизнь и поцеловала меня. — Она замолчала на мгновение и добавила тише. — Я думаю, такое трудно забыть. Катара улыбнулась, вспоминая свою молодость, свою глупость и свою отчаянную смелость. Она кивнула, провела ладонью по покрывалу, расправляя складку, и сказала, глядя куда-то в сторону, на язычок пламени в лампе: — Ты была совсем другой... — Лучше? — спросила Азула, и в голосе её мелькнула настороженная нотка. Катара покачала головой. Нет, не лучше и не хуже. Просто другая — та, которую она боялась и ненавидела, та, которую спасала и целовала в темноте, та, о ком думала все эти годы, запрещая себе это. — Просто другой. — ответила она, и в комнате снова стало тихо, только лампа мерно потрескивала и где-то за стеной капала вода из забытого крана. Азула кивнула, принимая слова Катары, и продолжила, будто собралась перечислить всё, что придёт в голову: — Мне нравится читать. Сидеть одной в покоях, когда никто не заходит, не стучит, не требует внимания. Нравится тренироваться одной, чтобы никто не смотрел, не оценивал, не лез с советами. И гулять тоже одной. Она говорила, глядя куда-то в потолок и голос её был ровным, почти без интонаций, будто она читала список покупок. Катара слушала, сидя рядом на краю кровати, поджав под себя ногу. Лицо было её озарено чуть грустной улыбкой, которая появлялась, когда женщина видела, как Азула, всегда такая закрытая, пытается быть откровенной. Принцесса явно была ценителем одиночества или, может быть, просто привыкла к нему за долгие годы, вынужденная сама себе составлять компанию. Слова лились неторопливо, иногда она запиналась, подбирая нужное, потом снова продолжала. Вскоре мысли закончились, и она замолчала, уставившись в свои руки, лежавшие поверх покрывала. Азула подняла взгляд и посмотрела на Катару. — А тебе что нравится? Катара задумалась, провела пальцем по шву покрывала, собираясь с мыслями. — Ну, я на самом деле люблю компании. Люблю общаться с разными людьми, узнавать их истории. Мне нравится исцелять, помогать, чувствовать, что я нужна. Она говорила, и в её голосе было столько тепла, столько той естественной, открытой доброты, которой Азула никогда не понимала и всегда немного завидовала. — Нравится готовить для тех, кого люблю. Нравится, когда за столом собираются все — друзья, семья, даже случайные гости. И чтобы смеялись, спорили, говорили одновременно, перебивая друг друга. Азула небрежно закатила глаза. — Кто бы сомневался, что тебе нравится что-то такое... скучное. Катара фыркнула, схватила маленькую декоративную подушку, одну из тех, что лежали в изголовье, вышитую бисером и с потрёпанным краем, и кинула в принцессу. Подушка с мягким шлепком врезалась в лицо Азулы, и та даже не попыталась увернуться, только усмехнулась шире. — То есть бродить одной по коридорам и сидеть в своей комнате, уставившись в стену, это, по-твоему, не скучно? — спросила Катара, и в голосе её зазвучал игривый вызов. Азула открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Губы её расплылись в улыбке, сначала сдержанной, потом всё шире, и она вдруг рассмеялась, тихо, почти неслышно, но так искренне, что Катара не удержалась и подхватила. Они смеялись вместе, сидя на старой, чуть продавленной кровати, среди сбитого покрывала и разбросанных подушек. Катара игриво наклонилась к ней, сократив расстояние так, что их дыхание смешалось. — И мне нравятся заносчивые принцессы. — сказала она, и в голосе её звучала та дразнящая интонация, от которой у Азулы по спине побежали мурашки. Женщина усмехнулась и тоже подалась вперёд, касаясь носом её щеки. — Тогда мне — скучные маги воды. — ответила она. Они поцеловались. Губы их встретились медленно, словно пробуя, не передумали ли. Катара еле слышно простонала от облегчения, оттого что этот день наконец заканчивается и можно просто быть рядом. Азула почувствовала вибрацию этого звука у себя на губах и замерла на мгновение, боясь спугнуть. Катара отстранилась первой, смущённо опустив глаза. Она поправила выбившуюся прядь волос, провела пальцами по вороту своей туники и заговорила тихо: — Азула, завтра приедет моя семья. Я просто хочу, чтобы ты знала... Это никак не меняет моего отношения к тебе. Возможно, я могу показаться более холодной или моё внимание переключится на них, но это не отменяет ничего, что между нами было... и есть. Азула нахмурилась, но тут же постаралась скрыть это, сделав лицо спокойным, даже равнодушным. Внутри же всё сжалось: она знала, что будет ревновать, уже ревновала, только от одной мысли, что Катара будет уделять кому-то больше времени, чем ей. Ревновала к мужу, к сыну, к тем, кто имел право находиться рядом открыто, без оглядки на чужие взгляды. Ей захотелось встать и уйти, хлопнуть дверью, сделать что-то резкое и глупое, лишь бы не чувствовать эту унизительную тяжесть. Но она заставила себя мотнуть головой, отгоняя эти мысли, и коротко кивнула. — Угу. — прозвучало слишком сухо, но она не смогла произнести это мягче. Катара ответила ей тем же кивком. На мгновение повисла напряжённая тишина. Азула ждала, что маг воды скажет что-то ещё, то самое, чего так хотелось услышать. Но Катара молчала, и принцесса поняла: эти слова не придут. Напрашиваться на них было бы унизительно, но и молчать дальше тоже невыносимо. — Катара... Я... — начала она, не зная, как закончить. Но Катара не дала ей договорить. Она наклонилась и поцеловала её — долго и медленно. А когда отстранилась, прошептала, касаясь губами её губ: — И я тебя. Азула закрыла глаза, чувствуя, как отпускает. Не всё и не до конца, но хотя бы на этот вечер.