мой лучший друг

Месяц спустя гардероб Мадам 67 пополнился крошечными гетрами от тети Марты, но сегодня Догдей был настроен на серьезный шаг. Он решил, что пора познакомить Кетнепа со своей давней подругой — ПиккиПиг. Место было выбрано статусное: ресторан с приглушенным светом, тяжелыми шторами и официантами, которые двигались тише теней. Кетнеп, застегнутый на все пуговицы, чувствовал себя здесь как хищник в клетке, но ради Догдея послушно поправил галстук. — Кет, расслабься, — шепнул Догдей, сияя своей фирменной солнечной улыбкой. — Пикки — чудесная. Она очень воспитана и... ну, тебе понравится её манеры. Она само очарование! Кетнеп лишь хмуро кивнул, сканируя вход в зал. Когда ПиккиПиг появилась в дверях, его внутренний радар мгновенно выдал ошибку. Она не вбежала с криками, как он ожидал от друзей Догдея. Напротив, она шла плавно, с идеально прямой спиной, а на её лице застыла улыбка, которая казалась... слишком правильной. — Добрый вечер, — её голос прозвучал как мягкий бархат. Она изящно присела на край стула, сложив руки в замок на коленях. — Догди, ты выглядишь превосходно. А вы, должно быть, тот самый Кетнеп, о котором я слышала столько... возвышенных слов. Она посмотрела на кота, и её взгляд был до того вежливым, что Кетнепу захотелось проверить, не приклеен ли у него на лбу ценник. — Взаимно, — сухо отозвался кот. — О, вы так немногословны! — ПиккиПиг восторженно сложила ладошки. — Какая редкая в наше время сдержанность. Догдей, ты не преувеличивал: Кетнеп обладает поистине... аристократическим спокойствием. Это так освежает. Она начала изучать меню, но делала это так аккуратно, будто боялась обидеть бумагу. Когда подошел официант, Пикки была воплощением любезности: «Будьте так добры... если вас не затруднит... я была бы бесконечно признательна за этот салат». Кетнеп прищурился. Его напрягало всё: от её идеальной осанки до того, как она заискивающе заглядывала ему в глаза после каждой фразы. — Кетнеп, — вкрадчиво произнесла она, отложив меню. — Догдей рассказывал о вашей... приверженности к порядку. Это так вдохновляет. Я слышала, вы даже Мадам 67 воспитываете в строгости? Какой ответственный подход к... плюшевым ценностям. — Это просто свинья, — отрезал Кетнеп, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — «Просто»? О, вы так скромны! — ПиккиПиг мягко рассмеялась, и этот смех показался Кетнепу слишком мелодичным, почти отрепетированным. — Вы — стержень этого союза. Я так рада, что мой дорогой Догди в таких... надежных и сильных руках. Вы позволите мне налить вам еще воды? Она потянулась к графину, не сводя с него своего сияющего, чересчур внимательного взгляда. Кетнеп почувствовал себя экспонатом в музее. Эта запредельная вежливость граничила с чем-то жутким. Казалось, под этой розовой кожей скрывается компьютер, который высчитывает каждое слово, чтобы не вызвать у него агрессии. — Догдей, — тихо сказал Кетнеп, не сводя глаз с Пикки. — Твоя подруга... она всегда такая? — Какая «такая»? — Догдей светился от счастья, не замечая подвоха. — Она же само воспитание! Правда, Пикки? — О, я просто стараюсь соответствовать компании такого выдающегося джентльмена, как Кетнеп, — она кокетливо склонила голову набок, и её улыбка стала еще шире. — Кстати, Кетнеп, я приготовила для вас небольшой подарок. В знак глубочайшего уважения к вашему... терпению. Она медленно потянулась к своей сумочке, и Кетнеп невольно напрягся, готовый к любому подвоху. ПиккиПиг медленно, словно совершая священный ритуал, извлекла из сумочки крошечную коробочку, обтянутую нежно-голубым бархатом. Она пододвинула её к Кетнепу кончиками пальцев, не отрывая от него своего сияющего, почти немигающего взгляда. — Это скромный знак моего безграничного