мой лучший друг

Кетнеп шел по улице, не разбирая дороги. Слова Пикки «ничтожество» и «паразит» метрономом стучали в висках, перебивая даже шум проезжающих машин. Он чувствовал себя абсолютно выпотрошенным. Небо над городом, словно сочувствуя его состоянию, потемнело за считанные минуты. Сначала упали редкие тяжелые капли, а потом разверзся настоящий ливень. Кетнеп даже не ускорился. Ледяная вода мгновенно пропитала куртку, стекала по ушам и застилала глаза, но ему было всё равно. Физический холод помогал хоть немного заглушить пожар в груди. На полпути к дому он замер перед витриной маленького круглосуточного магазина. В кармане лежала пустая, смятая пачка — он выкурил её всю, пока шел от дома матери Догдея, одну за другой, пытаясь выжечь внутри пустоту. Колокольчик над дверью звякнул, извещая о приходе промокшего до нитки гостя. Продавец с сочувствием посмотрел на кота, с которого на кафельный пол натекала целая лужа. — Снова те же? — тихо спросил парень за прилавком. Он уже узнавал этого хмурого, разбитого покупателя. — Две, — хрипло отозвался Кетнеп, швыряя на прилавок купюры. Он вышел под козырек магазина, прислонился плечом к холодному стеклу и, прикрывая огонек ладонью от ветра, снова закурил. Дым был горьким, тяжелым, но он давал иллюзию контроля. Кетнеп смотрел, как капли дождя разбиваются об асфальт, и думал о том, что Пикки победила. Она создала вокруг Догдея вакуум, в который ему, пропахшему табаком и отчаянием, больше нет входа. — Пустое место, — прошептал он в пустоту, выпуская струю дыма. Он представлял, как сейчас в уютном доме мамы Догдея Пикки наливает псу чай, вытирает его слезы и говорит, какой Кетнеп плохой. А Догдей... Догдей просто молчит. И это молчание ранило сильнее, чем любые крики Пикки. Кетнеп затушил окурок о край урны и побрел дальше в темноту, сжимая в кармане новые пачки. Дома его ждала та самая тишина, от которой он когда-то бежал, и которая теперь стала его единственной спутницей. Кетнеп зашел в квартиру, едва переставляя ноги. С него ручьями стекала холодная дождевая вода, оставляя на паркете длинный мокрый след, но у него не было сил даже на то, чтобы скинуть куртку. Он прошел в спальню, где всё еще пахло домом, которого больше нет, и рухнул на кровать прямо в одежде. Тяжелое, пропитанное влагой одеяло обняло его, и он провалился в забытье, даже не успев закрыть глаза. Ему приснилось лето. То самое, бесконечное и теплое, когда они с Догдеем сбежали на речку, подальше от городской суеты. Во сне всё было пропитано золотым светом. Догдей, смеясь, бегал по высокой траве, пытаясь поймать Мадам 67, которую он в шутку катал на игрушечном самолетике. — Кет, смотри! Она летит! — кричал пес, оборачиваясь к нему. Его глаза сияли той самой искренней любовью, в которой не было места сомнениям. Кетнеп во сне улыбался — по-настоящему, открыто. Он чувствовал тепло солнца на своей шерсти и мягкую лапу Догдея, которая накрыла его ладонь. Они сидели на берегу, ели те самые булки с корицей, и Догдей в шутку мазнул его кремом по носу. Это было так просто, так правильно. В этом сне не было запаха табака, не было Пикки и её ядовитых слов. Была только их музыка — громкая, светлая и общая. — Я никогда тебя не оставлю, слышишь? — прошептал во сне Догдей, прижимаясь к его плечу. В этот момент небо во сне внезапно почернело. Золотой свет сменился мертвенно-бледным сиянием. Оглушительный удар грома разорвал тишину, заставив стекла в квартире задрожать. Кетнеп подскочил на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В комнате было темно, только вспышки молний на мгновение выхватывали из мрака пустые углы. Мокрая одежда неприятно липла к телу, вызывая озноб. Он потянулся к соседней подушке, всё еще надеясь нащупать теплое плечо Догдея, но рука коснулась лишь холодного, влажного шелка. Сон рассыпался, оставив после себя лишь горькое послевкусие несбыточного счастья. За окном бушевала