На грани болевого порога

Шайдоров чувствовал каждой клеточкой своего тела, как Илья содрогался в его объятиях. Он надрывно дышал, вцепившись в Мишины плечи крепко, словно боялся, что того отнимут. Истерика Ильи неумолимо подступала, Шайдоров это понял по слезам, которые непрерывно лились и которые намочили Мишину футболку чуть выше плеча. Малинин не мог нормально дышать, его грудь беспорядочно опускалась и поднималась. Еще чуть-чуть и , казалось, Илья потеряет сознание из-за недостатка воздуха. — Илья, — Миша постарался отстраниться, но Малинин не хотел отпускать, вцепившись, как коала в ветку. — Посмотри на меня. Никакой реакции на эту просьбу не последовало. Илья судорожно глотал воздух и пытался врасти Мише под кожу. — Так не пойдет. Шайдоров насильно отстранил его от себя и взял за подбородок. Илья выглядел еще хуже, чем тогда. По его лицу стекали слезы, губы опухли и налились кровавым цветом, а глаза лихорадочно блестели и пытались ухватиться хоть за что-то. В общем, Малинин находился в глубокой истерике, которая не хотела отпускать. Миша не знал, что нужно делать в таких ситуациях, но помочь хотел безумно. Смотреть на мучения Ильи было невозможно. Поэтому приходилось брать все в свои руки и действовать. — Илюш, ты сейчас будешь дышать вместе со мной, — Миша положил одну руку Ильи себе на грудь, в область, где билось сердце. — Чувствуешь? Запоздало кивнул. Хоть какая-то реакция от Малинина за последние полчаса. Миша надеялся, что Илье будет спокойнее, если он будет чувствовать, как бьется чужое сердце, как Шайдоров сам дышит с ним под счет.  — А теперь на раз..два..три. — И Миша начал считать. Сначала все шло плохо, потому что Илья постоянно сбивался со счета. Его взгляд был расфокусирован, поэтому Миша не мог вовремя его направить, заставить сделать именно так, как нужно. Потребовалось терпение, которым, к сожалению, Шайдоров не обладал. Но ради Ильи он старался, правда. На пятый подсчет  что-то начало получаться, по крайней мере Малинин перестал задыхаться. И начал вцепляться в Мишину грудь так сильно, словно хотел вырвать его сердце. Шайдоров не был против, пусть хоть вырвет, съест или раздавит, лишь бы только ему стало легче.  А Мише и саму станет легче, если Илья у него сердце заберет. Оно хотя бы кровоточить теперь не будет всякий раз. От Ильи пахло алкоголем, мокрой травой и кровью. Миша даже не понял, откуда взялся последний запах. Малинин не казался покалеченным, в коридоре было темно для раннего утра, поэтому Шайдоров не мог полностью осознать масштабы произошедшего с ним. А потом почувствовал, как рука, которой Илья вцепился в Мишину футболку, оказалась подозрительно мокрой. Мокрой от крови, что сочилась из пореза поперек ладони. Черт, и как он не заметил? Нужно же было сохранять голову холодной, чтобы помочь Илье, а он…как всегда. Насколько можно было быть невнимательным, чтобы не заметить, что у человека кровь льется ручьем? А если Илья потерял уже много крови? Что ему делать? Может из-за этого он бледный? Мишина голова начала судорожно работать и подкидывать самые страшные картинки. Вероятно, Малинин порезался, когда разбил вазу. Но почему Шайдоров не увидел кровавых разводов или хотя бы следов, которые должны были остаться?  Значит, что прошло не так много времени с того момента, как Илья поранился. Сделав небольшие подсчеты, Миша успокоился. Не мог Малинин потерять достаточное количество крови за тот промежуток времени, что они сидят у  порога и пытаются успокоиться. Вернее Илья пытается, а Миша ему помогает. Миша отнял руку Малинина от своей груди. Порез был короткий и глубокий, из него сочилась кровь, которая тут же засыхала и превращалась в бурое месиво, которое стекало по ладони. Мишу пробрала дрожь, когда он увидел след, оставленный Ильей на его футболке. Словно он правда хотел вырвать его сердце, и ему практически удалось. Шайдоров поднял его на ноги, подхватил за талию и повел в ванную. Спина нещадно ныла, готовая отказать в любое мгновение. Миша был не рад такому исходу. Ему бы Илью дотащить до аптечки, а потом рану обработать, а потом еще успокоить и поговорить нормально…Парень молился всем известным Богам, чтобы все не пошло по одному месту хотя бы сейчас. У Ильи были шикарные апартаменты в центре Нью-Йорка, которые, как казалось Мише, пустовали. Были обжиты только три комнаты: гостиная, спальня самого Малинина и ванная комната. Остальные комнаты, которые встречались Мише по дороге в ванную, были закрыты, а на дверных косяках даже был заметен слой пыли. Квартира была местом, куда Илья приходил поспать и поесть, не более того. Нельзя было винить его в том, что здесь нет никакого уюта. Малинин жил на ледовой арене последние пятнадцать лет, поэтому его «домом» стало не что-то уютное, где тебя ждут, а холодное и жестокое место, покрытое льдом и чужой кровью.  