почтения, — пропела она, сложив руки у подбородка. — Я долго размышляла, что могло бы подойти столь... глубокой и сложной натуре. Кетнеп с подозрением покосился на коробочку, словно там могла лежать активированная граната. Он осторожно приоткрыл крышку. Внутри, на атласной подушечке, покоилась миниатюрная серебряная брошь в виде спящего котенка, свернувшегося клубком. Работа была настолько тонкой и детальной, что можно было разглядеть каждую ворсинку. — О боже, Пикки! Это же прелесть! — воскликнул Догдей, едва не пролив свой лимонад от восторга. — Кет, смотри, он выглядит таким же сердитым и милым, когда спит, как и ты! Кетнеп почувствовал, как по загривку пробежал холодок. Брошь была не просто дорогой — она была пугающе точной. — Я заметила, что вам импонирует эстетика тишины, — мягко добавила Пикки, и её голос стал еще более елейным. — Этот котенок никогда не мяукает, не требует внимания и всегда хранит верность своему хозяину. Совсем как вы, Кетнеп. Я так рада, что смогла угодить вашему изысканному вкусу. Она приложила ладонь к сердцу и чуть склонила голову, ожидая реакции. Кетнеп смотрел на серебряную побрякушку и понимал: его пугает не сама вещь, а то, как идеально Пикки «считала» его образ. Эта запредельная вежливость и патологическая внимательность к деталям казались ему ловушкой. — Спасибо, — выдавил он, чувствуя, как ладони начинают потеть. — Очень... специфический выбор. — О, не стоит благодарности! — ПиккиПиг расцвела в еще более широкой улыбке, от которой её глаза превратились в узкие щелочки. — Для меня истинное наслаждение видеть, как гармония входит в ваш дом. Кстати, я подготовила для Мадам 67 подходящий комплект... Но об этом позже, когда мы перейдем к десерту. Вы ведь любите сладкое, Кетнеп? Я слышала, сахар помогает смягчить даже самый суровый нрав. Она снова потянулась к графину с водой, предлагая Кетнепу обновить бокал. Её движения были настолько выверенными и плавными, что кот невольно подумал: «Она либо святая, либо планирует наше идеальное убийство с последующей сервировкой». Кетнеп медленно закрыл коробочку с серебряным котенком. Щелчок прозвучал в тишине ресторана как выстрел. Он подался вперед, сокращая дистанцию, и вперился в ПиккиПиг своим самым тяжелым, немигающим взглядом — тем самым, от которого обычные прохожие переходят на другую сторону улицы. — Послушай, Пикки, — голос кота стал низким и вибрирующим. — Откуда такая точность? Ты выбрала подарок, который идеально копирует мою позу во сне. Ты ведешь себя так, будто мы знакомы вечность, хотя видимся первый раз. Скажи честно... ты следила за нами? Или у тебя в моей гостиной установлены микрофоны? Догдей испуганно икнул и замер с вилкой в руке, переводя взгляд с грозного кота на застывшую подругу. Улыбка ПиккиПиг на мгновение дрогнула. Её идеальная фарфоровая маска пошла трещинами. Она издала короткий, резкий и явно нервный смешок, который больше напоминал икоту, и быстро заправила за ухо идеально уложенную прядь волос. — Ой, Кетнеп! Какое... какое живое воображение! — она замахала ладошками перед лицом, словно отгоняя невидимых мух. — Микрофоны? Слежка? Хи-хи! Вы, коты, такие... склонные к драматизму и нуару! Просто я... я очень эмпатичная! Да, именно! Я чувствую ауру через рассказы Догди! Она бросила быстрый, почти панический взгляд на меню и резко сменила тему, заговорив в два раза быстрее, чем раньше: — А вы пробовали здесь ризотто с трюфелем? Говорят, повар учился в Италии у самого маэстро Пастарони! Догдей, ты же любишь грибы? Кетнеп, а ты знал, что трюфели ищут специально обученные свинки? Не такие элегантные, как Мадам 67, конечно, но тоже очень талантливые! Кстати, о талантах... Догди, ты обещал рассказать, как вы выбирали