Below zero

Азула покинула покои Катары с первыми лучами солнца. Она сонно чмокнула женщину в щеку и бесшумно выскользнула в коридор. Нужно было успеть подготовиться к тренировке с Коррой. Вид у принцессы был чудовищный: тушь размазалась под глазами чёрными потеками, одежда измялась за ночь, а от тела тянуло терпкой смесью дыма, алкоголя и травами. Она не успела переступить порог собственной спальни, как началось нечто, что принцесса мысленно окрестила бредом. Тай Ли металась по комнате. Она двигалась с пугающей, механической чёткостью, с такой обычно заводные куклы вытанцовывают свои последние минуты перед тем, как сломаться окончательно. Вещи летели в сумку: шёлковые платки, флаконы с духами, несколько безделушек, которые когда-то подарила ей Азула. Женщина даже не смотрела на то, что берёт. Пальцы хватали первое, что попадалось. Ошибки, несовместимые ткани, ненужные мелочи — всё летело в одну кучу, сминалось, спрессовывалось отчаянной спешкой. Азула опустилась в кресло. Она не мешала и не окликала — только смотрела. Её лицо, несмотря на утреннюю разбитость, было расслаблено и почти самодовольно. Только пальцы, лежавшие на подлокотнике, едва заметно постукивали — нервный, неконтролируемый ритм, который не вязался с напускным спокойствием. Наконец она соизволила нарушить тишину. Голос прозвучал сквозь зубы: — И что же всё-таки тут происходит? Тай Ли не ответила. Она продолжала складывать вещи, судорожно перебирая в голове список: туфли, нижнее бельё, гребень, книга, которую она так и не дочитала... Если она заговорит, то заплачет. Если заплачет, то покажет слабость. А слабость сейчас станет для Азулы сигналом: «давай, добивай». Молчание затягивалось. Слышался только шелест ткани, звон случайно столкнувшихся склянок и тяжёлое, рваное дыхание женщины, которая пыталась удержать себя в руках. Азула поднялась неслышно. Тай Ли не заметила и не почуяла этого, и в этом тоже была катастрофа, потому что раньше она всегда чувствовала приближение принцессы кожей. Сейчас её ладони, ещё мгновение назад перебиравшие содержимое сумки, вдруг схватили пустоту: кто-то выдернул вещь из-под рук. Сумка с глухим стуком шлёпнулась на пол. Ткань жалобно звякнула стеклянными осколками — кажется, разбился тот самый флакон с духами, который Тай Ли хранила на память о первой поездке в Омашу. Азула нависла сверху, сократив расстояние почти до неприличного. Она наклонилась так низко, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Глаза принцессы, золотистые и пустые, вглядывались в зрачки Тай Ли, будто пытались вычитать там признание, которое та не хотела произносить. — Ну так? — прошептала Азула с бессильной яростью, переплавленной в ледяное спокойствие. — Я жду. Тай Ли замерла. Слезы стояли в горле колючим комом, но она не дала им вырваться. Только смотрела на сумку, на осколки духов, которые уже никак не собрать воедино, и понимала, что это метафора. Идеальная и жестокая метафора всего, что между ними произошло. — Ты пахнешь ею, — сказала Тай Ли, и голос её был пустым. — Даже не привела себя в порядок. Явилась такой довольной и растрёпанной, не стыдясь. Знаешь, что это значит? Что тебе всё равно на мои чувства и на то, что я увижу. Ты не захотела стараться. Тебе просто плевать. Азула не ответила, только плечи её чуть напряглись. Она закатила глаза. Под маской презрения прятался страх, подползающий к горлу всякий раз, когда нужно было смотреть в лицо той, кого обманываешь. Азула врала не со зла. Просто правду она не умела произносить. Правда требовала признать вину, а вина была такой тяжести, что плечи ломило. Легче изобразить непонимание, чем выдохнуть: «Да, я была с ней. И хочу её. И тебя не отпускаю, потому что боюсь остаться одна». — Кем я пахну? — усмехнулась Азула, и голос зазвучал небрежно. — Что ты несёшь, Тай Ли? Она говорила и сама слышала, как слова скребутся, как песок на зубах. Но остановиться не могла — как не могла признать, что пальцы ещё помнят чужую кожу, а в ноздрях до сих пор стоит этот запах, въевшийся в одежду, в волосы и в поры. Запах Катары. Травяной и сладковатый, а вместе с тем чужой — как постель, в которой она провела ночь. Тай Ли молча и не спеша подняла сумку с пола. И только когда она повернулась, Азула увидела её глаза — осуждающе и сухие. Слёз в них не было, словно та уже разучилась плакать. — Катарой, — выдохнула женщина. — Ты пахнешь Катарой. Её травами и её постелью. Ты вернулась на рассвете и даже не смыла этот запах. — Ты бредишь. — бросила Азула, но в голосе дрогнуло. — Брежу? — Тай Ли усмехнулась. — А танец на площади? Как она касалась тебя, как ты льнула к ней. Ты никогда на меня так не смотрела. Никогда. Она говорила всё тише, но всё твёрже — не обвиняла, а просто перечисляла факты, от которых не уйти. — Да, я была у неё, — Азула заговорила быстро, слова спотыкались, натыкались друг на друга, но она не могла остановиться. — Мы нашли общий язык... Думаю, мы будем хорошими друзьями. Тай Ли почудилось, что она ослышалась. Друзья? После ночи, проведённой в её постели? После того, как она вернулась, даже не переодевшись? — Ты... — только и выдохнула Тай Ли. Женщина хотела сказать хоть что-то, но не могла, язык прилипал к нёбу, слова рассыпались в голове, не успевая сложиться во что-то внятное. Она просто стояла и смотрела на эту женщину, которая только что вернулась из чужой постели и теперь стояла перед ней с видом победительницы, и никак не могла понять: как можно так нагло, так бесстыже врать? Смотреть в глаза и называть ночь с другой «дружбой»? В горле клокотала горечь, но наружу не вырывалась, только сжимала грудную клетку тугим обручем. Тай Ли прищурилась, силясь разглядеть в этом самодовольном лице ту Азулу, которую когда-то знала, ту, что в пятнадцать лет была острее, злее, но не унижала ложью. В подростковом возрасте в принцессе ещё не было этой трусливой фальши. Тогда она могла ударить словом или взглядом, но врать не умела — не считала нужным. Её жестокость была почти прозрачной: не нравится — скажет в лицо, презирает — не скроет. В ней чувствовался стержень, пусть и гнутый, пусть и ранивший, но настоящий. А теперь? Теперь Азула превратилась в свою бледную тень — такая же властная, но какая-то... дешёвая. Словно внутри что-то сломалось, и вместо прежнего опасного блеска клинка осталась только ржавая проволока, которая бьёт по рукам, когда пытаешься её коснуться. Азула, не дождавшись ответа, только раззадорилась от этого молчания и продолжала нападки, её голос сочился привычной насмешкой: — Ты больна, — бросила она, вновь откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. — Обратись к врачу. Или хотя бы к знахарю. Может, они найдут ту дыру в твоей голове, через которую высыпаются остатки разума. В этот миг в дверях возникла Мэй. Она прислонилась плечом к косяку, и её темные глаза неторопливо обвели комнату: разбросанные вещи, помятое покрывало, Азула — с запёкшейся тушью, в мятой одежде, от которой тянуло странным травяным запахом, и Тай Ли — с сжатыми кулаками и этим её страшным, беззвучным напряжением. Мэй не произнесла ни слова удивления, не задала ни одного вопроса. Ей всё стало ясно с одного взгляда, она давно догадалась, ещё пятнадцать лет назад. Она просто ждала, когда Тай Ли заметит сама. Потому что если бы Мэй сказала первой — подруга не поверила бы, или сделала вид, что не поверила, или, что хуже, поверила, но возненавидела бы вестницу. Так легче, когда правда бьёт по лицу, а не шепчет с чужого голоса. — Повозчик ожидает тебя, — сказала Мэй отстранённо, глядя куда-то в стену мимо Азулы, даже не удостоив её взглядом. — Я провожу. Тай Ли не двигалась. Она продолжала неотрывно смотреть на Азулу. А потом она медленно шагнула вперёд, заставляя принцессу подняться с кресла. Женщина заговорила — тихо, почти ласково, и от этой ласковости делалось тошно, потому что в ней не было ни капли настоящего тепла, только  жестокость. — Знаешь, — начала она, и голос её струился, как масло по раскалённой сковороде, — Ты столько раз называла меня дешёвкой. Крестьянкой, которая не знает своего места. Говорила, что у меня вкус как у торговки с рынка, что мои платья нищета и что я не умею себя подать. Помнишь тот вечер на следующий день после фестиваля в честь пятилетия окончания войны? Ты тогда обозвала меня безродной выскочкой, а потом добавила, что без меня тебе будет легче, потому что я вечно реву и раздражаю. Я молчала, как всегда. Думала: она просто устала от судов, она не со зла. Что в глубине, там, где никто не видит, она любит меня. Она перевела дыхание и продолжила. — Но знаешь что? Это ты уличная девка, не по роду, нет, но по своей сути. Ты врёшь мне в глаза, трахаешься с замужней женщиной, а потом приходишь и ждёшь, что я поглажу тебя по голове. Ты жалкая, Азула. И ты даже не заслуживаешь, чтобы тебя ненавидели по-настоящему. Принцесса начинала закипать, она закусила внутреннюю сторону щеки, пытаясь отогнать это. Но Тай Ли не остановилась, наоборот, её голос стал ещё тише. — Я никому не скажу, что ты переспала с Катарой. У неё же муж и ребёнок... Развлечётся и вернётся к семье. А ты останешься одна. Как всегда. Как с матерью, как с отцом и как со мной. Знаешь, почему-то каждый раз выходит так, что тебя бросают. Задумайся, с чего бы. Эти слова попали в самое больное — туда, где жили все страхи, которые Азула прятала под слоями высокомерия и злобы. Её рука взметнулась, и этот удар не был похож даже на