гроза, точь-в-точь как в ту их первую ночь, но теперь Кетнепу некого было обнимать. Он свернулся калачиком на краю кровати, дрожа то ли от холода, то ли от осознания того, что реальность — это не золотой берег реки, а эта промокшая одинокая постель. Холод, пропитавший одежду, сделал свое дело. К утру Кетнеп не просто не смог встать — он едва мог пошевелиться. Тело ломило так, будто по нему проехал грузовик, а горло сдавило колючим, огненным комом. Гроза за окном сменилась унылым серым дождем, который методично стучал по стеклу, отсчитывая минуты его одиночества. Он лежал в полузабытьи, не снимая мокрой куртки, которая теперь казалась ледяным панцирем. Лихорадка накатывала волнами: то бросало в жар, и ему чудилось, что Догдей сидит рядом и поправляет ему одеяло, то пробирал такой озноб, что зубы начинали чечетку. — Догди... — прохрипел он в пустоту комнаты, но ответом была лишь тишина и мерное тиканье настенных часов. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там, в пепельнице, лежало несколько окурков, а рядом — та самая бархатная коробочка. В сером утреннем свете серебряный котенок внутри казался тусклым и мертвым. Кетнеп попытался протянуть руку, чтобы закрыть её, но пальцы не послушались, и он просто бессильно уронил ладонь на край кровати. Ему было всё равно. Болезнь принесла с собой странное оцепенение. Если раньше он злился и страдал, то теперь внутри осталась только серая вата. Может, Пикки права, — отстраненно подумал он, закрывая воспаленные глаза. — Может, я действительно паразит. Разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Даже себя. Телефон где-то в недрах мокрой куртки глухо завибрировал. Раз, другой, третий. Кетнеп слышал этот звук как сквозь слой воды. Он понимал, что это может быть его мама или мама Догдея, но у него не было сил даже на то, чтобы нащупать гаджет. Каждое движение отзывалось резкой болью в голове. Он просто лежал, вдыхая тяжелый запах сырости и застоявшегося табачного дыма. В какой-то момент ему показалось, что входная дверь скрипнула, но он лишь горько усмехнулся про себя. Галлюцинации от высокой температуры. Никто не придет в этот склеп. Кетнеп снова провалился в тяжелый, липкий сон, где он стоял под проливным дождем, а Догдей и Пикки уходили вдаль, и Догдей даже не обернулся на его кашель. Тихий щелчок замка разрезал вязкую тишину квартиры. Мама Догдея, встревоженная тем, что Кетнеп не отвечал на звонки всё утро, вошла в прихожую. Она ожидала увидеть беспорядок или запах табака, но её встретил тяжелый, затхлый дух сырости и болезни. — Кетни? Дорогой, ты здесь? — позвала она, проходя вглубь комнат. Она замерла в дверях спальни. Кетнеп лежал на кровати прямо в той самой мокрой куртке, в которой ушел вчера под ливень. Он был бледным, почти прозрачным, а его дыхание было тяжелым и свистящим. Под ним расплылось темное влажное пятно на простынях. — Господи, мальчик мой... — она бросилась к нему, коснувшись ладонью его лба. — Да ты же весь горишь! Кетнеп приоткрыл затуманенные глаза. Он не сразу узнал её, его взгляд блуждал по комнате, ища кого-то другого. — Догди... — прохрипел он, пытаясь приподняться, но тут же бессильно рухнул обратно, сотрясаясь в мучительном кашле. — Его здесь нет, Кетни, тише, — она начала быстро стаскивать с него холодную, липкую одежду. — Я сейчас всё исправлю. Потерпи. Она укрыла его тремя одеялами, принесла горячий чай с лимоном и жаропонижающее. Кетнеп послушно глотал лекарства, его пальцы всё еще непроизвольно сжимались, будто он пытался удержаться за край реальности. Когда лихорадка чуть отступила под действием таблеток, он повернул голову к женщине. — Он... он не придет, да? — в его голосе было столько детской, неприкрытой боли, что у мамы Догдея защемило сердце. — Пикки сказала... что я мертв для него. — Не слушай её, — она нежно погладила его по горячей лапе. — Догдей места себе не находит. Он заперся в комнате и не выходит даже