5 Things You Can See

      — Следующее — запах. Итак, две вещи, которые ты мо…       Чёрт, он не может сосредоточиться. Не может соображать.       Две галочки.       Синие.       Марк прочитал сообщение. Он его прочитал.       Ответа на звонок, разумеется, не последовало. На сообщение — тоже, если не считать этих двух крошечных, но невероятно важных синих чёрточек. Они так же красноречивы, как отпечатки пальцев на месте преступления. Они неопровержимы. Себ представляет это так ярко, что воображение кажется реальнее самой комнаты вокруг. Череда самых обыденных действий: вспыхнул тусклый экран телефона, длинные мозолистые пальцы ввели пароль, нашли приложение. Открыли переписку, к которой не прикасались почти год.       Он и не осознаёт, как сильно у него трясутся руки, пока не пытается судорожно ткнуть в кнопку вызова и не роняет телефон. Он смотрит на свои ладони, на дрожащие пальцы, рукав одной руки промок до середины локтя — когда он успел выронить бутылку? Ему приходится вглядеться в блеск на своей коже, в это лоснящееся пятно алкоголя, прежде чем он вообще чувствует, как мокрая ткань рубашки неприятно липнет к телу. Он обнаруживает перевёрнутую бутылку рядом с собой, поспешно её поднимает, отставляет подальше и принимается судорожно возить мокрой рукой по ковру, но всё без толку.       Он трясёт кистями рук. Дрожь не проходит. Марк прочитал сообщение. Значит ли это, что он ответит? Собирается ли он найти Себа?       Он бы нашёл, ещё совсем недавно. Всего лишь целую жизнь назад.       А может, и нет. Может, Себ так и останется пялиться на эти две галочки, пока они не выжгутся на его веках — ядовито-ярким напоминанием о том, что Марк не просто решил его проигнорировать, он хотел, чтобы Себ это почувствовал. Что это безразличие было взвешенным, расчётливым и призванным причинить боль.       А может быть…       Нет, он больше не может. Он только начал успокаиваться, почти закончил свой круг охлаждения — он просто не вынесет рестарта в собственном рушащемся сознании.       — Следующее — запах. Итак, две вещи, которые ты чувствуешь носом.       Он чувствует запах этой чёртовой разлитой водки — едкий в носу и всё ещё тяжёлый на языке. Она, наверное, пропитала даже его пот. Он может только представить, каким омерзительным он покажется тому, кто войдёт сюда: его найдут забившимся за кровать, словно напроказившая собака, с немытыми волосами и ввалившимися глазами, разящим перегаром, как подворотня за дешёвой забегаловкой.       Может, Марку и впрямь стоило оставить его без ответа. Было бы ужасно, если бы его увидели таким…       Но если и есть в мире человек, которому он может доверить самые острые, изломанные осколки самого себя — когда они впиваются под кожу, становясь невыносимыми и уродливыми, — то это Марк. Это всегда был Марк.       Хватит… просто прекрати, чёрт возьми, две вещи, которые ты чувствуешь, а ты учуял только одну, нужно две… ты, грёбаный идиот… думай, Себ, соберись, думай!       Собственный голос, вопящий в его голове, не даёт и сотой доли того утешения, которое приносил голос Марка.       Судорожным движением он выхватывает телефон. Тело словно переходит на автопилот: конечности дёргаются сами собой, пальцы порхают по экрану. Он не может думать. Он мечется между двумя инстинктами: первый — во что бы то ни стало учуять этот второй запах и завершить вторую часть фразы, ставшей навязчивой идеей, второй — вспышка импульсивности и эмоций, заставляющая его яростно бить по клавишам.       Его связность пробуксовывает. Он пытается вспомнить голос Марка — низкий, чуть хриплый и такой нежный, когда тот успокаивал Себа так, как умел только он один. Пытается услышать его. Но его собственное воображение жалко и бессильно перед лицом этой паники, грозящей окончательно захватить разум. Ему нужно услышать настоящий голос. Ему нужно услышать Марка.       12-й номер, — печатает он. — Ключ на подоконнике.       Секунду спустя экран вспыхивает входящим вызовом.       Он хочет вскрикнуть, потому что напуган до смерти: яркий свет и резкая мелодия звонка вдребезги разбивают ночную тишину, а сердце подпрыгивает к самому горлу. Он хочет вскрикнуть или хотя бы судорожно вздохнуть от неожиданности. Он хочет разомкнуть губы.       Вместо этого он отвечает на вызов мгновенной, молниеносной реакцией, слишком быстрой для осознанной мысли. Он подносит телефон к уху.       Ему не приходится ждать.       — Я приеду к тебе, — говорит Марк. — Оставайся там, где ты есть, и никаких глупостей.       Себ пытается заговорить, но может лишь прерывисто, судорожно дышать. У него зуб на зуб не попадает. Чтобы подать голос, требуется колоссальное усилие, но слова обжигают и застревают в горле, горькие, как желчь.       — Я… я…       — Оставайся на месте, — твёрдо повторяет Марк. Его голос звучит низко. — Я за рулём. Жди меня.       Себ снова пытается заговорить и едва выдавливает из себя:       — Ты… как скоро?       Страх. Отчаяние и страх — чистые нити, вплетённые в каждую звуковую волну, нечто непристойное и постыдное.       — Жди, — командует Марк. — Дыши глубже. Давай. Вот так.       Глаза Себа закрываются, и он делает глубокий вдох.       — Хорошо, — шепчет Марк. — Продолжай.       Он вешает трубку.       Разум Себа — это бушующий, вздымающийся океан. Единственное, что уцелело среди бурлящих волн, незыблемое и стальное, — это голос Марка.       Сколько времени прошло…       Дыши глубже. Давай.       Вот так.       Хорошо.       Продолжай.       Себ повинуется.