На грани болевого порога

Миша, откровенно говоря, оказался по уши в дерьме. Особенно сейчас, когда сидел после ухода Ильи и переосмысливал всё, начиная с их знакомства. В этом не было необходимости, но Шайдорову хотелось погрузиться в это настолько глубоко, насколько было можно. И желательно было еще причинить себе всю ту боль, что испытывал Илья. Это был мазохизм, но Миша не знал другого способа, чтобы наказать себя. Даже в тот момент можно было забыть о своей боли, хотя  Миша и не забывал о ней ни на минуту. Словно ему каждый раз долбили по позвонкам молотком, а он ничего не мог сделать. И если Илья просил не искать его, то Миша не будет, потому что потом это может обойтись ему еще дороже, чем сегодняшний разговор. Илья сказал - Миша сделал. И ничего, что всю ночь спать не будет, что винить себя будет, что таблетки обезболивающие не примет… Шайдоров вообще не обращал внимания на то, сколько времени прошло, и как долго он сидел скрючившись на диване. В голове набатом билось только одно имя - Илья. И Мишин мозг не мог воспринимать что-то кроме него. Как бы он не старался переключиться и абстрагироваться, это выходило откровенно паршиво. То нога дергалась, то руки не знал куда деть , то спина простреливала адской болью. Миша так-то не был нервнобольным, но в стрессовой ситуации он превращался именно в него. Чувствовал ли Шайдоров себя виноватым? Да, определенно. Списывал ли он все это на свой счет? Да. Потому что Илья был прав, когда говорил, что у него вообще-то кроме Миши никого и не осталось тогда. А Миша просто вкусил победу и отправился гастролировать дальше, задумавшись о том, как, наверное, погано было Малинину только через полтора месяца. А потом Мишино падение и травма на всю жизнь, которую, как сказали врачи, в ремиссию вывести было невозможно. И всё это навалилось одновременно, словно удача резко решила поиздеваться над Шайдоровым. Первый порыв - догнать Илью и убедить в том, что теперь все хорошо. Но дело в том, что ничего не было хорошо и вряд ли вообще будет. Поэтому Миша не стал испытывать судьбу и просто просидел в том положении, в котором и находился, когда они с Малининым разговаривали. Вернее Илья разговаривал, а Миша молчал. Ну а что мог сказать Шайдоров? Прости? Это прозвучало бы максимально неуместно, да и Илья уже не нуждался в извинениях. Ему нужен был Миша, причем еще тогда, полтора года назад, когда его мир рухнул. А Миши не было. И к чему тогда извиняться, если прошлого не вернуть? Шайдоров не гордый, ему несложно извиниться, но разве его слова принесут Илье хоть какое-то облегчение?  Сейчас важно было показать Малинину, что он действительно нужен Мише, что все те недомолвки и недопонимания…Честно, это было намного больше, чем недопонимания. Шайдорова начинало воротить от мысли о том, что, по сути,он виноват в формировании их не доверительных отношений, что это именно он закрыл глаза на то, как плохо было Илье. Их самая главная проблема - это неумение разговаривать словами. И именно эта проблема сыграла злую шутку, возведя между ними каменную стену. Илья не мог выразить свои чувства через слова, поэтому, как Миша предполагает, выбрал тактику  - «догадайся сам». И Шайдоров сказал бы, что это по-детски, но только язык не поворачивался, потому что Илья сделал это не намеренно, а на каком-то подсознательном уровне. Когда ты существуешь и выполняешь действия, которые тебе диктует твой мозг, но не ты сам.  Шайдоров не хотел преуменьшать свою боль, просто теперь это отходило на второй план само собой , ведь боль Ильи началась раньше, ведь Миша не досмотрел за этим. И чем дольше Шайдоров разгонял эту тему,тем паршивее ему становилось. Укол, который ему поставили сегодня днём, перестал действовать, и теперь Миша действительно готов был лезть на стену от боли. Но эта боль хотя бы отрезвляла, давала понять, что он еще жив и функционирует, что этот мир вообще существует. И что уже чертово утро, а Илья до сих пор не вернулся. Интересно, он обижен на Мишу за тот разговор, который произошел совсем недавно, или за то, что узнал о плачевном состоянии Шайдорова из чужих уст, а не от него самого? Ну, как из чужих уст. Илья с врачом-то не разговаривал, это делал Миша. А вот подслушивать Малинин умел искусно, причем не было понятно, что он действительно напряг слух, чтобы что-то расслышать из разговора, который состоялся в соседней комнате. Миша просто вышел от врача, и понеслось… Он понял все по взгляду Ильи, который, казалось, готов был его испепелить. А потом парень просто напал на него с обвинениями во лжи. А Шайдоров только и мог стоять, выслушивая бурный поток слов и эмоций, которые никак не заканчивались. Ему просто нечего было на это ответить. Потому что он врал Илье, да.  Врал про то, что это просто смещение позвонков, что на самом деле ему не нужны уколы каждый день, что врачи вывели его в ремиссию. Миша заврался во всем, причем конкретно так.  