пощёчину. Ладонь принцессы, сложенная в кулак с глухим, хлёстким звуком врезалась в скулу Тай Ли. Голова её дёрнулась в сторону, и она, потеряв равновесие, полетела на пол — сначала ударилась коленями о паркет, потом локтями, пытаясь смягчить падение, но всё равно рухнула с грохотом. Азула смотрела на распростёртую перед ней женщину. На ту, которая когда-то первой поцеловала её, когда они были ещё девчонками, которая терпела её холодность, её исчезновения, её ночные кошмары и утреннюю злобу, которая оставалась рядом даже тогда, когда от неё самой уже почти ничего не оставалось. И сейчас, глядя на Тай Ли, медленно поднимающуюся с пола, прижимающую ладонь к рассечённой брови, Азула поняла, что все эти воспоминания затмевает нечеловеская злость. — Сука, да я убью тебя. Азула процедила это сквозь зубы. Она замахнулась вновь — рука взлетела, тень её упала на лицо Тай Ли, но удара не случилось. На лету, в самом размахе, запястье принцессы перехватила чужая, холодная кисть. Мэй стояла между ними и в глазах её читался неподдельный ужас. Она знала, что у этих двоих странная и мучительная связь. Знать-то знала, но чтобы рукоприкладство? Чтобы кровь, чтобы этот глухой, тошнотворный звук, от которого до сих пор звенит в ушах? Этого Мэй не могла предположить даже в самой мрачной своей догадке. Она оттолкнула Азулу не сильно, но достаточно, чтобы та потеряла равновесие и столкнулась с столиком позади неё. И голос её, всегда ровный вдруг сорвался на крик. — Да как ты смеешь? Как смеешь поднимать на неё руку? Внутри неё всё тряслось. Она позволила этой женщине учить свою дочь. Позволила ей прикасаться к ребёнку, говорить с ним, наставлять его. Она позволила этой женщине быть рядом с Тай Ли — с той, кто всегда была мягче, чем следовало, кто верила в лучшее, даже когда лучшее давно уже кончилось. И всё это время, все эти годы она смотрела и делала вид, что не замечает. — Ты отвратительна. Ты хуже, чем я думала. Она не стала ждать ответа. Опустилась на колени перед Тай Ли и её длинные пальцы осторожно коснулись чужого лица, отводя мокрые пряди, обнажая рассечённую бровь, разбитую губу, начинающий синеть кровоподтёк. — Вставай, — сказала Мэй тихо. — Пойдём. Я всё обработаю. Она подхватила подругу под локоть, помогая подняться, и Тай Ли, шатаясь, встала, прижимая ладонь к лицу, и по её пальцам текла тонкая, яркая струйка, падая на светлый паркет кровавыми каплями. Женщина обернулась на пороге, бросив последний взгляд на комнату, в которой провела пятнадцать лет с человеком, которого любила всем тем, что у неё было, и который, как ей казалось, любил её в ответ. На глаза навернулись слёзы, но она не дала им упасть: полжизни ушло на эту ложь, на это тепло, которое оказалось всего лишь отблеском чужого огня. Стоило двери закрыться, как из груди Азулы вырвался короткий, сдавленный всхлип, который она не планировала и не могла контролировать, просто горло свело судорогой, и звук вылетел сам собой. Она прижала ладонь ко рту, зажимая его, будто боялась, что кто-то ещё услышит её позор — эту детскую, беспомощную дрожь в плечах, этот комок, который подкатывал к горлу и никак не хотел рассасываться. Её трясло: крупно, некрасиво, всем телом, и она не могла с этим ничего сделать. Неужели она теперь правда одна? Неужели она променяла всё — годы, привычку, тепло, которое было у неё под рукой каждую ночь, на зыбкую, болезненную неопределённость с женщиной, у которой есть муж и ребёнок, которая разрывается между долгом и желанием и никогда не выберет её до конца? Азула сжала зубы, заставляя себя дышать глубже, ровнее и медленнее, но кислород не успокаивал, а только жёг лёгкие, напоминая, что это не страшный сон, а явь. Тай Ли ушла. По-настоящему, насовсем, с чемоданом, с Мэй и с этим тихим, уничтожающим спокойствием. И она осталась в этой комнате одна — с разбитыми костяшками, с чужой кровью под ногтями и с чувством утраченной привязанности. Она дотянулась до колокольчика и дёрнула за шнур так, что тот жалобно тренькнул и чуть не сорвался с крепления. Служанка возникла почти мгновенно — должно быть, ждала за дверью, боясь пропустить приказ. Азула даже не взглянула на неё, только рявкнула хриплым голосом: — Набери мне ванну. Девушка кивнула и заметалась по комнате, наполняя медный таз горячей водой, добавляя ароматные масла, проверяя температуру локтем. Азуле было всё равно на то, что служанка всё ещё здесь и на то, что вода ещё не нагрелась как следует. Она почти сразу же стянула через голову тунику, бросила её на пол, не глядя, стащила бельё и шагнула в воду, не дожидаясь, пока та остынет. Обжигающий жар обдал ноги, живот, грудь, но Азула даже не поморщилась, лишь опустилась на дно, поджав колени, и с глухим, всхлипывающим выдохом ушла под воду с головой, скрыв от мира своё беспомощное лицо. Вода сомкнулась над ней, как саван, и в этой обжигающей тишине не было слышно ничего — ни шагов, ни дыхания, ни того, как за дверью мялась перепуганная служанка с полотенцем в руках, не решаясь войти. Шло время. Она сидела в остывшей воде, чувствуя лишь собственную дрожь и этот противный, неконтролируемый стук зубов, который никак не желал униматься. «Я ударила её, я разбила ей лицо» — стучало в висках. А потом память выбросила на поверхность другое лицо, другое время и другой удар. Перед глазами возник отец с его холодными руками, которые разворачивали Зуко к себе так, чтобы свет падал удобнее и было лучше видно, как сын будет корчиться от боли. Он бил не в гневе, а с ледяной расстановкой, как учитель, поправляющий ошибки в диктанте: вот тут ты проявил слабость, вот тут неповиновение, а здесь забыл своё место. Азула, тогда ещё маленькая, стояла в дверях и смотрела, почти не дыша и не моргая, и впитывала этот урок: так выглядит власть, так выглядит сила, так нужно обращаться с теми, кто зависит от тебя и посмел ослушаться. Но хуже было то, что она видела и другое, касающееся матери, Урсы, которая никогда не поднимала руку на детей, но сама получала от Озая — не часто, не на людях, всегда за закрытыми дверями. Азула запомнила не сам удар, который, возможно, выдумала или смешала с другими воспоминаниями, а утро после: жёлто-зелёные тени под скулами матери, её неестественно прямую спину, её сведённые челюсти, когда она отказывалась объяснять, откуда это взялось, и лёгкий, почти неуловимый запах арники, которой Урса смазывала синяки, стараясь, чтобы никто не заметил. «Он бил и её» — пронеслось в голове Азулы, и эта мысль, такая старая и такая новая одновременно, вдруг обожгла горло. Он бил всех, кто был рядом, всех, кто зависел от него, всех, кто когда-то пытался его любить. А она, Азула, смотрела и впитывала этот урок, учась путать власть с любовью, а контроль с заботой. И когда Тай Ли, эта терпеливая и всепрощающая женщина, которая пятнадцать лет смотрела на неё с обожанием и не поднимала руки в ответ, произнесла те слова, которые нельзя было простить, Азула просто сделала то, чему её учили с детства: она ударила, потому что по-другому не умела справляться с подобным неповиновением. И та боль, которая разлилась по всему её нутру была сильнее всех этих воспоминаний. Потому что она ударила не врага, а единственного человека, который, возможно, любил её по-настоящему. Вода сомкнулась над головой, и Азула зажмурилась, чувствуя, как слёзы смешиваются с горячей влагой. Она ударила Тай Ли, но по-настоящему она навредила самой себе, той девочке, которая когда-то стояла в дверях и смотрела, как отец ломает семью по кусочкам, и ничего не могла сделать. До тренировки с Коррой оставалось ещё достаточно времени, а потому Азула машинально оделась, причесалась и, даже не отдавая себе отчёта, куда идёт, позволила ногам нести её по длинным дворцовым коридорам. Она остановилась только тогда, когда поняла, что стоит перед дверью кабинета Зуко — того самого места, куда она не собиралась приходить, потому что не знала, как смотреть брату в глаза после всего, что натворила. Она уже подняла руку, чтобы постучать, но дверь отворилась сама, видимо, Зуко почувствовал, что кто-то уже давно мнётся на пороге, набираясь смелости, и решил избавить её от этой мучительной необходимости. Он стоял перед ней, и по его лицу, по жёсткой линии губ, по холодному, строгому взгляду Азула поняла: Мэй уже всё рассказала. Брат знал. У самой Азулы в глазах стояли слёзы. — Зуко... — голос её сорвался, и она едва нашла в себе силы выдавить слова. — Я ударила её. Я ударила Тай Ли. Он смотрел на неё равнодушно, без той обычной усталости, которая смягчала его черты, и в этой строгости, в этой почти ледяной выдержке Азуле почудился приговор. — Я знаю. — сказал Зуко, и голос его прозвучал отстранённо, будто он увидел призрака прошлого. Азула растерялась, в голове у неё помутилось, и ей показалось, что сейчас брат выставит её прочь, скажет, чтобы она не смела приближаться к его семье, к его дочери и к его дому. Она стояла и ждала этих слов, втянув голову в плечи. — Мне жаль. Зуко не сказал ни слова. Он шагнул вперёд и притянул её к себе, крепко обняв, как делал когда-то в глубоком детстве, когда она боялась грозы или приходила к нему после ссоры с матерью. Азула уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась, не стыдясь показать ему эту свою слабость. А он молча держал её, гладил по спине и не отпускал. Зуко, как всегда, заварил жасминового чая, и они уселись в его кабинете за низкий столик, где свет от настольной лампы падал