5 Things You Can See

      Три вещи, которые он может почувствовать.       — Почувствовать… в смысле, внутри или?..       — Почувствовать кожей.       И тогда ладонь Марка накрыла его запястье — мозолистые кончики пальцев, согревающие пульс.       Он чувствует боль в затылке. Он сжимается в комок, словно стиснутый кулак: колени к груди, забивается в угол между кроватью и тумбочкой. Ноги упираются в ковёр, он слишком сильно вдавливается в матрас, запрокинув голову — заставляет себя сидеть прямо. Заставляет себя не отключаться. Ему кажется, что если он позволит себе соскользнуть в забытье, то уже никогда не проснётся. Это истощение и боль пропитали его насквозь, до самых костей.       Он чувствует горлышко бутылки — липкое и тёплое под потной ладонью. Он хочет отпустить её. Он представляет, как разжимает пальцы один за другим, чувствуя, как стекло выскальзывает из хватки, чтобы выплеснуть ещё больше спиртного на ковёр мотеля. Но рука не слушается, когда он приказывает ей двинуться.       Он может почувствовать…       …волосы Марка под своими пальцами. Короче, чем ему хотелось бы, короче, чем он любил. Себу потребовалось время — пока его губа была зажата между зубами Марка, а ладони того сжимали его лицо — чтобы нащупать пряди достаточной длины и потянуть за них. И он потянул.       Это возымело нужный эффект. До этого Марк держал его нерешительно: кончики пальцев едва касались скул, ладони — бережные и невесомые — лежали по обе стороны его челюсти. От этого Себ чувствовал себя хрупким. Словно он был сделан из карамельных нитей и стекла. Словно жар тела Марка — этот горячий, неистовый прилив вдоль его груди, так контрастировавший с прохладой нюрбургской ночи, — мог испепелить его, подойди он слишком близко. Себу это не нравилось.       Когда он дёрнул Марка за волосы, тот вздрогнул — его плечи свело судорогой, и в следующую секунду его ладони почти конвульсивно рванулись к щекам Себа, притягивая его ближе. Их губы столкнулись с такой силой, что стало почти больно, и это было лучше. Это было правильно. Себ выпустил волосы Марка и вцепился в его воротник, вжимая его в стену здания, они прижались друг к другу в тени, словно этот переулок мог спрятать их от всего остального мира.       Себ чиркнул спичкой, а Марк стал вспыхнувшим пламенем. Когда они на миг отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Марк снова потянулся к губам Себа, давая тому судорожно выдохнуть себе в рот, прежде чем поймать его нижнюю губу зубами и прикусить её. Себ хрипло вскрикнул, пытаясь прижаться ещё плотнее, и почти потерял равновесие. Эта оплошность дала Марку шанс перехватить его за талию и перевернуть их, впечатывая Себа спиной в стену и придавливая его своим весом.       — О, так тебе это нравится, да? — выдохнул он, и в его голосе уже прорезалась та самая хриплая, рокочущая нотка.       Себ не рискнул что-либо отвечать. Он просто снова рванулся вперёд, впиваясь в губы Марка в надежде, что это будет больно.       И это сработало. Марк целовал его с силой, пуская в ход зубы. Когда Себу не хватало воздуха, Марк спускался ниже и жадно впивался в его шею, вжимаясь бедром между ног Себа. Это ощущалось как награда и наказание одновременно. Наказание за всё то время, что он тянул с этим моментом, за пустые обещания, похотливые взгляды и открытый флирт, замаскированный под насмешки. За то, что он так долго ждал, прежде чем утолить свой голод — их общий голод. И награда за… за покорность. За то, что он попросил Марка быть с ним грубым. Он не знал, как выразить словами их первый поцелуй.       Но это был урок, который он в итоге усвоил.       — Не замедляйся, — выдохнул он через плечо в туалете клуба в Сингапуре, упираясь руками в раковину и подаваясь бёдрами назад, пока Марк не понял намёк. — Я отобрал у тебя победу. Что ты заберёшь взамен?       Он впивался ногтями в плечи Марка, когда тот трахал его на грани изнеможения — задыхающегося, перевозбуждённого, почти плачущего от наслаждения.       — Сделай мне больно. Ты же знаешь, что хочешь этого.       Последствия гонки в Бразилии. Ярость в их словах, то, как они цеплялись друг за друга. Синяки на его губах, синяки на челюсти.       — Позволишь мне проглотить?       Он никогда в жизни не испытывал такого сокрушительного оргазма.       Единственная ночь, когда он позволил Марку быть с ним нежным. Единственная ночь, когда он сам этого захотел. Когда Марк попытался перехватить его запястье — с той знакомой горячей силой, которая в этот раз впервые оказалась не тем, что ему было нужно. Себ поднял свободную руку и провёл кончиками пальцев по губам Марка, к уголку его рта и вниз, под челюсть. Медленно. Едва касаясь. То, как он удерживал зрительный контакт, глядя на Марка снизу вверх… он снова не мог подобрать слов, чтобы описать свои истинные желания. И снова ему не пришлось ничего говорить вслух.       Губы Марка, едва касающиеся его шеи. Пальцы Марка, зарывшиеся в его волосы, убирающие чёлку с глаз, а затем скользящие вдоль лица — так, словно он и впрямь чего-то стоил. В ту ночь близость ощущалась как объятие: его словно баюкали, притягивали к чему-то тёплому и надёжному, давая наконец обрести дом. Он зажмурился, стараясь не слышать собственных стонов — несдержанных, беспомощных. Ощущения были единственным, на чем он хотел сосредоточиться. Он смаковал ту ночь после Малайзии так, словно она была их последней…       Она не стала таковой.       Но в каком-то смысле это всё же был конец.       Себу не нужно этого сейчас, он не хочет этого сего…       Что ж. Самому себе он врать не станет.       Бывают ночи, когда ему кажется, что он никогда и не переставал этого хотеть. Когда он сам запускает руку в свои волосы — иногда резко дёргая, а иногда нежно перебирая пряди. Он сворачивается калачиком под одеялом, пока не оказывается окутан собственным теплом, и тогда начинает думать о чужом. О горячем дыхании на своем лице или тяжёлом жаре в груди. О надёжном, крепком тепле того, кто остался бы рядом — так, как у них никогда не бывало. Ведь они ни разу не оставались друг с другом до утра. Ни разу за все эти годы. Как-то раз он ушёл из квартиры Марка в час ночи в самый разгар ливня. А однажды Марк перелез через балкон его гостиничного номера, только чтобы его не увидели. Они никогда не оставались на ночь.       Он хочет этого сейчас. Но он позвонил Марку не из-за этого… по крайней мере, не только поэтому. Ему просто нужно хоть что-то. Что-то, что поможет ему удержаться на плаву. Кто-то, кто видел его в лучшие времена, на самом пике, кто-то, для кого он — нечто большее, чем это жалкое, промокшее, разучившееся побеждать существо на полу мотеля. Кто-то, кто ненавидел его (возможно), но всё равно касался его так, будто желал этого.       Он слабо тянется к телефону, смахивает его с тумбочки и подталкивает к себе ногой. Его правая рука всё ещё сжимает бутылку спиртного, он неуклюже пытается включить экран, чтобы проверить уведомления.       Две галочки. Обе синие.