занавески в спальню! Она вцепилась в стакан с водой так крепко, что её копытца побелели. Кетнеп откинулся на спинку стула, не сводя с неё глаз. Её нервозность подтвердила его худшие опасения: за этой сахарной вежливостью скрывался какой-то очень странный секрет. — Занавески? — переспросил Кетнеп, приподняв бровь. — Мы их не выбирали. Мы их вообще еще не купили. ПиккиПиг на секунду замерла, её глаза испуганно расширились, но она тут же выдавила новую порцию патоки: — Ах, ну конечно! Я имела в виду... потенциальные занавески! Те, о которых вы обязательно подумаете в будущем! Будущее — это так прекрасно, не правда ли? Догдей неловко улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку: — Кет, ну правда, Пикки просто волнуется! Она всегда такая... впечатлительная, когда знакомится с важными для меня людьми. Кетнеп промолчал, но про себя отметил: ПиккиПиг только что проговорилась о вещах, которые она знать не могла. Кетнеп чувствовал, как внутри него закипает холодная ярость, смешанная с азартом детектива. ПиккиПиг явно знала слишком много, но давить на неё при Догдее, который сиял от счастья, было бы жестоко. — Прошу прощения, — холодно произнес кот, поднимаясь из-за стола. — Мне нужно освежиться. Надеюсь, за время моего отсутствия вы не успеете обсудить цвет моих будущих тапочек. Он бросил на Догдея многозначительный взгляд и направился в сторону уборной. Как только тяжелая дверь за Кетнепом закрылась, атмосфера за столиком мгновенно изменилась. Идеальная осанка ПиккиПиг стала еще более напряженной. Она резко наклонилась к Догдею, её голос утратил бархатистую мягкость и стал похож на шёпот заговорщика. — Догди, милый... — она накрыла его ладонь своей, и её копытца слегка подрагивали. — Я должна тебе это сказать. Моё сердце обливается кровью, когда я вижу тебя рядом с ним. Догдей растерянно моргнул, чуть не выронив вилку. — О чем ты, Пикки? Кетнеп просто... ну, он всегда такой серьезный в новых компаниях. Ему нужно время. — Нет, Догди, дело не в серьезности, — она сокрушенно покачала головой, и её глаза наполнились фальшивым сочувствием. — Ты такой светлый, такой открытый... А он? Ты видел его взгляд? Он смотрит на тебя как на досадную помеху. Мне кажется, он тебя совсем не ценит. Возможно... он даже не любит тебя так, как ты того заслуживаешь. Догдей нахмурился, пытаясь отстраниться, но Пикки сжала его руку сильнее. — Подумай сам: он ворчит из-за Мадам 67, он злится на твоих друзей, он вечно всем недоволен. Он подавляет твой свет! Мне страшно, что ты тратишь свои лучшие годы на кого-то, кто видит в тебе лишь... шумного соседа. Ты уверен, что он не с тобой просто из удобства? Она говорила это с такой убежденностью, будто читала его мысли, хотя Догдей никогда не сомневался в чувствах Кетнепа. Её слова жалили, как мелкие иголки, впиваясь в самую суть их отношений. — Пикки, это неправда, — твердо сказал Догдей, хотя в его голосе проскользнула тень неуверенности. — Кетнеп... он другой, когда мы одни. Он заботливый, он... — О, все они «другие», когда их никто не видит, — перебила она, горько вздохнув. — Но любовь — это когда тобой гордятся перед миром. А он? Он сидит здесь и считает минуты до ухода. Тебе не кажется странным, что он даже не примерил твою брошь? В этот момент дверь уборной скрипнула. ПиккиПиг моментально отпрянула, выпрямилась и снова нацепила свою сахарную улыбку, будто ничего не произошло. — ...