мягкими, жёлтыми пятнами на полированное дерево. Азула всё ещё всхлипывала, но уже реже, плечи её вздрагивали через длинные, тяжёлые паузы, и она то и дело вытирала щёки тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши и слёз. Зуко заговорил первым, и голос его звучал спокойно, без той ледяной отстранённости, которая напугала её у дверей, теперь в нём была тихая мудрость человека, который сам прошёл через ад и знает каждый камень на дне. — Ты взрослый человек, Азула, — сказал он, делая маленький глоток чая и ставя чашку на блюдце. — Ты должна уметь контролировать свои эмоции. У нас была ужасная семья и ужасное воспитание, это правда, но оно не снимает с тебя вины за то, что ты делаешь своими руками. Ты понимаешь это? Азула молча кивнула, не поднимая глаз, уставившись в столешницу, где на тёмном лаковом покрытии отражалось её собственное бледное, опухшее лицо. Она не знала, что ответить, потому что знала, что брат прав, но внутри неё было что-то, что не подчинялось ни доводам рассудка, ни мудрым советам, какая-то дикая непонятная злость, которая сжималась и разжималась без её воли. — Я знаю, — выдохнула она наконец, и голос её дрогнул. — Но порой я просто не могу это контролировать. Я очень злюсь, и внутри всё закипает, и я просто... Зуко поднял руку, мягко, но решительно останавливая этот поток оправданий, которые она сама не хотела бы договаривать. — Я был таким же, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Или ты забыла? Азула слабо усмехнулась, обводя взглядом его кабинет: знакомые стеллажи с книгами, потёртое кресло, в котором он просиживал ночи над государственными бумагами, семейные портреты на стенах — Мэй, Изуми, сам Зуко, уже седеющий, но с по-настоящему счастливой улыбкой, которой Азула не помнила у него в молодости. — Если честно, то уже да, забыла. — призналась она, и в этом признании прозвучало не только удивление своему брату, но и некоторая горечь по поводу собственной судьбы. Зуко ласково улыбнулся ей, и в этой улыбке, тёплой и чуть грустной, было что-то от того мальчика, который когда-то спасал её от кошмаров, принося одеяло и садясь рядом на край кровати. — Мне возможно, помог дядя Айро, возможно, те мудрецы огня, которых я часто посещал после возвращения на родину, — заговорил он, откидываясь на спинку кресла и глядя куда-то в потолок, будто видел там не лампу, а всю свою долгую, извилистую дорогу. — Но я почти уверен, что самый большой вклад принадлежит Мэй. Она повлияла на меня. Когда я злился, когда срывался, когда мне казалось, что весь мир против меня, она была просто рядом. Не говорила ничего особенного, не давала советов, просто была рядом и я вспоминал, ради кого я что-то делаю. Он сладко выдохнул это имя, и на его лице появилось спокойная радость. — Без неё я не знаю, что со мной было бы. — закончил он тихо. Азула хмыкнула, и в этом звуке, несмотря на недавние слёзы, проскользнуло что-то почти насмешливое. — Предлагаешь мне посидеть с Мэй? — спросила она, поднимая бровь. Зуко выдохнул, покачал головой и посмотрел на сестру долгим, чуть укоризненным взглядом, в котором, однако, не было ни капли осуждения. — Я предлагаю тебе, наконец, быть с человеком, которого ты любишь, — сказал он просто. — По-настоящему. Азула задумалась, глядя в свою чашку, где на поверхности остывшего чая дрожал жёлтый блик от настольной лампы, а Зуко тем временем продолжил, и голос его стал чуть тише, будто он опасался, что стены услышат то, о чём они говорят, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — Кстати, кто она? — спросил он, и в этом вопросе прозвучала сухая необходимость знать. — С кем ты изменила Тай Ли? Мэй пообещала ей не рассказывать никому, а потому я сам в полном неведении и вынужден спрашивать тебя. Азула удивилась, но не вопросу, она ожидала его раньше или позже, а самому факту того, что в их отношениях с Мэй вообще существуют такие границы, которые нельзя переступать, даже если очень хочется. Она вдруг подумала о том, как они с Тай Ли всегда делились всем: каждой мыслью, каждой обидой, каждой, даже самой мелкой, деталью своего дня, и эта тотальная прозрачность казалась ей единственно возможным способом существовать рядом с другим человеком. Но сейчас, глядя на Зуко, на его спокойное, выжидающее лицо, она задумалась: может быть, именно в этом умении хранить чужие тайны, не выворачивать душу наизнанку при любом удобном случае и заключается то самое здоровое, взрослое отношение, о котором она ничего не знает? Может быть, не обязательно рассказывать всё, чтобы быть близким? Она замялась, потому что имя Катары жгло язык, но произнести его вслух означало сделать реальность необратимой, придать их тайне форму, которую уже не получится развеять. — Это неважно, — сказала она глухо, отводя взгляд в сторону. — Я не могу быть с ней. Зуко нахмурился, и его брови сошлись к переносице, прорезав на лбу глубокую, вертикальную складку. — Это какая-то служанка? — спросил он, и в этом предположении, таком банальном и таком дешёвом, прозвучало не то разочарование, не то брезгливость. Азула поморщилась, как от кислого вкуса, и презрительно фыркнула, всем своим видом показывая, насколько этот вопрос оскорбляет её и ту, о ком идёт речь. — Боже, конечно, нет. — бросила она, и в её голосе сквозь раздражение пробилась почти детская обида за то, что брат мог подумать о ней такое. Зуко не ответил, только молча уставился на неё, и в этом взгляде было что-то от их отца — та же манера давить молчанием, не давая собеседнику увернуться. Азула выдержала паузу, сколько могла, но под конец сдалась, потому что врать ему, глядя в глаза, оказалось выше её сил. — Катара. — сказала она тихо, почти шёпотом, и это имя повисло в воздухе. Зуко тут же облился чаем, горячая жидкость плеснулась на рукав, он зашипел от неожиданности и боли, отставляя чашку так резко, что блюдце жалобно звякнуло о дерево. Он надеялся, что ослышался, что ухо предательски исказило звуки и сложило их в то имя, которого там быть не могло. Но Азула молчала и не спешила говорить, что он принял её слова за что-то другое. Мужчина тяжело вздохнул и принялся тереть колено — жест нервный и почти судорожный. — Ты говоришь о... — начал он, и голос его звучал так, будто он перебирал в уме все возможные эпитеты, надеясь, что хотя бы один из них окажется ошибочным. — О подружке Аватара Аанга, наставнице Аватара Корры, женщине, у которой есть ребёнок и муж, и которая, если моя память мне не изменяет, когда-то хотела тебя убить собственными руками? Ты про неё? Азула молча кивнула, и этот короткий, беззвучный кивок был подобен приговору. Зуко смотрел на неё во все глаза, и в его взгляде, обычно таком спокойном, сейчас плескался неподдельный шок, прям как у его жены несколько часов назад. — Как так... — проговорил он медленно, будто размышляя вслух, пытаясь сам для себя разложить эту новость по полочкам. — Почему среди всех женщин мира именно она? Азула, ты же понимаешь, что тут шансов... Он хотел отгородить сестру от пропасти, в которую она, по его мнению, собралась прыгнуть, хотел сказать, что ждать взаимности глупо, что Катара никогда не оставит семью, что это тупик и боль и ничего больше, но Азула перебила его, и голос её был наполнен решимостью. — Мы переспали этой ночью. Зуко замер. Он приложил руки к голове, сжал виски, будто пытался удержать череп от того, чтобы тот не треснул от нахлынувшего понимания, и в этой позе было что-то почти комичное, если бы ситуация не была такой горькой. — Я уже сказал, что у неё муж и ребёнок? — спросил он глухо. Азула снова молча кивнула и тогда Зуко мягко задал следующий вопрос. — И что ты собираешься делать? Увести её из семьи? Азула ответила не сразу и голос её был не уверенным, в этих запинках чувствовалась непривычная для неё уязвимость, которую она прежде прятала под слоями высокомерия и язвительности. — Катара сказала, что ей надо вырастить сына, — произнесла она, глядя куда-то в сторону. — И что после его совершеннолетия можно будет придумать что-то... А пока что мы просто подруги, ну... и любовницы. Она неловко закончила, и в этом «неловко» было незнакомое ей чувство, когда ты соглашаешься на чужие правила, потому что другой человек для тебя важнее собственного удобства. Зуко был в шоке, но уже не от самого факта её связи с Катарой, а от того, на что согласилась Азула, та самая Азула, которая всегда хотела всё и сразу, которая не терпела отказов и не умела ждать, которая привыкла брать, а не принимать условия. Собственница Азула, ревнивая и нетерпеливая, согласилась на роль любовницы, на годы ожидания, на то, чтобы быть второй, на то, чтобы делить любимую женщину с другим мужчиной и с ребёнком, которого та не оставит. Это было так непохоже на ту Азулу, которую он знал всю жизнь, что Зуко вдруг почувствовал что-то вроде гордости за то, что сестра наконец учится любить не только через обладание и контроль, а через терпение и уважение к чужому выбору. — Вау, — прошептал он. — Кажется, это и правда то, что тебе было нужно. Азула мягко улыбнулась. Она думала о Катаре, о том, как та спала в её объятиях несколько часов назад, тёплая, тяжёлая, пахнущая травами и той особенной, сладковатой истомой, которая остаётся на коже после долгой, выматывающей близости. Интересно, проснулась ли она уже? Нашла ли на тумбочке записку, которую Азула оставила перед уходом — короткую и неловкую, с одним лишь «прости, у меня дела»? Как она себя чувствует