О крови…Миша уже посадил Илью на пуфик, который стоял в углу ванной комнаты, и начал искать, чем же можно было обработать и забинтовать рану. У американца была куча скляночек и баночек, которым, казалось, не было конца, пока Шайдоров пытался найти что-то похоже на перекись и бинт. Он злился, даже что-то разбрасывал и материл, словно вещи действительно могли бы с ним разговаривать.  Миша был не из тех, кто сдается. Найдя бинт и что-то с надписью «антисептик», он подлетел к Илье как ошпаренный.  Тот сидел, уставившись на Шайдорова как на восьмое чудо света. Истерика отошла на второй план, теперь Илья сжимал и разжимал свою руку, хмурясь от боли. Это также говорило о том, что эффект «обезболивающего» от алкоголя потихоньку начал проходить. Каких-то сорок минут назад Илья даже не обращал на это внимание, а сейчас сидел как великомученик, которого пронзают штыками. Миша вручил бы ему «Оскар» за актерскую игру, если можно. Но это было бы смешно в ином контексте, а не сейчас. Шайдоров наклонился, чтобы вылить содержимое того самого антисептика Илье на ладонь. Тот зашипел, но не дернулся, лишь складка между бровей залегла. Рана вспенилась и стала похожа на непонятное месиво. Миша тут же поднес ладонь Ильи под струю холодной воды, смывая все, что осталось, для того чтобы наконец-то забинтовать порез. Малинин смотрел на него исподтишка своими невозможно синими глазами. Он изредка хмурился, наблюдая за тем, как Мишины пальцы ловко обрабатывают его рану. Было невозможно сказать, о чем же Малинин думал на самом деле. Не было той боли, что сжирала его в самом начале, но было что-то пострашнее в выражении его лица. Оно было пустое. Миша смотрел и просто не мог найти ни одного проблеска эмоции, словно из Ильи выкачали все жизненные силы и теперь здесь сидит его оболочка.  Миша закончил так же быстро, как и начал. Малинин проверял повязку на прочность, сжимая руку в кулак и как будто специально делая себе больнее. Илья… Шайдоров понимал, что он хочет почувствовать хоть что-то, что-то, что заставит его ощутить себя вновь живым. — Илья… Он дернулся как от пощечины, но все же посмотрел на Мишу. Не было ярости, обиды или отвращения, Илья просто смотрел на него и ожидал чего-то. Парень передавал эстафету в разговоре Мише, и Миша, если честно, до сих пор не знал, что будет говорить. Он находился в каком-то коматозном состоянии, когда головой ты понимаешь, что нужно что-то сделать, а сказать это ртом не можешь. — Да, я врал, и это было нечестно по отношению к тебе. — Миша опустился рядом с пуфиком, на котором сидел Илья, и начал свой монолог. — И я бросил тебя, когда ты нуждался во мне. Тишина стояла оглушительная. Малинин, сидевший на возвышенности, решил сползти вниз, чтобы оказаться с Мишей плечом к плечу. Он молчал, ожидая дальнейших слов. Но было понятно, что извинения ему не были нужны. — Я был раздражен, понимаешь? Ты закрылся от меня сразу после того, как объявили результаты. — Миша хотел повернуться к нему лицом, но не смог. — Ты сделал вид, что моя победа совершенно ничего не значит. Ты оплакивал свое горе, не замечая того, что я нуждался в тебе так же, как ты во мне. Было тяжело говорить о том, что копилось в душе долгие полтора года. Но Миша правда не хотел больше недосказанностей, которые, казалось, могли подтолкнуть их дружбу к обрыву. И тогда бы это был конец. Финальная точка их отношений. — Сначала я злился, что ты никак не отреагировал. Сказал, что я просто этого заслуживаю, и ушел, растворился в толпе, словно тебя и не было. — Глаза были сухие, но Шайдоров чувствовал, как к горлу подступал противный комок. — А я нуждался в том, чтобы ты искренне сказал, что