и поэтому я считаю, что розовый цвет — это просто манифест радости! — звонко закончила она, когда Кетнеп подошел к столу. Кетнеп остановился, переводя взгляд с подозрительно прямой Пикки на притихшего и внезапно помрачневшего Догдея. Кетнеп скользнул на свое место, мгновенно считав изменившуюся энергетику. Догдей не встретил его взгляд привычной сияющей улыбкой — он задумчиво ковырял вилкой остывшее ризотто, а его уши заметно поникли. ПиккиПиг в этот момент с преувеличенным энтузиазмом изучала десертную карту, насвистывая под нос какой-то елейный мотивчик. — Кет... — Догдей наконец поднял глаза, и в них плескалась несвойственная ему тревога. — Скажи честно. Ты ведь здесь только потому, что я тебя заставил, да? Кетнеп замер с бокалом воды в руке. Пикки за соседним стулом затаила дыхание, едва не впиваясь копытцами в меню. — О чем ты? — холодно уточнил кот, чувствуя, как внутри всё напряглось. — Ну... — Догдей замялся, бросив короткий взгляд на Пикки, которая подбадривающе кивнула. — Просто кажется, что тебе со мной... тяжело. Что я слишком шумный, Мадам 67 слишком странная, а мои друзья — сплошное испытание для твоего терпения. Тебе ведь не в радость всё это, верно? Ты просто терпишь меня, потому что так удобнее? В ресторане будто выключили звук. Кетнеп медленно поставил бокал на стол. Его взгляд, обычно острый и колючий, на секунду стал пустым, а затем медленно переместился на ПиккиПиг. Та сидела с выражением глубочайшей скорби на лице, но в её глазах Кетнеп отчетливо увидел торжество. — Догдей, — произнес Кетнеп, и его голос был пугающе тихим. — Я ненавижу этот ресторан. Я ненавижу эти запонки. И я терпеть не могу, когда посторонние свиньи в розовых платьях пытаются анализировать мою личную жизнь, пока я отлучаюсь помыть руки. Он резко перевел взгляд на Пикки, которая вжала голову в плечи. — Но если ты думаешь, — продолжил он, снова обращаясь к псу, — что я трачу своё время на «удобство», то ты совсем меня не знаешь. Я здесь, потому что ты — единственное существо, ради которого я готов терпеть этот цирк. И если Мадам 67 завтра решит купить себе вертолет, я буду тем, кто поможет ей выбрать модель. Догдей шмыгнул носом, его хвост под столом робко вильнул. А Кетнеп, не давая Пикки вставить ни слова, добавил: — А теперь, если наша «эмпатичная» подруга закончила сеанс психотерапии, я бы хотел оплатить счет и уйти. Догдей, у нас дома незаконченная серия сериала и свинья, которая, в отличие от некоторых, умеет держать язык за зубами. ПиккиПиг издала очередной нервный смешок, её маска окончательно сползла. Она поняла, что её план «спасения» друга с треском провалился. ПиккиПиг поняла, что при Кетнепе её тактика не сработает — кот был слишком острым на язык и видел её насквозь. Когда официант принес счет, она резко вскочила, увлекая Догдея за собой в сторону гардероба под предлогом «срочного секретного разговора». — Догди, послушай меня внимательно! — прошипела она, затащив его в неосвещенный угол коридора. — Ты слышал, как он сейчас разговаривал? «Ненавижу этот ресторан», «терпеть не могу твоих друзей»... Это же открытая агрессия! Он даже не скрывает, что мы все для него — мусор! Догдей выглядел совершенно раздавленным. Слова подруги, которую он знал сто лет, падали на благодатную почву его сомнений. — Ну... он просто честный, Пикки. Он всегда говорит, что думает... — Это не честность, это холод! — она вцепилась в его плечи, глядя в глаза с пугающей интенсивностью. — Он относится к тебе как к обузе, которую приходится терпеть ради приличия. Ты видел, как он посмотрел на мой подарок? С отвращением! Ему плевать на то, что дорого тебе. Если он так ненавидит твоих друзей сейчас, то представь, что будет через год? Он запретит тебе видеться со мной, он выбросит Мадам 67 в мусоропровод! Догдей вздрогнул при упоминании «дочери». Пикки почувствовала его слабость и надавила сильнее. — Он ледяной, Догди. В его сердце нет места для твоего тепла. Он просто использует твой свет, чтобы согреться самому, ничего не отдавая взамен. Ты для него — удобный