Один раз только разговорился и тут же оказался здесь, потому что Илья подсуетился. Потом что Мишино «спина болит, не могу тренироваться» взволновало Малинина на самом деле настолько, что он написал целый пост о том, почему ему нужно прилететь именно в Нью-Йорк и почему пройти реабилитацию именно у его врача. И, пожалуй, это был их единственный не фальшивый и наполненный разговор за все полтора года. И теперь Миша там, где, возможно, не должен был быть, но оказался. Вернуться в прошлое было невозможно, поэтому Шайдоров только мог полагаться на настоящее и будущее, которое, если Илья позволит, могло бы у них быть. Но они же блядские друзья, которые никак не могут выяснить свои отношения. О чем Миша вообще  мог загадывать, если он даже потенциально не мог претендовать на Илью, а Илья на него? Совместного будущего, где они сидят в обнимку у камина и смотрят старый фотоальбом, у них не было. Потому что Миша молчал долгие годы, душа в себе все чувства. Душил любовь и нежность, ненависть и жестокость. И все это по отношении к одному человеку. Было ли ненормальным, что в какой-то момент Мише хотелось расцеловать глупое улыбающееся лицо Малинина, а уже в другой - хорошенько его встряхнуть и ударить? Однозначно. Но это была его любовь, то, как он чувствовал ее. Была ли она ненормальной - решать не Мише. Да и почему была? Эта любовь и есть, живет в нем и разрастается своими корнями, крепнет с каждым днём. Только для Ильи она ничего не значила, потому что он о ней даже не знал. И Миша оттягивал бы вопрос с этой своей позорной любовью еще дольше. Но только этого «дольше» могло бы уже не быть. И поэтому если Илья с ним заговорит, то он обязательно… Из коридора послышался грохот, словно кто-то уронил или разбил что-то тяжелое и большое. А потом наступила оглушительная тишина, о которую, казалось, можно было порезаться. И сначала Шайдоров подумал, что у него галлюцинации, потому что дома он был один, а Илья…возможно, это был действительно он, и Миша еще не стал сумасшедшим.  Илья сидел на обувном коврике, подперев головой входную дверь, а рядом с ним валялась ваза. Миша увидел только два крупных осколка, которые тут же отодвинул ногой от греха подальше. Мало ли Илье может в голову что-то взбрести? Сам Малинин…Миша не знал, как правильно выразиться, когда он только увидел его. Вусмерть пьяный Илья смотрел на него серьезно, сначала даже нельзя было сказать, что он под градусом. Но Миша знал этот немного раскосый взгляд, и то, как неестественно Илья ухмылялся одной стороной лица. И пахло от него чем-то крепким, вероятно, сорокоградусным и не менее. А сам он был убитый. Вернее, выражение лица Ильи было пустым, словно оно ничего не выражало. Только оскал, которым он наградил Мишу, проступал на бледном вымученном лице . Хорошо, что следов драки не было обнаружено, а то от Ильи можно было ожидать и это, уж Шайдоров-то знал. — Блудный сын вернулся. — Ему явно было невесело, когда он это говорил. — Ждал? Мише было больно смотреть на него. Он проглотил все то месиво, что скопилось в горле. — Ждал. Илья недоверчиво на него посмотрел, а потом отвернулся. Вся его поза говорила о том, что ему плохо. Как морально, так и физически. Малинин поджал ноги и обнял самого себя, схватился за единственную соломинку - за самого себя.  Хотелось приласкать, увидеть, как Илью отпускает, как он начинает ровно дышать и перестает впиваться ногтями в собственные плечи. Но Мише нужно было действовать аккуратно, чтобы не спугнуть раньше времени. Поэтому он просто опустился на пол, поравнялся с Ильей взглядами и начал наблюдать. Сначала они переглядывались. Малинин хотел задавить своим тяжелым взглядом, словно Миша мелкая букашка, которую можно раздавить пальцем. А Шайдоров просто хотел, чтобы Илья успокоился. И пусть хоть до конца дня смотрит на него, лишь бы гнев поутих, и они смогли нормально поговорить. Но Илья был настырным. Поэтому двадцать минут они потратили на немую перепалку взглядами. Которая, в конечном итоге, ни к чему не привела. Мише это начинало надоедать. И спина не давала покоя, особенно спасибо она ему говорила за то, что он сидит на полу, скрючившись в три погибели. Ради Ильи можно было посидеть и так. Но в какой-то момент все изменилось, словно в Илье произошла какая-то перемена, которой Миша не мог дать объективной оценки. Он посмотрел устало, его глаза уже начинали наливаться слезами, а тело предательски подергивало. И Шайдоров больше не мог смотреть на это издевательство. — Тшш, иди сюда. И Миша подорвался к нему, не обращая внимания на больную спину, на коленки, которые он отбил, пока полз к Илье. В тот момент не существовало ничего. Словно что-то животное требовало в нем успокоить и защитить Илью. И он был готов отдать все, лишь бы заткнуть этот тревожный голос внутри себя.  Илья не стал сопротивляться, у него просто не осталось сил на это. Он прильнул к Мише, его голова неестественно опустилась на плечо парня, словно он был сломанной куклой. Пальцы вцепились в Мишины плечи. Малинин хотел его ближе к себе, чтобы кожа к коже, чтобы прорасти внутрь и показать всю свою боль. Тяжесть чужого тела ощущалась правильно. Илья был создан для того, чтобы Миша вот так вот его к себе прижимал. Только объятия эти были болезненные, пропитанные горечью и сожалением. И Илья просто зарыдал. Завыл надрывно ему в плечо и не захотел отпускать.  Мишино сердце обливалось кровью, но он не мог сделать ничего толкового, его словно парализовало. Только смог прижать Илью к себе и шептать всякую чушь.