рад за меня, что я наконец-то достиг высот и не оказался в твоей тени. Илья внимательно слушал и молчал. Миша чувствовал его взгляд, прожигающий профиль. Хотелось съежиться и спрятаться. — А потом я уехал, и ты сам знаешь, что случилось. — Не хотелось поднимать еще одну больную для Миши тему. — Я сам до конца не понимал, почему больше не могу так свободно с тобой разговаривать. Сначала мне не хватало тебя физически. Наших взглядов и прикосновений, через которые так просто можно было выразить эмоции. Малинин придвинулся к нему, совсем немного, но так ощутимо, что у Миши аж руки задрожали. До этого между ними была пропасть, в которую можно было прыгнуть и разбиться. — А когда ты вчера… — Миша показал что-то непонятное руками. — Высказался. То я понял, что душил в себе обиду. Обиду на то, что ты выбрал себя, а не меня. — Шайдоров чувствовал себя жутким эгоистом, когда говорил это. — Но это жестоко, я понимаю.  — Миш, это нормально, когда ты хочешь, чтобы тебя любили и хвалили. — Голос у Ильи был хриплый, но твердый. — Но ты прав, это жестоко и эгоистично. Ты хотел забрать меня у меня самого же, хотя у тебя были еще близкие. А у меня никого не было. Если бы Мишино сердце могло разорваться, то оно сделало бы это в тот же момент, когда Илья сказал, что у него никого нет. — Я правда не хотел, чтобы так получилось. — Шайдоров говорил искренне, он мучился от незнания того, что же между ними произошло на самом деле. — Но это уже произошло, и теперь нам нужно двигаться дальше. Илья прикоснулся к нему впервые за этот вечер не болезненно, а как-то слишком нежно. Одним своим касанием заставил развернуться к себе, чтобы глаза в глаза и никак по-другому. — Миш, ты же понимаешь, что нам обоим нужно время, чтобы принять и осознать это? — Илья говорил удивительно мудрые вещи, хотя еще находился под действием алкоголя. — Я не хочу терять тебя, но и простить за ложь тоже не могу, прости. У Миши гора с плеч упала, когда Илья это сказал. Не простил, но и не оттолкнул. Шайдоров готов был замаливать свои грехи, стоя на коленях сутками, лишь бы Малинин остался с ним. Даже если друзьями, даже если на условиях Ильи, даже если… Миша готов был на всё ради него. Хотелось притянуть в свои объятия и не отпускать. Но Илья подозрительно поглядывал на него, и Миша даже понял почему.  На нем была футболка, где в области сердца находились кровавые разводы, оставленные Ильей. И эта картина была такой жуткой, что будь Миша слабонервным, то его тут же стошнило. Потому что теперь это походило на кроваво-бурое нечто, растекающиеся практически по всей груди. Словно Мишу хотел разорвать какой-то зверь. — Сними ее, пожалуйста. — Илья отвернулся, видимо, у него сработал рвотный рефлекс из-за увиденной картины. Ходить голым Мише не хотелось, поэтому он по-быстрому нашел какую-то толстовку Ильи, которая висела на крючке и которую Малинин явно хотел уже постирать. Было плевать. Самому хотелось выкинуть или сжечь эту футболку. Миша присел к Илье уже в чистом, ну относительно чистом. По росту и комплектации они были похожи, поэтому Шайдорову подходила одежда Ильи, а Илье - его. Мише даже как-то стало поспокойнее, что он теперь еще и в его толстовке. Словно через кусок ткани мог передаться и сам Малинин. Илья сам пустил его в свои объятия, даже просить не пришлось. Он нежно покачивал Мишу в своих руках, боясь причинить боль. Шайдоров не был хрустальным, но было приятно, что Илья заботится. Даже после всех сказанных слов и острых взглядов. Он не заслуживал к себе такого отношения. Это же Миша его бросил, потом врал, а потом вообще обвинил в том, что Илья вообще-то должен был прибежать к нему, а не зализывать собственные раны. Тошнотворные мысли не покидали его голову все то время, что он сидел в чужих объятиях. — Я знаю, о чем ты думаешь. — Илья пробурчал это ему в плечо. — Мы оба виноваты, не накручивай себя, пожалуйста. Но Миша не мог, как бы его не просили. Уровень тревожности зашкаливал, его уже понемногу начинало трясти, и лишь объятия Ильи могли хоть немного его успокоить.  Хотелось вечность находиться в его объятиях. Но жесткая и холодная плитка разрушила все Мишины планы. Ему нельзя было долгое время сидеть, а особенно на чем-то подобном. Его спина начинала адски болеть, распространяя по всему телу агонию, которая медленно сжирала и отравляла.  