аксессуар, который развлекает его по вечерам. Разве это любовь? Любовь — это когда тебя принимают вместе со всем твоим миром, а не называют твоих близких «цирком». Догдей опустил голову. Его хвост безжизненно повис. Пикки была его подругой, она всегда желала ему добра... И её слова звучали так логично. Кетнеп действительно часто ворчал, действительно избегал компаний и действительно казался чужим в этом блестящем розовом мире ПиккиПиг. — Наверное... ты права, — тихо прошептал Догдей, и в его голосе послышались слезы. — Я для него просто шум... В этот момент из-за угла вышел Кетнеп. Он стоял в паре метров, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз вспыхнуло что-то пугающее. Он слышал достаточно. — Догдей, — позвал он. — Мы уходим. Сейчас. Догдей поднял на него глаза, полные недоверия и боли, и вместо того, чтобы подойти к коту, сделал шаг назад, ближе к Пикки. — Знаешь, Кет... — голос пса дрогнул. — Пикки права. Тебе ведь правда всё равно, что я чувствую, пока тебе «удобно»? ПиккиПиг за его спиной победно выпрямилась, бросив на Кетнепа взгляд, полный ядовитого триумфа. Кетнеп сделал шаг вперед, протягивая руку к Догдею. В его взгляде на мгновение промелькнула непривычная, почти пугающая его самого уязвимость. Он хотел сказать, что его ворчание — это лишь шум, за которым скрывается единственное место, где он чувствует себя дома. — Догдей, послушай меня... — начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не умею в эти розовые замки и вежливые танцы. Ты это знаешь. Но то, что говорит она... это яд. Она выворачивает мои слова наизнанку. Весь этот «цирк» мне дорог только потому, что в центре него стоишь ты. ПиккиПиг картинно ахнула, сильнее прижимаясь к плечу Догдея. — Видишь? Он снова называет твою жизнь «цирком»! Даже сейчас он не может просто извиниться! Догдей резко отпрянул от руки Кетнепа, словно та была раскаленным железом. Его глаза, обычно полные тепла, сейчас были сухими и колючими от обиды. — Хватит, Кетнеп! — выкрикнул он, и этот звук заставил случайных прохожих обернуться. — Твоя «честность» — это просто оправдание для того, чтобы быть холодным эгоистом! Ты права, Пикки, я для тебя просто удобная грелка. Ты любишь не меня, ты любишь тишину и свой комфорт, в который я иногда удачно вписываюсь со своей пастой! Он сглотнул ком в горле и добавил слова, которые ударили Кетнепа больнее любого ножа: — Ты... ты просто бездушная ледышка, Кет. Мадам 67 проявляет больше эмоций, чем ты за весь этот месяц. Живи в своей идеальной тишине один. Тебе там самое место! Догдей развернулся и бросился к выходу из ресторана, не разбирая дороги. ПиккиПиг на секунду задержалась, бросив на Кетнепа взгляд, полный ядовитого торжества и скрытой насмешки, а затем поспешила вслед за псом, выкрикивая: «Догди, подожди, я с тобой!». Кетнеп остался стоять в пустом коридоре. В руках он всё еще сжимал ту самую бархатную коробочку с серебряным котенком. Вокруг пахло дорогим парфюмом и едой, но внутри него внезапно воцарилась та самая тишина, о которой говорил Догдей. Только теперь она была ледяной, тяжелой и абсолютно невыносимой. Кетнеп ворвался в квартиру, едва не сорвав дверь с петель. В воздухе всё еще витал аромат их утреннего кофе, но уютная тишина сменилась лихорадочным шорохом ткани и стуком чемоданов. Догдей стоял посреди спальни, его движения были резкими и рваными. Он запихивал свои футболки в сумку, не глядя на то, как они мнутся. Рядом, на краю кровати, восседала ПиккиПиг. Она по-хозяйски прижимала к себе Мадам 67, поглаживая её по плюшевому чепчику, и негромко нашептывала Догдею: — Всё правильно, милый. Тебе нужно личное пространство. У мамы тебе будет спокойнее. Там тебя ценят. — Догдей, остановись, — голос Кетнепа прозвучал