после того, что между ними было? После стольких лет ожидания, после этого внезапного, почти болезненного срыва всех запретов? Надо будет проведать её, как только закончится тренировка с Коррой, принести завтрак в постель или хотя бы просто зайти, сесть рядом и помолчать, осознать всё. Зуко вывел её из раздумий мягким касанием, положил ладонь поверх её руки, и этого лёгкого прикосновения хватило, чтобы Азула вздрогнула и подняла глаза, в которых всё ещё стояла непросохшая муть. — Азула, извинись перед Тай Ли, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не завтра и не сегодня, а через время, когда вы обе остынете. Но извинись по-настоящему, а не для галочки. Принцесса неловко кивнула, чувствуя, как к щекам приливает жар невыносимого стыда. Катара вытеснила из головы вину, но не стёрла её: она просто накрыла её другим, более ярким и желанным чувством, оставив где-то там, в тени сознания, тлеть как уголёк, который в любой момент может разгореться снова. Утро на тренировочной площадке встретило Азулу прохладой и предрассветным безмолвием. Корра явилась значительно позже обычного — запыхавшаяся, с влажными прядями, прилипшими к вискам, и по её осунувшемуся лицу, по тёмным, почти синюшным кругам под глазами, по этой болезненной бедности, Азула без труда прочла похмелье. Но не только вино и танцы до рассвета сделали ученицу такой, в каждой линии её тела, в напряжённых плечах, в сжатых челюстях угадывалось ещё кое-что. Странное, угрюмое и почти враждебное настроение, которого принцесса не замечала в своей обычно жизнерадостной, хотя и дерзкой подопечной. Они не успели сделать и первого выпада, а Корра уже буравила Азулу взглядом, не отрываясь, и в этом выражении, тяжёлом, недовольном и при этом презрительном, читалось столько всего, что слова стали не нужны. — Что-то не так? — уточнила Азула, опуская руки и останавливаясь, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже закипало глухое раздражение от этого несправедливого суда. В ответ она получила лишь короткое, резкое движение головой — упрямый, почти детский отворот, жест, который мог означать и «ничего», и «ты и так прекрасно знаешь, что не так». Корра отвернулась к стойке с оружием, принялась перебирать рукояти мечей, хотя обе отлично знали, что сегодня они должны были работать только с огнём, и в этом бесполезном, почти суеверном ритуале было что-то трогательное и одновременно жалкое. Когда начался спарринг, всё сделалось ещё тяжелее и непривычнее, потому что Корра забыла про технику — она била с одной только силой, вкладывая в каждый удар злость. Пламя вырывалось из её рук непрерывными, хлесткими потоками, не давая себе передышки, не обращая внимания ни на дыхание, ни на положение тела. Азула уклонялась легко и почти играючи, потому что ярость делает движения грубыми, предсказуемыми, и в какой-то момент принцесса, пропустив очередной беспорядочный выпад, прошипела сквозь зубы: — Угомонись и начни думать, иначе ты не противник даже ребёнку. И тут глаза Корры засветились тем самым белым светом, который Азула видела всего несколько раз в жизни и который невозможно было спутать ни с чем другим: состояние Аватара вырвалось наружу. Азулу тут же подхватил плотный, почти осязаемый поток воздуха, швырнул в сторону, а следом прилетели камни — несколько увесистых, острых обломков, вырванных магией прямо из мостовой. Женщина отлетела к стойке с оружием, ударившись спиной о холодные железные прутья, и лишь тогда ощутила, что нос разбит: тёплая, липкая кровь потекла по губам, по подбородку, закапала на светлую ткань туники, оставляя на ней тёмные, расплывающиеся пятна. — Что за... — выдохнула она, прижимая ладонь к лицу, но договорить не успела. Корра, уже выйдя из состояния Аватара и тяжело дыша, подошла к ней почти вплотную и оглядела, высокомерно, словно силясь понять, дошло ли до неё что-то. — Я хотела с тобой просто поговорить об измене, — сказала Корра, и голос её, обычно звонкий и живой, звучал глухо и холодно. — Но ты ещё и руки распускать горазда. Поверь мне, если такое произойдёт с Катарой, разбитым носом ты не отделаешься. Азула не знала, что отвечать. Она сжала челюсти, чувствуя, как кровь всё ещё сочится из разбитой переносицы и смешивается с потом на губах, оставляя солёно-медный привкус, от которого хотелось то ли сплюнуть, то ли застонать от унижения. Гнев девушки был полностью оправдан, и это понимание делало боль ещё острее, потому что терпеть такую правду, такое прямое, не завуалированное ни этикетом, ни страхом осуждение было выше её сил. Азула выдохнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазывая кровь по щеке, и посмотрела на Корру снизу вверх с тем вызовом, который она не могла погасить в себе даже сейчас, когда была разбита и унижена по заслугам. — Я и правда заслужила, — сказала она, и голос её, хриплый и срывающийся, всё же прозвучал твёрже, чем следовало бы от побеждённой. — Жаль только, что ты настолько слаба, что не смогла меня победить одним огнём. Это был вызов. Вызов, который Корра не могла оставить без ответа, потому что он задел не её мастерство, а её гордость, и потому что Азула знала: девушка не успокоится, пока не докажет, что может справиться с ней на равных, без помощи духов и древних сил. Они сцепились снова и на этот раз по-настоящему, без той осторожной, почти игровой недосказанности, что бывает между учителем и учеником, когда каждый бережёт другого для завтрашней тренировки. Спарринг сменялся спаррингом, и из семи схваток Корра выиграла только две, но эти две победы дались ей ценою такого напряжения, что к концу последнего поединка обе упали на траву рядом с площадкой — обессиленные, мокрые от пота, с синяками, которые только начинали проступать багровыми пятнами, и ссадинами. Азула долго лежала, глядя в небо, где лениво плыли редкие облака, и когда дыхание наконец выровнялось, сказала тихо, но твёрдо: — Я никогда не поступлю так с Катарой. Корра поморщилась, и в этом движении губ, в том, как она отвела взгляд в сторону, на пожухлую, вытоптанную траву, проступило что-то усталое и горькое, будто она уже слышала подобные обещания раньше и знала им цену. Она медленно поднялась, собрала свои вещи и только потом обернулась к принцессе, стоя к ней вполоборота. — Ты уже так поступила, — сказала она. — Не посчитавшись с тем, что у неё есть семья и обязанности. Ты разрушишь её, Азула, и сама этого не заметишь, пока не станет поздно. Корра тяжело вздохнула. И тогда она обернулась уже совсем и вновь посмотрела на Азулу сверху вниз. — Зачем ты так с Тай Ли? — спросила она, и вопрос прозвучал как искреннее, почти детское недоумение человека, который видел доброту этой женщины и не мог понять, как можно на неё поднять руку. — Она очень хороший человек. Чего я, откровенно говоря, не могу сказать о тебе. Азула не ответила. Она лежала на траве и чувствовала, как холод просачивается сквозь ткань, добирается до спины, и не знала, что сказать, потому что Аватар была права. Корра не стала дожидаться ответа. Она развернулась и ушла, легко и бесшумно. Азула осталась лежать одна, глядя в бледное небо, затягивающееся тучами. Она поднялась с травы, отряхнула брюки и, повинуясь странному, незнакомому порыву, направилась на кухню. Принцесса даже не зашла в покои, не смыла с лица запёкшуюся кровь и дорожки высохших слёз. Мысль об утреннем завтраке для Катары загорелась в ней так внезапно и так ярко, что Азуле вдруг показалось, что если она не сделает этого сейчас, то огонёк погаснет, и больше он уже не зажжётся никогда. Кухня дворца оказалась огромной, светлой и пугающе живой — каменные своды, сложенные из тёмного, обожжённого временем кирпича, уходили высоко вверх, теряясь в клубах пара, которые поднимались от гигантских, кипящих котлов. Вдоль стен тянулись длинные, исцарапанные ножами столы, заваленные медными кастрюлями, глиняными горшками, связками сухих трав, свисавших с потолочных балок прямо с корнями, ещё хранившими запах земли. Окна, узкие и высокие, выходили во внутренний двор, и сквозь открытые створки врывался утренний ветерок, пахнущий колодезной водой, сырыми дровами и свежеиспечённым хлебом. Десятки слуг и поваров, которые ещё мгновение назад копошились в своей размеренной, привычной суете, замерли, будто кто-то повернул рычаг, останавливающий время. Ложки повисли в воздухе, поленья выпали из рук, и даже огонь в очаге, казалось, притих, поражённый этим зрелищем. Потому что принцесса Азула — та, которой завтрак чаще всего относили в покои, которая никогда не спускалась ниже второго этажа, чей рацион был расписан по часам и подчинялся строжайшей диете, — стояла сейчас на пороге их влажного, жаркого, пропахшего луком и корицей царства. Она была растрёпана, под глазами залегли тени, а на тунике темнели пятна крови. И вся она от этого непривычного, почти домашнего беспорядка до того, как она растерянно оглядывала стеллажи с кастрюлями, выглядела такой чужой, такой потерянной, что у самого старшего повара, помнившего ещё Азулона, выпала из рук поварёшка и с грохотом покатилась по каменному полу. Азула медленно прошлась вдоль столов, касаясь пальцами медных бортов, заглядывая в горшки, где что-то булькало и парило, и её тень, длинная и изломанная, скользила по стенам, пугая мелких поварят. Она остановилась у самого большого очага, где на вертеле шипел, истекая золотистым жиром, молодой поросёнок, и вдруг сказала негромко, но так, что в наступившей