поесть. Он чувствует, что что-то не так, но эта... эта девица буквально вцепилась в него. Она посмотрела на тумбочку, где лежала открытая пачка сигарет и серебряная брошь. — Кетни, ты должен поправиться. Ради него. Потому что, если ты сдашься, Пикки окончательно убедит его, что ты его бросил. Ты — его якорь, понимаешь? Даже если он сейчас в шторме и ничего не видит. Кетнеп закрыл глаза, чувствуя, как тепло одеял начинает согревать его изнутри, но в груди всё еще зияла ледяная дыра. — Я постараюсь, мам, — прошептал он, засыпая от слабости. — Скажите ему... скажите ему, что я всё еще здесь. В нашей тишине. Мама Догдея, глядя на бледного, лихорадочно вздрагивающего Кетнепа, поняла, что одной ей не справиться. Она вышла на кухню и дрожащими руками набрала номер мамы Кетнепа. — Элен, это Сэди. Срочно бросай всё и приезжай к сыну... Нет, не авария, но почти. Он в ужасном состоянии. Промок до нитки, бредит, температура под сорок. Спустя сорок минут в квартире Кетнепа уже хозяйничали две женщины. Мама Кетнепа, увидев сына, едва сдержала крик, но тут же взяла себя в руки. Пока мама Догдея меняла компрессы на лбу кота, Элен варила крепкий куриный бульон и доставала из аптечки свои проверенные средства. — Господи, посмотри на него, — прошептала Элен, поправляя одеяло на сыне. — Он всегда был таким закрытым, всё держал в себе. А теперь просто рассыпался. — Это всё из-за этой девицы, Пикки, — покачала головой Сэди, присаживаясь на край кровати. — Она вцепилась в моего Догди как клещ. Я пыталась его образумить, но он в таком горе, что верит каждому её сладкому слову. А Кетни... он же не умеет доказывать свою любовь криками. Он просто сгорает молча. Кетнеп во сне беспокойно метался, его пальцы судорожно сжимали край простыни. — Мама... — прохрипел он, не открывая глаз. — Скажи ему... паста остыла... и бабочка... на люстре... Элен взяла его за руку, чувствуя, какая она горячая. — Тихо, маленький, тихо. Мы здесь. Мы обе здесь. — Знаешь, Сэди, — Элен обернулась к подруге с решимостью в глазах. — Мы не дадим им обоим пропасть. Твой сын сохнет от лжи, мой — от правды, которую не может высказать. Давай так: ты присматриваешь за Догди и не подпускаешь к нему Пикки ни на шаг, а я вытаскиваю Кетни из этой ямы. — Идет, — кивнула мама Догдея. — Я завтра же устрою так, чтобы Догдей узнал, в каком он состоянии. Пусть Пикки попробует это скрыть — я ей устрою такой «розовый рай», что она сама сбежит. Они сидели на кухне вдвоем, две матери, объединенные одной целью — спасти своих сыновей от этой нелепой тишины и чужого яда. А в спальне Кетнеп наконец-то погрузился в глубокий, целительный сон, согреваемый заботой двух самых близких людей. Мама Догдея зашла в комнату сына, где он сидел, уставившись в одну точку и механически поглаживая Мадам 67. ПиккиПиг сидела рядом, вкрадчиво зачитывая ему какой-то «позитивный гороскоп» на неделю. — Догдей, — голос матери был строгим и ломким. — Кетнепу очень плохо.Элен сейчас у него, они вызвали врача, но температура не сбивается. Догдей резко вскинулся, его зрачки расширились от ужаса. Он дернулся, чтобы встать, но Пикки железной хваткой вцепилась в его локоть и звонко, фальшиво рассмеялась. — Ой, Сэди, ну какой старый трюк! — она закатила глаза, глядя на Догдея с приторным сочувствием. — Догди, милый, ты же не маленький. Это классика жанра! Когда манипулятор понимает, что жертва сорвалась с крючка, он резко «заболевает», чтобы вызвать жалость и заставить тебя прибежать обратно. — Но мама говорит... — начал Догдей, его голос дрожал. — Твоя мама просто слишком добрая, и Элен её подговорила! — перебила Пикки, прижимаясь к его плечу. — Подумай сам: вчера он стоял в саду, курил одну за другой, выглядел вполне живым, хоть и неприятным. А сегодня он уже «при смерти»? Как удобно! Он просто хочет, чтобы ты снова стал его бесплатной сиделкой и терпел его ворчание. Это психологический шантаж, Догдей. Если