хрипло. Он сделал шаг в комнату, но Пикки тут же выставила вперед свободную руку, как щит. — Не подходи к нему! — взвизгнула она, и её глаза фальшиво заблестели от слез. — Ты и так наговорил достаточно! Посмотри, до чего ты довёл своего «лучшего друга»! Он дрожит! Догдей действительно вздрогнул, но не обернулся. Он схватил с тумбочки зарядку для телефона и бросил её поверх вещей. — Я ухожу к маме, Кет, — глухо произнес он, наконец подняв взгляд. В глазах пса не было привычного блеска, только бесконечная усталость. — Пикки поможет мне перевезти вещи. Она права... мы слишком разные. Я не хочу больше чувствовать себя виноватым за то, что я громкий или что у меня есть друзья. Кетнеп посмотрел на Пикки. Та сидела с выражением глубочайшей скорби, но уголки её губ едва заметно подергивались в победной ухмылке. Она крепко держала Мадам 67, словно заложницу. — Догдей, ты совершаешь ошибку, — Кетнеп проигнорировал Пикки, глядя только на пса. — Ты слушаешь слова человека, который за один вечер разрушил то, что мы строили месяцами. Ты правда веришь, что я «ледышка»? После всего, что было? Догдей замер, держа в руках свою любимую толстовку. На секунду в комнате повисла тяжелая пауза. — Факты говорят сами за себя, Кетни, — вкрадчиво вставила Пикки, поправляя пончо на свинье. — Ты даже сейчас не извинился. Ты обвиняешь меня, лишь бы не признавать свою холодность. Догди, пойдем, такси уже ждет. Давай Мадам 67 мне, я её понесу. Догдей медленно застегнул молнию чемодана. Звук получился окончательным, как приговор. — Прости, Кет, — прошептал он, обходя кота и направляясь к выходу. — Наверное, тишина — это действительно то, что тебе нужно. Кетнеп остался стоять в пустой спальне, глядя на ровный прямоугольник незастеленной кровати, где еще утром они втроем — вместе с упоротой свиньей — были абсолютно счастливы. Кетнеп стоял посреди пустой квартиры, и тишина, о которой он так мечтал раньше, теперь душила его. Он посмотрел на пустую полку, где еще утром сидела Мадам 67, и почувствовал, как в груди что-то окончательно надломилось. Дрожащими пальцами он набрал номер, который был у него в контактах под именем «Мама Догдея». После третьего гудка в трубке раздался мягкий, теплый голос: — Алло? Кетни, дорогой? Что-то случилось? Вы уже отпраздновали знакомство с Пикки? Кетнеп попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался рваный, полузадушенный всхлип. Он прижал телефон к уху так сильно, что пластик хрустнул. — Пожалуйста... — прошептал он, и его голос сорвался. — Пожалуйста, тетя Сэди... скажите ему... скажите ему, чтобы он не уходил. — Господи, Кетнеп! Ты плачешь? — голос женщины мгновенно стал тревожным. — Что произошло? Догдей только что прислал сообщение, что едет ко мне с вещами... — Это она... эта Пикки... — Кетнеп закрыл глаза, сползая по стенке на пол. Слезы, которые он сдерживал весь вечер, теперь жгли щеки. — Она наговорила ему ужасных вещей. Она сказала, что я его не люблю. Что я ледяной. И он... он ей поверил. Он забрал Мадам 67 и ушел. Он замолчал, пытаясь вдохнуть воздух, но грудь сдавило спазмом. — Я не ледяной, — почти закричал он в трубку, и в его голосе было столько отчаяния, что на том конце провода воцарилась тишина. — Я просто не умею говорить красиво, как она! Но он — это всё, что у меня есть. Весь мой дом, вся моя жизнь... Пожалуйста, поговорите с ним. Он не слушает меня, он меня ненавидит! Он сказал, что я бездушный... — Тише, тише, маленький мой, — голос мамы Догдея зазвучал так нежно, что Кетнеп зажмурился. — Я знаю тебя. Я знаю, как ты смотришь на моего сына. Никакая Пикки не сможет это перечеркнуть, даже если она заговорит его до смерти. — Он уезжает к вам... — Кетнеп шмыгнул носом, вытирая лицо рукавом