тишине каждое слово прозвучало чётко: — Сделайте мне самый вкусный и самый красивый завтрак... Пожалуйста. Это «пожалуйста» повисло в воздухе. Во-первых, принцесса никогда не завтракала иначе, как в своих покоях или в малой гостинной, и её появление здесь было таким же невозможным, как если бы луна вдруг сорвалась с неба и покатилась по главной площади. Во-вторых, все знали, что Азула соблюдает строжайшую диету, её завтрак — овсяная каша без сахара, зелёный чай, иногда кусочек отварной рыбы, и это знание въелось в привычку дворцовой кухни так же прочно, как расписание смен. И вдруг она просит «самый вкусный и самый красивый завтрак», да ещё с этим странным, почти детским «пожалуйста», от которого у старшей служанки задрожали губы. Одна из кухарок, та, что работала здесь дольше всех, первой пришла в себя. Она поклонилась и сказала осторожно, боясь спугнуть то хрупкое, почти нереальное спокойствие, которое вдруг воцарилось в огромной комнате: — Принцесса, мы принесём вам завтрак в ваши покои, как делали это всегда. Вам не нужно утруждать себя. Но Азула отрицательно мотнула головой — резко, почти раздражённо, хотя раздражение было направлено не на служанку, а на собственную неловкость, на то, что она никак не могла объяснить им, зачем пришла, так, чтобы они поняли, и чтобы ей самой стало легче. — Я сама отнесу, — сказала она, и в голосе её, несмотря на усталость, прозвучала та привычная, властная нотка, не терпящая возражений. — Просто приготовьте. И тут всё задвигалось, зашумело, задышало с той особенной, лихорадочной суетой, которая бывает только тогда, когда готовят для очень важного гостя, но при этом времени в обрез, а результат должен быть совершенством. Повара перешёптывались, подавая друг другу немые знаки, кто-то сбивал яйца с молоком, кто-то нарезал фрукты тонкими, почти прозрачными ломтиками, кто-то колдовал над соусом, и воздух наполнился ванилью и корицей, и свежесваренным кофе, и ещё чем-то неуловимым, домашним, чему Азула не знала названия, но от чего в груди становилось тепло и пусто одновременно. Через четверть часа на отдельном, покрытом белоснежной льняной скатертью подносе появился завтрак — не еда, а настоящее произведение кулинарного искусства, достойное кисти художника. В центре стояла плетёная корзинка, до краёв наполненная маленькими, румяными круассанами, из которых ещё сочился пар, они были такими хрупкими, что, казалось, рассыплются от одного прикосновения. Рядом с корзинкой, на отдельном блюде, возвышались песочные печенья в форме звёздочек, щедро присыпанные сахарной пудрой, которая напоминала первый, ещё не растаявший снег. Чуть поодаль сияла, словно маленькое солнце, тарелка с яичницей-болтуньей — нежной, воздушной, почти прозрачной, и её золотистая поверхность лоснилась от растопленного масла. Украшали яичницу тонкие, хрустящие полоски бекона, выложенные в виде веера, и три веточки свежего розмарина, которые повар воткнул прямо в центр, создавая иллюзию маленького зелёного сада, распустившегося посреди зимы. Отдельно, в крошечной глиняной плошке, томились запечённые томаты с чесноком и базиликом — они пахли солнцем и морем, напоминая об угольных островах, где Азула не была уже много лет. К завтраку прилагался высокий стакан апельсинового сока, ещё хранившего на стенках крупные капли ледяной воды, и маленький кофейник из тёмной чеканной меди, из которого, когда Азула взялась за ручку, вырвался густой, горьковатый пар, смешанный с ароматом кардамона и гвоздики. Принцесса взяла поднос в руки, он оказался тяжёлым и горячим, и, не оборачиваясь, не глядя на застывших в почтении слуг, направилась к выходу. Она чувствовала, как десятки глаз провожают её, как по кухне пробегают то ли шёпот, то ли вздохи, но не обращала на них внимания. Перед ней был только узкий, мощенный камнем коридор, ведущий к покоям Катары, и эта тяжёлая, сладкая ноша в руках, которая почему-то казалась сейчас важнее всех её прежних завоеваний. Азула остановилась у двери Катары и только тогда поняла, что не представляет, как ей открыть: поднос занимал обе руки, толкнуть тяжёлую створку ногой было бы слишком шумно, а стучать, не имея свободной руки, казалось и вовсе невозможным. Разбудить Катару грохотом значит испортить всё то хрупкое, почти невесомое очарование, ради которого она и затеяла этот завтрак, и от этой мысли принцесса нахмурилась, растерянно переминаясь с ноги на ногу в полумраке коридора. И тут она заметила Изуми. Девочка сидела на корточках за углом, прижав колени к подбородку, и смотрела на Азулу широко раскрытыми, чуть испуганными глазами, как смотрят на героиню старой сказки, у которой всё пошло не по плану. Принцесса закатила глаза чисто автоматически, по старой привычке, но уголки её губ тут же дрогнули в тёплой, чуть виноватой, улыбке, которую Изуми видела нечасто. — Ты что-то хотела? — спросила Азула, стараясь, чтобы голос звучал мягко, хотя в груди всё сжалось от нехорошего предчувствия. Девочка отрицательно покачала головой, и в этом движении, медленном и печальном, было что-то не по-детски тяжёлое, будто она уже знала слова взрослых и примеряла их к себе, ещё не понимая до конца. — Мама сказала, что найдёт мне другого учителя... — начала Изуми, и голос её дрогнул. — Или что со мной будет заниматься папа. Вы поругались? Азула нахмурилась и потупила взгляд, чувствуя, как по лицу разливается жар от неловкости, когда ты знаешь, что ребёнок смотрит на тебя с надеждой, а ты не можешь объяснить ему правду, не разрушив что-то ещё более важное, чем твоя собственная репутация. Ну хоть кому-то Мэй не рассказала всей правды — ни про измену, ни про то, как Азула подняла руку на Тай Ли, и за это принцесса была почти благодарна, хотя и понимала, что эта благодарность ничего не меняет. — Нет, милая, — сказала Азула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто твоя мама считает, что я не очень хороший учитель. А она хочет для тебя всего самого лучшего, и, наверное, она права. Изуми надула губы и вдруг шагнула вперёд, обнимая Азулу за талию, прижимаясь щекой к её боку, прямо под подносом, который принцесса едва успела поднять повыше, чтобы не задеть девочку. — Тётя, вы самый лучший учитель. — сказала Изуми твёрдо, и в этом детском упрямстве, в этой слепой, ничем не обоснованной вере было столько тепла, что у Азулы перехватило дыхание. К глазам подступили слёзы — не те, что душат и жгут, а какие-то светлые, которых она не чувствовала уже много лет. Азула скрыла их за лёгким, почти небрежным смешком, хотя в горле стоял непроглотимый ком. — Может быть, — сказала она, — я буду приходить смотреть, как ты занимаешься. Так что не переживай, я никуда не исчезаю. Изуми кивнула, отстранилась, и тут её взгляд упал на дверь, у которой они стояли. Она перевела глаза на Азулу, потом снова на дверь, и на её лице, ещё таком детском, вдруг проступило нечто совсем взрослое. — Это покои госпожи Катары, — сказала девочка, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Ты ей несёшь завтрак? Поэтому Тай Ли уехала? Потому что ты носишь завтраки другим женщинам? Азула горько усмехнулась, чувствуя, как эта усмешка царапает горло, как мелкая, сухая наждачка. — Я потом расскажу тебе, почему она уехала, — сказала принцесса, наклоняясь к Изуми так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, — Если ты откроешь мне дверь. Хорошо? В её голосе не было привычной властности, только усталая, почти умоляющая нотка, и Изуми, помедлив секунду, кивнула, взялась за медную ручку и потянула дверь на себя, пропуская Азулу внутрь. Та шагнула через порог, и тяжёлая створка закрылась за ней с тихим, почти неслышным стуком, оставив девочку одну в коридоре, где пахло утренней прохладой и теми смутными, невысказанными тайнами взрослых. Катара, к тихому разочарованию Азулы, уже не спала. В комнате ещё держался полумрак утра, но окно было распахнуто настежь, и в него вливался свежий, чуть солоноватый ветер с моря, шевеля край тяжёлой портьеры. Простыни на кровати сбились в тугой, ещё не остывший ком, подушки смялись, храня форму двух голов, и на белой наволочке темнело одно-единственное короткое тёмное пятнышко — волос Катары. Сама женщина сидела за туалетным столиком, и на ней был только лёгкий, распахнутый шёлковый халат цвета слоновой кости, сползавший с одного плеча и открывавший смуглую шею. Её тёмные, густые волосы, ещё влажные после сна, падали на спину тяжёлыми, чуть вьющимися прядями, которые она неторопливо, с задумчивой медлительностью укладывала в свободную, чуть небрежную косу. Босые ступни мягко упирались в пушистый ковёр, и всё в её позе — расслабленная спина, чуть согнутая в плечах, ленивые, текучие движения — дышало той утренней, домашней негой, которую Азула видела в ней так редко, что каждый раз это казалось драгоценным и почти чужим. Завидев в зеркале отражение принцессы, ту самую, что застыла на пороге, растерянная и слегка растрёпанная, с тяжёлым подносом в руках, женщина повернулась, и её лицо осветила улыбка, в которой прятались те самые, подтрунивающие нотки, от которых Азула краснела, как девчонка. — Ого, — протянула Катара, и в голосе её, чуть хрипловатом после сна, слышалось тепло и насмешка одновременно. — Неужели завтрак в постель? Как мило с твоей стороны, принцесса. Признаться, я не ожидала. Азула покраснела и тут же нахмурилась, пряча смущение за привычной колючей маской. Она прошла вперёд, поставила поднос на край столика, заставленного баночками и флаконами, и бросила, стараясь, чтобы голос звучал как можно суровее: — Будешь издеваться, съем всё сама. И тебе ничего не достанется. Катара тихо рассмеялась, но промолчала, и Азула, не зная, куда деться от этой лёгкой, почти невесомой неловкости, подошла к ней со спины и замерла, глядя, как длинные умелые пальцы перебирают пряди, укладывая их в аккуратную, чуть старомодную причёску. В зеркале их взгляды встретились и тут же, смущённые, разбежались. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Азула, прокашлявшись, и в этом простом вопросе было столько осторожной, почти испуганной нежности, что Катара на мгновение замерла с прядью в руке. — Я в порядке, — ответила она мягко. — А что с твоим лицом? Она заметила мелкие ссадины на скулах, припухлость на переносице — следы утренней схватки с разгневанной Коррой, которые Азула, в своей обычной манере, даже не попыталась замаскировать. — Тренировка с Аватаром. — фыркнула принцесса, не уточняя деталей, и в этом коротком, пренебрежительном звуке мелькнуло столько привычного, почти детского упрямства, что Катара лишь кивнула, не решившись спрашивать дальше. Она принялась наносить лёгкий, едва заметный макияж, провела кисточкой по скулам, тронула веки, чуть подкрасила губы, и вдруг, запрокинув голову, чтобы лучше видеть отражение, заметила на шее маленький, тёмно-багровый след, оставленный вчерашней ночью, ещё не успевший поблекнуть. Катара недовольно цокнула языком, как делают, когда сталкиваются с мелкой, но досадной неприятностью, и указала пальцем на отметину. — Вот этого, — сказала она строго, почти учительски, хотя в уголках губ всё ещё пряталась улыбка. — В следующий раз постарайся избегать. Мне потом неудобно объяснять такие вещи. Азула усмехнулась, увидев след своих губ и зубов на чужой коже, и в этой усмешке проступило что-то собственническое, что она так долго прятала под слоями воспитания и страха. — А мне нравится, — сказала она, и голос её, низкий и тёплый, прозвучал почти как признание. — Хоть какое-то обозначение, что ты моя. Пусть никто не знает, пусть никто не видит, но это здесь. И это никуда не денется. Катара закатила глаза. — Муж увидит. — сказала она буднично, и в этом равнодушии скользнула усталость. Азула тут же перестала улыбаться. Одна мысль о том, что у Катары может быть хоть какая-то близость с другим человеком, обжигала её изнутри дикой ревностью. Женщина скрестила руки на груди, пальцы впились в плечи, и она задумалась, уставившись в сбитые простыни, где ещё держался отпечаток их общей ночи. А может, они вообще не спят? Может, брак давно превратился в пустую, безрадостную рутину, где нет ни желания, ни даже простого тепла? И тогда не о чем тревожиться, не перед кем ревновать, не с кем делить ту, чьё дыхание она до сих пор чувствовала на своей шее. Азула прикусила язык, пытаясь сдержать странный, почти унизительный вопрос, но не выдержала: — А вы спите? Катара опешила от той детской, беззащитной прямоты, с какой Азула умела спрашивать о самом сокровенном, когда сбрасывала свою броню. Она опустила ресницы, задумалась на миг и чуть повела плечом. — Иногда. — ответила тихо, и в этом слове уместилась целая жизнь. Принцесса неловко кивнула, но не успокоилась. — А тебе... самой нравится? Катара сразу поняла, куда она клонит, поняла эту ревнивую, почти болезненную потребность быть лучше и желаннее. Она не стала ни злиться, ни вздыхать, только повернулась к Азуле и мягко взяла её за обе руки, сжала их в своих, тёплых и спокойных. — Азула, Хару добр ко мне. Он хороший муж, заботливый отец. Я очень его уважаю. Не то чтобы мне это нравилось... но и отвращения нет. — Она на секунду замолчала, закусив губу. — Просто никак. Азула почувствовала, как внутри разливается облегчение. Этот ответ значил ровно то, что она хотела услышать: она лучше, она желаннее, она единственная, кому Катара отдаётся не «просто никак», а всем жаром и стыдом, всей болью и сладостью. Всё, что нужно знать любовнице, чтобы не сойти с ума от ревности. Принцесса криво усмехнулась про себя и сжала пальцы Катары крепче. Азула шагнула к ней, не зная, куда деть руки, и вдруг опустилась на колени. Ковёр, густой и длинноворсный, сомкнулся вокруг её коленей, как трава. Она подползла ближе, обхватила бёдра Катары, и та, не сходя с места, только шире раздвинула ноги, впуская её в свой жар, в своё дыхание, в ту тесную, влажную тесноту, где уже не осталось места ничему другому. Поцелуй родился не сразу. Сначала губы только дышали друг на друга, тёплые и чуть влажные. Потом Азула тронула уголок рта Катары и та, не сдержавшись, сама потянулась навстречу, и они столкнулись, сомкнулись и разомкнулись, а после снова нашли друг друга в этой слепой, жадной суете. Где-то зазвенело, это валик для туши покатился по столику и упал на пол. Катара не заметила. Язык Азулы скользнул по её нёбу, и по спине пробежала такая сладкая и постыдная дрожь, что внутри, в самом низу живота, снова завязался тугой, горячий узел. «Извращенка, — подумала она сквозь шум в ушах. — Когда я успела?» Азула вжалась ладонями в её бёдра, сжала их и Катару затрясло. Ей хотелось забыть всё: кто она, где она, сколько ей лет и почему это неправильно. Хотелось просто тонуть в этом поцелуе, в этих руках, которые сжимали её бёдра так, будто боялись отпустить. Ещё одно движение языка, ещё одно касание и она бы сдалась, потянула Азулу на себя, уронила бы на пол вместе с пуфом. — Я хочу тебя. — выдохнула принцесса прямо в её раскрытые губы. Катара улыбнулась, поймала её лицо в ладони, прижалась лбом ко лбу. Но мысль о Тай Ли пробралась в голову и не давала дышать. Катара замерла. Тело всё ещё горело, пульсировало, требовало немедленного продолжения, но разум настойчиво твердил: спроси сейчас. Не откладывай. Она отвела руку от затылка Азулы, отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и спросила с той напряжённой ноткой, которая не позволяла вернуться к прежней неге: — Азула... А что с Тай Ли? Вы поговорили? Это было как ведро холодной воды, вылитое на загривок. Азула застыла. Её плечи, ещё мгновение назад такие мягкие, податливые, превратились в камень. Она медленно, словно у неё болели все суставы, выпрямилась, поднялась с колен и отошла к окну. Спина её была прямой и Катара вдруг испугалась: той, кто только что стоял перед ней на коленях, больше не было. Перед ней стояла чужая женщина, бледная, с зажатыми челюстями, с руками, которые она то сжимала в кулаки, то разжимала, будто пробовала на ощупь пустоту. — Мы расстались, — сказала Азула, глядя не на Катару, а на своё отражение в оконном стекле. — Она знает о нас. Никому не скажет. Катара выдохнула, но облегчение не успело разлиться по телу, потому что Азула добавила, не поворачиваясь: — Ещё знают Мэй и Зуко. Катара вскочила с пуфа так, что халат распахнулся, обнажив плечо и грудь. Она не обратила на это внимания, всё её лицо горело. — Что? Как ты могла? — Мэй сама догадалась, — Азула обернулась, и в её глазах полыхнула усталость. — Ещё пятнадцать лет назад, на дирижабле. А Зуко мой брат. И вообще, их сейчас волнует совсем другое. — Что? — спросила Катара, и голос её был тихим, но строгим. Азула посмотрела на свои руки. Те самые руки, которые только что сжимали чужие бёдра. Она разглядывала их, будто видела впервые. — Я ударила Тай Ли, — сказала она наконец. — Сильно. Так, что она упала. Катара замерла, и в груди у неё что-то оборвалось. Она не понимала, почему ей страшно, ведь Азула ударила не её, и даже если бы та осмелилась поднять руку, Катара могла бы ответить — она искусный маг воды, её тело помнило десятки схваток, оно умело защищаться, и это была бы равная, понятная битва магов, где побеждает сильнейший. Но дело было не в этом. Это было насилие — тихое, домашнее, то, о котором в её родной Волчьей бухте говорили шёпотом, прикрывая рот ладонью, чтобы дети не услышали. Старухи у очага рассказывали страшные истории, когда муж поднимает руку на жену, когда та прячет синяки под длинными рукавами, когда дети зажмуриваются и делают вид, что спят, а за тонкой стеной слышны глухие удары и сдавленные всхлипы. Катара слушала и ужасалась, не веря, что такое бывает по-настоящему, потому что в их доме никто никогда не поднимал руку — отец мог вспылить, мог крикнуть, но пальцем не тронул ни мать, ни её, ни Сокку, и Катара выросла с твёрдой уверенностью, что любовь и боль не должны смешиваться, что тот, кто любит, не сделает больно намеренно, что руки, которые обнимают, не могут в тот же миг сжаться в кулак. А теперь она стояла в утреннем полумраке комнаты, смотрела на женщину, которая только что целовала её так жарко, так отчаянно, и понимала, она влюбилась в человека, способного на это. В первое мгновение она хотела закричать, обвинить, сказать, что это чудовищно, что Азула не имеет права, что Тай Ли не заслужила такой участи, что она, Катара, никогда не сможет смотреть на неё по-прежнему. Но слова застряли в горле, потому что она увидела плечи принцессы — как они сжались, опустились, будто на них обрушилась невидимая тяжесть, которую та несла годами, не жалуясь и не прося помощи. Она увидела её лицо, бледное, с дрожащими губами, с глазами, которые смотрели не на Катару, а куда-то внутрь себя, туда, где её собственная мать плакала по ночам, а отец бил Урсу с той же ледяной методичностью, с какой учил детей терпеть боль и не показывать слабость. И Катара поняла: Азула доверилась