Илья понял, что что-то не так, по тому, как Мишино тело напряглось и стало каменным. Ох, его бедный Миша… Его наверняка мучили боли, а он молчал. — Пойдем, тебе здесь неудобно. — Малинин отпустил его, оперевшись на пуф, приподнялся сам, а потом потянул и Мишу за собой. Дошли до гостиной без происшествий. Миша хромал, опираясь на Илью, и чувствовал себя супер дерьмово. А Малинин просто молчал, впитывая в себя всю Мишину боль. Если бы можно было забрать всю его боль, то Илья забрал бы, не раздумывая. Миша чуть не упал от облегчения, когда дошли до дивана. Было бы смешно, если бы не было так грустно.  Шайдоров полу-лежал, полу-сидел, его поза была напряженной, но не настолько, чтобы можно было забить тревогу. Если бы только Илья умел делать уколы… — Только не надо меня жалеть. — Миша окинул его проницательным взглядом. Вот любил же, гад ,читать как открытую книгу, когда не надо. А когда надо…Впрочем Илья быстро отмел эти мысли. — Я ненавижу жалость. И Илья понимал, о чем говорит Миша. Жалость - это самое отвратительно человеческое чувство, которое только можно было придумать. Ты начинаешь чувствовать себя еще хуже, когда ловишь чей-то жалостливый взгляд или слово. Уж в спорте-то Илья насмотрелся на это. Да и Шайдоров тоже. Только теперь у Миши была травма, которая волей-неволей вызывала у каждого такую реакцию. Особенно в соцсетях, когда в объектив попадали видео или фотографии с очередной Мишиной тренировки. Малинин читал иногда, удивляясь тому, что на самом деле в комментариях больше жалости, чем настоящей поддержки. Все просто считали его бедным мальчиком, который вряд ли оправится после такой тяжелой травмы. А Илья не считал Мишу таковым. Он был сильным и способным на многое, даже несмотря на перелом позвоночника. Молчание между ними затянулось, что-то вязкое и непонятное начало формироваться в воздухе. Все их не высказанные слова висели в этой густой тишине. И Миша не выдержал первый. — Если я сейчас сделаю глупость. — Он пододвинулся ближе и посмотрел на Илью извиняющимся взглядом. — То ты мне ее простишь? Сердце билось в глотке, Илья не мог представить, какую глупость собирался сделать Миша, чтобы Малинин его не простил. Он не простил только за старые обиды, а за новые… готов был, наверное. Илья осоловело кивнул. Парень не знал, к чему надо было готовиться, поэтому просто придвинулся поближе к Мише, соприкасаясь с ним коленками. А Миша…Он просто хотел поцеловать его, вцепившись в волосы с какой-то дикостью. Чтоб Илья застонал, оголив беззащитную шею для поцелуев-укусов. Чтоб растворился под ним, чтобы врос под кожу первородным вирусом и остался навсегда. У Малинина было очаровательное заплаканное лицо. Миша никогда не знал, что у него на это появится фетиш. Это не было то пустое, искривленное болезненным оскалом лицо, это было обыкновенное лицо Ильи, но только с каким-то особенным шармом, который находил Миша. Сам парень был болезненно бледный, его губы выделялись ярким пятном, которое так хотел сцеловать Шайдоров. Весь вид Ильи кричал о том, что он болен. Глубоко внутри, морально. Но Миша находил и это прекрасным. Немного по-больному, но зато искренне. И он наклонился к Илье, отрезав тому пути выхода сразу. Было немного забавно наблюдать за тем, как чужие зрачки расширяются. А потом Миша поцеловал его, совсем не так, как показывают в фильмах. В этом было что-то животное и первобытное, словно Шайдоров хотел вложить в этот поцелуй все : ярость, страсть, силу, любовь, надежду и ненависть. Это было опьяняюще хорошо. Губы Ильи были податливые и соленые, Миша давно хотел попробовать их на вкус. Все это было нереальным: и то, как Шайдоров буквально вгрызался в него, и то, как Илья отвечал ему. Стоп. Малинин отвечал ему взаимностью? Миша оторвался от парня с ужасающе пошлым звуком. Если бы у него были стыд и совесть, то он бы покраснел. Но Миша не обладал ни стыдом, ни совестью, особенно в тот момент. На него смотрел запыхавшийся Илья, до которого, казалось, только начало доходить, что же сейчас произошло. — Дерьмо. Как же Шайдоров был согласен с ним. Его глупость обернулась в нечто большее. Нечто, что им придется разгребать еще дольше.