рубашки, которая всё еще пахла одеколоном Догдея. — Не запирайте дверь, пожалуйста. Дайте мне шанс всё исправить. Я... я без него не смогу в этой квартире. Здесь слишком тихо. — Я встречу его, Кетни, — пообещала она. — И мы во всём разберемся. Ты только не отчаивайся. Приезжай следом, когда немного успокоишься. Я заварю вам чай. Кетнеп сбросил вызов и уткнулся лбом в колени. Ему было плевать на свою гордость и на то, как жалко он сейчас выглядел. Ему нужно было вернуть своего пса и их безумную розовую свинью домой. Мама Догдея открыла дверь еще до того, как такси полностью остановилось. На пороге стоял её сын — взлохмаченный, с покрасневшими глазами, сжимающий ручку чемодана так, будто это был спасательный круг. Рядом с ним, как тень, стояла ПиккиПиг, бережно баюкая Мадам 67. — Ох, Догди, заходи скорее, — мягко сказала мать, отступая в сторону. — Пикки, дорогая, спасибо, что помогла ему добраться. Я заберу у тебя вещи и нашу внучку. ПиккиПиг нехотя передала розовую свинью и попыталась пройти следом, но мама Догдея преградила ей путь мягким, но решительным жестом. — Нам нужно поговорить по-семейному, Пикки. Я позвоню тебе позже. Как только дверь закрылась, Догдей рухнул на пуфик в прихожей, закрыв лицо ладонями. Плечи его мелко дрожали. — Сынок, посмотри на меня, — мама присела рядом, положив руку ему на колено. — Мне только что звонил Кетнеп. Он был сам не свой. Он плакал, Догди. Настоящими слезами. Он умолял меня поговорить с тобой. Догдей резко вскинул голову, и по его щекам снова покатились слезы. — Он... он просто притворяется! — выкрикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Мама, ты не слышала, что он говорил в ресторане! Он ненавидит моих друзей! Он ненавидит Мадам 67! Пикки сказала, что он просто использует мой свет, чтобы греться, а сам — ледяной внутри! — Пикки сказала? — мама печально улыбнулась. — А что говорит твое сердце, Догдей? Разве ледяной человек будет рыдать в трубку, захлебываясь отчаянием, потому что его «дом» ушел вместе с чемоданом? — Он врет! — Догдей зажмурился, мотая головой. — Он врет тебе, как врал мне всё это время! Он просто хочет, чтобы всё было «удобно»! Он... он даже не обнял меня, когда я уходил! Он просто стоял и смотрел своим этим холодным взглядом! — Он стоял и смотрел, потому что был разбит, — тихо перебила его мать. — Догдей, ты знаешь Кетнепа. Он не умеет в слова, он защищается тишиной. Но он любит тебя так сильно, что готов был унижаться передо мной, лишь бы я не закрывала перед ним дверь. Догдей зарыдал в голос, уткнувшись матери в плечо. — Нет... нет, это неправда... Пикки говорит, что он меня не ценит... Она моя подруга, зачем ей врать? Он... он бездушный, мам! Он просто бездушная ледышка! Он повторял эти слова как мантру, пытаясь заглушить ту невыносимую боль, которая разрывала его изнутри, и тот тихий голос совести, который шептал, что Кетнеп никогда бы не стал играть в такие игры. — Он скоро будет здесь, — прошептала мама, поглаживая сына по голове. — И ты увидишь его глаза. Когда Кетнеп, задыхаясь от бега и с покрасневшими от слез глазами, практически ворвался в дом матери Догдея, он выглядел как тень самого себя. Его рубашка была измята, дыхание сбивалось, а в руках он всё еще сжимал ту самую бархатную коробочку с серебряным котенком. — Догдей... — выдохнул он, делая шаг в сторону гостиной. — Пожалуйста, выслушай меня... Но Догдей, сидевший на диване, подскочил как ужаленный. Увидев Кетнепа, он не почувствовал жалости — слова Пикки всё еще звенели у него в ушах, отравляя каждое воспоминание. Лицо пса исказилось от ярости и боли. — Не подходи! — закричал Догдей, и этот крик сорвался на надрывный хрип. — Убирайся к своей тишине! Он лихорадочно огляделся, схватил с