ты сейчас поедешь — ты проиграешь. Ты снова окажешься в его ледяной клетке. Мама Догдея смотрела на Пикки с нескрываемым отвращением. — Пикки, это не шутки. Мальчик вчера простоял под ливнем два часа, прежде чем уйти домой. Он не притворяется. — Простоял под ливнем, чтобы устроить сцену! — победно воскликнула Пикки. — Он специально мок, чтобы потом выставить счет за свои страдания! Догди, не смей вестись на это. Посмотри на Мадам 67, она расстроится, если ты опять пойдешь к тому, кто называет нас «цирком». Давай лучше допьем чай и включим комедию. Тебе нельзя нервничать из-за его выходок. Догдей снова опустился на диван, закрыв лицо руками. Слова Пикки о шантаже звучали так уверенно, а его собственная обида еще слишком сильно болела. Он боялся, что если это правда ложь, то он окончательно сломается. — Я... я не знаю, — прошептал он, давясь слезами. — Мам, я не могу... Пикки торжествующе посмотрела на Сэди, поглаживая Догдея по спине. Она была уверена, что победила. Терпение Сэди окончательно лопнуло. Она рывком выключила телевизор, на котором Пикки уже собиралась запустить комедию, и встала прямо перед сыном, отгородив его от «подруги» своей тенью. — Хватит! — её голос прозвучал как удар хлыста, заставив Догдея вздрогнуть, а Пикки — подавиться очередной заготовленной фразой. — Догдей, посмотри на меня. Сейчас же! Сын медленно поднял голову, испуганно моргая. — Ты ведешь себя как слепой котенок, которому в миску подливают яд, а он мурчит от благодарности! — Сэди в сердцах всплеснула руками. — Ты настолько ослеп от своей обиды, что готов верить каждому сладкому слову этой девицы, лишь бы не замечать очевидного. Пикки говорит — манипуляция? А ты сам видел Кетнепа в саду! Ты видел его руки, видел его глаза! Разве так выглядит человек, который «играет роль»? — Но мама... она говорит, что он эгоист... — прошептал Догдей, сжимая в лапах Мадам 67. — Она говорит то, что выгодно ей, чтобы ты сидел здесь, запертый в четырех стенах, и смотрел ей в рот! — Сэди резко обернулась к Пикки, которая попыталась что-то вставить. — Молчи, Пикки! Твоя «забота» пахнет тухлятиной. Ты кормишь его ложью, пока его единственный близкий человек задыхается от кашля в пустой квартире! Мама Догдея снова повернулась к сыну, и её голос смягчился, наполнившись горьким состраданием: — Догди, родной мой... Кетнеп не умеет просить о помощи. Он скорее умрет в этой своей гордой тишине, чем признается, как ему плохо. И если ты сейчас не поедешь, если ты позволишь этой розовой вате окончательно забить тебе уши — ты потеряешь его навсегда. И тогда ты действительно останешься один в этом «идеальном» мире Пикки. Ты этого хочешь? Быть живой игрушкой в её руках? Догдей посмотрел на Мадам 67. Игрушка казалась ему сейчас такой же безжизненной, какой он сам чувствовал себя всю эту неделю. Он перевел взгляд на Пикки — её улыбка больше не казалась доброй, она выглядела натянутой, как маска хищника, который боится упустить добычу. — Он... он правда умирает, мам? — голос Догдея задрожал, и из глаз брызнули слезы, смывая пелену, которую так старательно наводила Пикки. — Ему очень плохо, Догди. И ему нужен не врач. Ему нужен ты. Когда Догдей, пошатываясь, поднялся с дивана и отложил Мадам 67, в глазах ПиккиПиг вспыхнуло нечто пугающее. Она поняла, что сладкие речи больше не действуют, и мгновенно сменила тактику. — Значит, так?! — взвизгнула она, вскакивая и преграждая ему путь к двери. — Ты бросаешь меня? После всего, что я для тебя сделала?! Я тратила на тебя свои дни, я вытаскивала тебя из депрессии, я терпела твои слезы! А ты бежишь к этому вонючему коту по первому свистку его мамочки?! Она схватила со стола вазу и с грохотом швырнула её в стену. Осколки разлетелись во все стороны. — Если ты выйдешь за эту дверь, Догдей, ты мне больше не друг! — закричала она, и её лицо покраснело от ярости. — Я заберу всё! Я расскажу всем, какой ты жалкий и ведомый! Ты