ей, открыла самую уродливую, самую стыдную часть своей души — ту, которую обычно запирают на семь замков и выбрасывают ключ в море, потому что показывать её кому бы то ни было страшнее, чем признать своё поражение в бою. Она открыла её не для того, чтобы её осудили, наказали и отвернулись. А для того, чтобы кто-то, наконец, сказал: «Я знаю, на что ты способна, и я все равно буду рядом». И тогда Азула начала говорить, запинаясь, задыхаясь и роняя слова, как горячие угли, которые обжигают язык. — Она сказала ужасные вещи. Я знаю, она злилась... и имела право, ведь я сделала ей куда больнее, но я очень разозлилась... — голос её дрогнул, сорвался на какой-то полувсхлип, и в наступившей тишине стало слышно, как за окном ветер шевелит листву, а где-то далеко кричат птицы. — Я ударила её так сильно... У неё была кровь, и она испугалась, а я... Она не договорила, потому что дыхание перехватило, и слёзы, которые принцесса сдерживала, наконец прорвались наружу, по-детски нелепо, с всхлипами, со шмыганьем, с тем ужасным, беспомощным звуком, когда человек перестаёт быть взрослым и остаётся просто испуганным ребёнком. Катара не успела опомниться, как Азула снова рухнула перед ней на колени. Она обняла Катару за талию, прижалась лицом к её животу, и тело её сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, такая сильная, что, казалось, она вот-вот рассыплется на куски. — Прости меня, — выдохнула она в тёплый шёлк халата, и голос её былпочти детским. — Я не хотела это делать. Правда, не хотела. Катара тяжело вздохнула, и этот вздох вырвался из самой глубины, из того места, где кончаются слова и насинается сострадание к той, кто не факт, что заслужил его. Её рука сама поднялась и строго легла на голову Азулы. Пальцы неумело зарылись в спутанные волосы, начали перебирать их, распутывать колтуны, просто чтобы занять руки, чтобы не думать о том, как странно и неправильно всё это выглядит со стороны. Вся эта сцена всё больше напоминала не разговор двух взрослых женщин, обсуждающих насилие над бывшей любовницей, а мать и ребёнка, который ударил котёнка и теперь плачет, потому что ему больно и стыдно одновременно. Такой неуместный, странный, горький образ, от которого у самой Катары защипало в глазах, хотя она не могла понять, плачет ли она от жалости к Азуле или от того, что влюбилась в человека, способного на такое. — Почему ты извиняешься передо мной? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя он всё равно дрожал. — Ты ударила Тай Ли, а не меня. Ей нужны твои извинения. А я здесь при чём? Азула всхлипнула, подняла голову, и Катара увидела её опухшие глаза. Она заглянула в них, пытаясь прочитать ответ, и ответ последовал, но такой жалкий, смешной и по-детски эгоцентричный, что Катара едва не рассмеялась сквозь подступившую горечь, хотя смеяться совсем не хотелось. — Ну... — прошептала принцесса, шмыгнув носом и вытирая щёку тыльной стороной ладони, — Я наверное расстроила тебя этим. Просто подумала, что ты теперь будешь считать меня... Плохим человеком. А я не хочу, чтобы ты так думала. Не хочу тебя потерять. Это звучало так беспомощно и так нелепо, что Катара вдруг почувствовала, как внутри неё, где-то между жалостью и отвращением, между ужасом от того, что она только что узнала, и тем странным, щемящим теплом, которое она не могла объяснить, рождается что-то новое — тяжёлое и горькое принятие. Она погладила Азулу по голове ещё раз, провела пальцами по её влажному лбу, откинула спутанные пряди, и в этом жесте не было ни прощения, ни одобрения, только усталая нежность, которая не знала, куда себя деть, но всё равно оставалась. Катара нахмурилась, провела пальцами по краю халата, сжала скользкий шёлк в кулак и разжала, а после медленно заговорила. — Меня пугает твоё поведение. Меня пугает, что ты можешь ударить. Что ты хватала меня без спроса, трогала, целовала, когда я не просила. Меня пугает, что ты хватала меня за волосы, за запястья, сжимала так, что оставались синяки. — Она машинально потёрла левое запястье, хотя там уже давно ничего не было, просто память о том, как Азула сжала его в коридоре. — Это страшно. Я не хочу бояться человека, который говорит, что любит меня. Азула не поднимала глаз. Ей было стыдно — так стыдно, что даже не хотелось дышать, потому что каждый вздох напоминал о том, какая она есть. И горько, очень горько, что Катара смотрит на неё сейчас не с ненавистью, а с этой выматывающей тревогой. — Я бы никогда не ударила тебя так... — начала она, и пальцы её сами собой сжали край штанины. — И я... Но Катара не дала договорить. Она покачала головой и от этого жеста, такого простого и будничного, у Азулы сжалось сердце. — Ты никого не должна так бить, — сказала Катара. Она провела ладонью по лицу, словно хотела стереть с себя остатки сна и этой тяжёлой, липкой правды. — Тем более женщину, которая прожила с тобой пятнадцать лет. Пятнадцать лет, Азула. Она заслужила хотя бы уважение, даже если любовь прошла. Азула вздрогнула. Пятнадцать лет. Она вдруг отчётливо представила, как Тай Ли поправляет ей воротник перед утренней аудиенцией, как ставит чашку с чаем на тот самый столик, как молча убирает волосы с её лба, когда у неё болит голова. Всё это пронеслось в голове за одно мгновение, и стало тошно, так тошно, что захотелось выплюнуть эту горечь, но нечем. — Ты даже не знаешь, что она сказала мне. — выдохнула она, и собственный голос показался жалким, как у ребёнка, которого наказали за то, что он не может понять простых правил. Катара вздохнула. Она опустила руку, взяла со столика маленькую стеклянную баночку из-под крема, покрутила её в пальцах, поставила обратно. Этот бессмысленный, почти суеверный жест, просто занять руки, вдруг сделал её такой домашней, такой обычной, что Азуле стало ещё труднее. — Азула, — сказала Катара, и голос её был мягок, но не терпел возражений. — Ты сама сказала, что она имела право злиться. Ты сама это сказала. А ты не имела права бить её. Всё. Точка. Никакое слово не оправдывает рукоприкладство. Никакое. Азула зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали золотистые искры, и кивнула. Несколько раз. — Я постараюсь не быть... такой. — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти беззвучным. Она всё ещё не смотрела на Катару, смотрела на свои руки, на ссадины, на бледные костяшки. — Я постараюсь. Катара не ответила, но ласково кивнула. Неожиданно Азула резко поднялась, словно её подбросила невидимая пружина, и колени её, ещё секунду назад прижатые к пушистому ворсу ковра, вдруг оказались на уровне пояса Катары, а затем и вовсе скрылись из виду, потому что принцесса выпрямилась во весь рост, отряхнула штанины и сказала, глядя куда-то в сторону, на туалетный столик, на разбросанные баночки, на валик для туши, который так и лежал на полу, забытый и никому не нужный: — Я пойду. Мне надо принять душ после тренировки. Катара не поняла этой внезапной перемены. Только что Азула стояла перед ней на коленях, плакала, просила прощения, дрожала от собственной уязвимости, а теперь вдруг выпрямилась, будто ничего не случилось, будто не она только что содрогалась в рыданиях, уткнувшись лицом в чужой живот. Но Катара, присмотревшись, увидела, как напряжены её скулы, как побелели пальцы, сжатые в кулаки по швам, как подрагивают ресницы и поняла. Принцесса не могла терпеть этой слабины, этого унижения. Слёзы, извинения, поза на коленях — всё это было против её природы, против того, чему её учили с детства. Она и правда плакала, и правда просила прощения за то, что, по её глубокому, въевшемуся в плоть убеждению, было если и не полностью оправдано, то хотя бы имело право на существование, ведь Тай Ли спровоцировала, ведь Тай Ли сказала те слова, которые нельзя прощать, ведь Тай Ли первая ударила... Нет, не первая. Но Азуле казалось, что это так. И теперь, выпрямившись, она наказывала Катару, а вместе с тем она наказывала саму себя за эту минутную слабость, за то, что позволила себе быть такой жалкой и такой настоящей. Это било по её эго, по тому хрупкому, болезненному мироощущению, где сила — это единственная валюта. Катара говорила спокойно, хотя внутри всё заскребло от дурного предчувствия. — Уже? — переспросила она, поправляя сползший с плеча халат. — Может, позавтракаем вместе, а там и душ примешь? Я же ещё не ела, а ты принесла такой красивый завтрак... Азула отрицательно покачала головой и в этом движении, в том, как она отвела взгляд, Катара прочла всё. Принцесса хотела, чтобы её уговаривали. Чтобы Катара сказала: «Останься, пожалуйста», «Мне важно, чтобы ты была здесь», «Не уходи». Она ждала мольбы, ждала, чтобы кто-то снова поставил её в центр, подтвердил её значимость, развеял тот унизительный стыд, который она только что выплеснула наружу. Катара поняла это — поняла, что её наказывают за неправильную реакцию, за то, что она не бросилась утешать, не сказала: «Всё равно ты хорошая, это всего лишь одна пощёчина. Тай Ли виновата сама». Она тяжело вздохнула, потерла переносицу пальцами, потом опустила руку и кивнула. — Хорошо, иди, — сказала она, и голос её был ровным, почти будничным. — Если что, ты знаешь, где меня найти. Азула быстро, почти небрежно наклонилась, чмокнула Катару в макушку — поцелуй вышел сухим и коротким, не имеющим ничего общего с той жаркой, мокрой страстью, которая была между ними всего несколько мгновений назад. И, не оглядываясь, вышла из комнаты. У двери она