журнального столика тяжелую декоративную статуэтку и с силой швырнул её в Кетнепа. Кот едва успел уклониться, и вещь с грохотом врезалась в дверной косяк, разлетевшись на куски. — Ты лжец! — Догдей захлебывался слезами, его голос дрожал от ненависти. — Ты бездушная, холодная тварь, Кетнеп! Ты никогда меня не любил, тебе просто нужен был кто-то, об кого можно греть свои ледяные лапы! Ты... ты просто пустое место в этой рубашке! Ненавижу тебя! Кетнеп замер, его лицо побледнело еще сильнее, а рука с коробочкой бессильно опустилась. Оскорбление ударило его в самое сердце, лишив возможности даже оправдаться. — Догди, нет... — прошептала его мать, пытаясь удержать сына, но тот вырвался. — Оставь меня! Пусть он уходит! — Догдей бросился к лестнице на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Раздался оглушительный грохот захлопнувшейся двери, а вслед за ним — щелчок замка. Догдей заперся в своей старой детской комнате. Из-за двери послышались глухие, надрывные рыдания и звук удара подушкой о стену. Кетнеп остался стоять в прихожей среди осколков статуэтки. Он смотрел вверх, на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно превращается в пепел. Его мама подошла к нему и тихо положила руку на плечо, видя, как по щеке кота снова покатилась одинокая слеза. — Он не верит мне, — едва слышно произнес Кетнеп, глядя на разбитую вещь у своих ног. — Он действительно думает, что я пустое место. Кетнеп стоял неподвижно еще несколько секунд, глядя на закрытую дверь, за которой рыдал единственный смысл его жизни. Оскорбление «пустое место» звенело в ушах громче, чем грохот разбитой статуэтки. Он не стал пытаться стучать или кричать в ответ. Силы просто покинули его, оставив внутри выжженную пустыню. — Простите... за беспорядок, — почти неслышно прошептал он матери Догдея, кивнув на осколки, и, не дожидаясь ответа, вышел в холодную ночную сырость. Ноги сами привели его к круглосуточному киоску на углу. Кетнеп не курил уже несколько лет — Догдей всегда ворчал, что от него пахнет «пепельницей, а не котом», и Кетнеп бросил ради него. Но сейчас это казалось единственным способом не сойти с ума от боли. — Пачку самых крепких, — хрипло бросил он продавцу, швырнув помятую купюру на прилавок. Отойдя на несколько метров, он трясущимися пальцами сорвал слюду. Щелчок зажигалки. Первый затяг отозвался резким кашлем, от которого в груди стало еще теснее. Кетнеп прислонился спиной к кирпичной стене дома и медленно выпустил струю дыма, глядя, как он растворяется в свете фонаря. В кармане всё еще лежала бархатная коробочка. Он достал её, открыл и долго смотрел на серебряного котенка, который теперь казался ему издевкой. «Бездушная ледышка», «пустое место»... Слова Догдея жгли сильнее, чем табачный дым. Он шел домой пешком, игнорируя проезжающие такси. Каждый шаг давался с трудом, будто он тащил на плечах невидимый чемодан, полный камней. Когда он открыл дверь их квартиры, его встретила та самая «идеальная» тишина. Никакого приветственного лая, никакой суеты, никакой розовой свиньи в дурацком чепчике на комоде. Только запах пасты, который еще не успел выветриться, и разбросанные вещи, которые Догдей в спешке не забрал. Кетнеп прошел на кухню, не включая свет. Он сел на пол прямо там, где стояло новое кресло-качалка Мадам 67, и закурил вторую сигарету. Дым заполнял пустую комнату, скрывая очертания предметов. Кот закрыл глаза, чувствуя, как по щеке снова катится слеза, оставляя соленый след. Он получил то, чего всегда хотел — абсолютную тишину. И теперь он её ненавидел всей душой. ----------------- напишите пожалуйста отзывы по поводу главы!! сначала я думала добавить маковые сигареты, но шото передумала. тгк :: https://t.me/+mbfU5DmeJ04wY2Uy