подохнешь в его холодной квартире, и никто, слышишь, никто больше не придет тебе на помощь! Она упала на колени, закрыв лицо руками, и зашлась в неестественно громких, сухих рыданиях. — Ты разбиваешь мне сердце! Я любила тебя больше, чем он когда-либо сможет! Ты предатель, Догди! Уходи к своему курильщику, пусть он заразит тебя своей чернотой! Догдей замер на пороге, испуганно глядя на эту вспышку безумия. Он никогда не видел Пикки такой — агрессивной, требующей и злой. Весь розовый туман окончательно рассеялся, обнажив под собой лишь жажду контроля. — Пикки... — тихо произнес он, и в его голосе больше не было сомнений. — Ты не любишь меня. Ты любишь то, как я тебе подчиняюсь. Мама права... ты кормила меня ядом. Он перешагнул через осколки вазы, даже не взглянув на «подругу», которая продолжала кричать ему в спину проклятия. Схватив куртку, Догдей выбежал под дождь, не чувствуя холода. В его голове была только одна мысль: «Кет, только живи. Пожалуйста, просто дождись меня». Мама Догдея проводила его взглядом и медленно повернулась к Пикки, которая замолчала и теперь злобно смотрела исподлобья. — А теперь, дорогая, — холодно сказала Сэди, указывая на дверь. — Забирай свои вещи и убирайся из моего дома. И не приближайся к моему сыну ближе, чем на пушечный выстрел. Догдей буквально влетел в квартиру, не разбирая дороги. Он проигнорировал удивленный взгляд Элен в коридоре и ворвался в спальню, где стоял тяжелый запах лекарств и застоявшегося холода. Кетнеп лежал на кровати, бледный и осунувшийся, его дыхание было прерывистым. На тумбочке среди таблеток всё так же сияла открытая коробочка с серебряным котенком — немой упрек всему, что произошло. — Кет! Кетни, боже мой... — Догдей рухнул на колени прямо у кровати, его голос сорвался на рыдания. Он схватил горячую, сухую ладонь кота и прижал её к своим мокрым от слез щекам. — Прости меня... пожалуйста, прости меня, мой глупый, мой единственный... Кетнеп медленно, с трудом разомкнул веки. Его взгляд, затуманенный жаром, долго фокусировался, пока не встретился с полными отчаяния глазами пса. — Догди?.. — прохрипел он, и в этом звуке было столько неверия, что сердце Догдея окончательно разбилось. — Да, это я, я здесь! И я никуда больше не уйду, слышишь? Никогда! — Догдей задыхался от слов, осыпая пальцы Кетнепа быстрыми, нежными поцелуями. — Я был таким дураком, я слушал её яд, я не видел, как ты сгорал... Я люблю тебя. Слышишь? Люблю твою тишину, твое ворчание, твой запах — всё в тебе! Ты не пустое место, ты — всё моё пространство, весь мой воздух. Кетнеп попытался что-то сказать, но Догдей мягко приложил палец к его губам, продолжая плакать и улыбаться одновременно. — Тише, не говори ничего... Просто выздоравливай. Я буду рядом. Я выкину все сигареты, я приготовлю тебе самую лучшую пасту в мире, я зацелую тебя до смерти, только не уходи от меня... — Он уткнулся лбом в край подушки, содрогаясь от рыданий. — Знаешь... Пикки пыталась убедить меня, что мир без тебя — это рай. Но она ошиблась. Этот мир мне не страшен только с тобой. Только когда ты рядом, даже если ты просто молчишь. Кетнеп почувствовал, как к горлу подступил комок — на этот раз не от болезни, а от облегчения. Он из последних сил сжал пальцы Догдея. Напряжение, державшее его всю неделю, начало медленно отпускать, уступая место спасительному теплу. — Глупый пес... — едва слышно прошептал кот, и в его глазах впервые за долгое время блеснула слабая, но настоящая искра жизни. — Ты... взял Мадам 67? Догдей всхлипнул, вытирая нос рукавом, и вытащил из-за пазухи помятую розовую свинью. — Конечно. Она тоже очень просила прощения. Элен, стоявшая в дверях, тихо прикрыла дверь, оставляя их в этой новой, исцеляющей тишине, где больше не было места лжи. ---------------- вот он настоящий папа мадам 67 , переживай за нее больше , чем за себя. не забудьте пожалуйста написать отзывы!! тгк https://t.me/+mbfU5DmeJ04wY2Uy