столкнулась с Коррой. Аватар, прислонившись плечом к стене, ждала, когда её впустят, и лицо её было напряжённым и недовольным — она явно слышала достаточно, чтобы сделать свои выводы, и теперь эти выводы давили на неё всей своей тяжестью. Завидев Азулу, Корра закатила глаза и нахмурилась, скрестив руки на груди. — Уже так? — спросила она, и в голосе её сквозило брезгливое удивление. — Прям посреди дня? Вы что, совсем не можете ждать? Принцессе было не до этого. Она прошла мимо, даже не замедлив шага, и нарочно задела Корру плечом — не сильно, но достаточно, чтобы та покачнулась и прижалась спиной к стене, чтобы удержать равновесие. — Ага, — бросила Азула на ходу, и голос её сочился той самой попыткой насолить и сделать неприятно. — Не забудь постучать. Она там ещё и полуголая, наверное. Корра стиснула зубы, чувствуя, как к щекам приливает жар от неловкой сцены, свидетелем которой она стала. Она хотела ответить, хотела бросить вслед что-то едкое, что заставило бы Азулу остановиться и обернуться. Но она сдержалась, потому что Аватар не должен опускаться до перебранок в коридоре, потому что это было бы не по-взрослому, не по-мудрому, не так, как подобает хранительнице мира и равновесия. Хотя внутри у неё всё и бурлило, ей казалось, что эта женщина, которая только что вышла из покоев её наставницы с видом оскорблённой королевы, не заслуживает ничего, кроме плевка. Но Корра сжала кулаки, глубоко вдохнула и, медленно, как учат на тренировках по медитации, выдохнула. Она постучала в дверь и, услышав тихое «войдите», шагнула внутрь, оставляя тяжёлый, гулко стучащий каблуками коридор позади. Когда Корра вошла, халат на Катаре был уже плотно запахнут — шёлковый ворот закрывал ключицы, пояс затянут тугим узлом, и только несколько непослушных прядей, выбившихся из косы, напоминали о том, что совсем недавно здесь было совсем другое настроение. Женщина стояла у туалетного столика, сложив руки на груди, и смотрела на свою юную подопечную тем внимательным взглядом. — Что случилось, Корра? — спросила она, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё и сжалось от нехорошего предчувствия. Аватар зажмурилась на мгновение, а потом медленно обвела взглядом комнату. Её глаза скользнули по сбитым простыням на постели, по подушкам, сброшенным на пол, по тому неуловимому, но очевидному беспорядку, который остаётся после двоих, когда им было не до убранства. Корра не смогла сдержать тяжёлого, протяжного выдоха. — Катара, — процедила девушка, — Хару мой друг, и я не хочу, чтобы ему делали больно. А Аанг... я знаю его с тех пор, как он научился ходить, он для меня как младший брат. Я видела, как он впервые овладел водой, как учился держать меч, как плакал из-за разбитой коленки. И мне больно думать, что его мать, которую он боготворит, может разрушить его семью. Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями, и закончила тише, но твёрже: — Я знаю, что у тебя с Азулой. Не пытайся даже отнекиваться. Катару проняло — будто под кожу впились тысячи ледяных игл. Азула, видимо, любезно забыла упомянуть, что Корра тоже кое-что знает и что с ней тоже придётся иметь дело. Женщина почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение — такое горячее, что захотелось догнать принцессу, схватить за воротник и встряхнуть как следует за эту её беспечную манеру разбрасываться секретами направо и налево. Но вместо этого она только выдохнула, стараясь унять дрожь, и переспросила, делая вид, что не понимает, о ком речь: — О чём ты? Корра поморщилась, и в этом движении губ, в том, как она отвела взгляд в сторону, а потом снова вернула его к лицу Катары, было столько разочарования, сколько не высказать словами. Азула хотя бы не скрывала очевидного — не строила из себя невинность, не заставляла Корру чувствовать себя дурой, пытающейся выведать то, что и так лежит на поверхности. А она, мастер воды, наставница, почти вторая мать, которую она уважала столько лет, вдруг начала увиливать, прятаться за общими фразами, и от этого становилось не только обидно, но и тошно. — Катара, — сказала Корра, и голос её стал твёрже, — считай, что Азула сама мне всё рассказала. А точнее, она ничего не отрицала — просто бросала намёки, да такие, что ими гвозди прибивать можно. Я не слепая и не глупая, и уж точно не нуждаюсь в том, чтобы меня считали за ребёнка, которого можно обвести вокруг пальца. Катара же, упрямая в своём характере, когда речь заходила о сохранении фасада, продолжала гнуть свою линию, хотя внутри уже всё трещало по швам, как старая плотина под напором весенней воды. — Я не понимаю, о чём ты, — сказала она, и голос её звучал спокойно, даже чуть холодно, но слишком уж гладко, словно она заучивала этот ответ заранее, репетируя перед зеркалом. — У нас с Азулой действительно долгая и непростая история, это правда. Но эта история, поверь, максимум тянет на дружбу. Ты знаешь Азулу, она порой говорит вещи просто чтобы досадить, позлить, вывести из себя. Это не имеет ничего общего с правдой, Корра. Ты же уже взрослая, ты должна понимать такие вещи... Но Корра не дала ей договорить. Она перебила её с брезгливой определённостью, которая не оставляет места ни для манёвра, ни для надежды. — Я говорила с Тай Ли, — отрезала она. — Ей изменили, и её избили. Сегодня утром. Вот такая вот твоя «подруга», Катара. И если ты ещё не в курсе, то знай это. Катара нахмурилась, опускаясь в кресло. Ей не нравился тон Корры — этот снисходительный, почти обвинительный взгляд сверху вниз, который унижал и раздражал одновременно. Она никогда не разговаривала с ней так прежде, не позволяла себе того пренебрежения, которое сейчас чувствовалось в каждом слове Аватара. И то, что Корра вела себя так сейчас, когда Катара и так была на пределе, когда её тайна рассыпалась на глазах, казалось ей непозволительной наглостью. — Корра, — сказала она, и голос её, наконец, приобрёл былую строгость, — Ты забываешь, с кем разговариваешь. Я твоя наставница, и я не обязана отчитываться перед тобой за свою личную жизнь. Что бы там ни было между мной и Азулой — это моё дело, и только моё. — Она перевела дыхание, стараясь унять дрожь в пальцах, и продолжила тише, но от этого не мягче. — А то, что ты сейчас наговорила про Тай Ли... Мне жаль, мне правда жаль, что так вышло. Но это не даёт тебе права читать мне нотации в моей же комнате. Корра открыла рот, чтобы возразить, но Катара подняла руку, останавливая её, и в этом жесте, спокойном и властном, было столько привычной, многолетней уверенности, что Аватар на мгновение растерялась, забыв, что хотела сказать. Катара поднялась и сделала шаг ближе. Они стояли друг напротив друга — учитель и ученица, наставница и Аватар, две женщины, которых разделяла не только разница в возрасте, но и та пропасть опыта, которую им пришлось прожить. Катара продолжила, и голос её, ещё минуту назад дрожавший от напряжения, практически срывался. — Мы не подруги, чтобы обсуждать такие вещи. И ты не местная сплетница, чтобы перемывать косточки за чужой спиной. Ты — Аватар, Корра. Займись проблемами посерьёзнее, чем чужая постель. В мире полно людей, которые нуждаются в твоей помощи, в твоей защите, в твоём правосудии. А не в том, чтобы ты лезла в мою спальню и пыталась судить меня за то, о чём не имеешь понятия. Корра опешила, она стояла, не в силах вымолвить ни слова, будто получила пощёчину, от которой некуда увернуться. — И если тебе уже так хочется залезть в это грязное белье, — продолжала она, и голос её вдруг стал тише, но от этого не мягче. — То иди к моему мужу и поведай ему свои догадки. Расскажи всё, что ты видела, всё, что слышала, всё, в чём так уверена. Лиши моего сына матери, сделай так, чтобы ещё один ребёнок в этом мире остался без полноценной семьи. Ты этого хочешь, Корра? Ты этого добиваешься? Корра опустила взгляд, и в её глазах, широко раскрытых и влажных, стояли слёзы навязанной вины. Она не хотела вредить Аангу, этому темноволосому мальчишке, который называл её тётей Коррой и приносил показывать свои рисунки. Она не хотела вредить никому — ни Хару, который всегда был добр к ней, ни Катаре, которую уважала как родную мать. Она просто хотела, чтобы никто не делал больно друг другу, чтобы правда не пряталась за спинами, чтобы можно было смотреть в глаза и не отводить взгляд от стыда. Но вышло так, что её желание справедливости обернулось против неё самой, и теперь она стояла, закусив губу, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Она вытерла глаза кулаком и быстро, почти бегом, направилась к выходу, не оглядываясь и не прощаясь, потому что если бы она обернулась, то не смогла бы удержать того, что рвалось наружу. Дверь закрылась за ней с тихим, почти неслышным стуком, и этот звук заставил Катару вздрогнуть. Когда Корра вышла, Катара села на край кровати, среди сбитых простынь, ещё хранивших тепло чужого тела, и вдруг согнулась пополам, уронив голову на руки. Её плечи мелко дрожали, но слёз не было. Она понимала, что наговорила лишнего, что Корра не заслужила таких слов, что девочка просто пыталась быть честной и справедливой — именно такой, какой её, Катара, сама воспитывала долгие годы. И теперь эта честность обернулась против неё, и она наказала ученицу за то, что та выросла правильным человеком, а не удобным. — Надо будет поговорить с ней позже. — прошептала Катара в пустоту, и этот шёпот растворился в утреннем полумраке, не найдя ни ответа, ни утешения.