Судьба Среди Врагов

Замок Тарнвелла никогда не дремал. В его стенах жизнь кипела даже в те часы, когда над Фаламорием поднималась луна. Здесь всегда что-то происходило — заседания Совета Старой Дружбы, дипломатические встречи между Хрустальными горами и Мунсайдом, экзамены по приему учеников в Обсидиановую Башню… Но раз в год замок жил особенно бурно. В последние дни марта — с двадцать восьмого по тридцатое — по его мраморным залам и позолоченным коридорам проходило не просто множество людей, а настоящее море гостей. Представители древних домов, маги, советники, послы, художники, ремесленники — каждый хотел увидеть собственными глазами легендарный бал Серебряный Вихрь, который ежегодно устраивала королева Тейлора Шедоулин. А в это время юная дочь королевы, принцесса Эстелла Шедоулин, неслась по замку, цепляясь подолом платья за края ковров. На вид она представляла собой само воплощение спешки и беспорядка — волосы спутаны и собраны в высокий небрежный хвост, корсет наполовину развязан, а платье надето так, будто девушка пыталась одеться на бегу. Она почти влетела в тронный зал. Там кипела жизнь — настоящая буря подготовки. Слуги метались во все стороны, держа в руках цветочные кашпо, серебряные подносы со сладостями, шёлковые ленты и свечи. Сотни голосов сливались в один гул, похожий на рой шмелей. Над всем этим великолепием висела огромная люстра, искрящаяся как хрустальный водопад — на ней горели сотни крошечных ламп, и казалось, будто звёзды сами спустились с неба, чтобы осветить праздник. Посреди этой суеты стояла королева Тейлора — величественная, как статуя изо льда и света. На ней было роскошное платье из голубого атласа с широкими рукавами и оборками, сделанными из тончайшего шёлка. На груди поблёскивал кулон членов Совета Сияющих Династий, а на голове — высокая корона из серебра с девятью изящными лучами и большой фиолетовой звездой в центре. Тейлора не двигалась без надобности. Её взгляд, холодный и сосредоточенный, следил за каждым слугой, за каждым жестом. Десять лет назад, когда был жив её супруг — король Келиан, они вдвоем делили эти заботы. Он отвечал за убранство зала, а она помогала дочерям готовиться к балу. Но после его гибели все обязанности легли на её плечи, и с тех пор ни один праздник не обходился без её твёрдой руки. — Мам! — донёсся звонкий голос. — Завяжи мне корсет! Королева медленно повернулась. Её лицо осветила мягкая улыбка, хотя в глазах проскользнула усталость. — Милая, а слуги тебе помочь не могут? — спросила она, понижая голос, чтобы не сорваться на раздраженный тон. — Ты лучше завязываешь, — начала канючить Эстелла, поправляя лямки. — Ну пожалуйста! Тейлора тяжело вздохнула, бросив взгляд на часы, украшенные обсидиановыми вставками. — Эстелла, я правда очень занята, — сказала она чуть строже. — Попроси Далию, она у себя должна быть. Опустив голову и тихо фыркнув, Эстелла поплелась прочь. Её туфли мягко стучали по мраморному полу, и звук этот эхом отражался под сводами, где уже натягивали серебристые ткани для бала. Комната Далии находилась на другом конце восточного крыла замка. Эстелла постучала, и почти сразу изнутри донесся приглушенный голос: — Войдите. Дверь тихо скрипнула, и принцесса вошла. Комната старшей поражала идеальным порядком. Всё здесь было расставлено так, будто каждая вещь знала своё место. На полках ровными рядами стояли книги — одни по медицине, другие по педагогике, а на отдельной полке — толстые тома по истории и политике. Лишь стол нарушал безупречный порядок: на нём вперемешку лежали перья, раскрытые книги и пергаменты с заметками. Возможно, это и было единственное «живое» место в комнате. Эстелла застыла на пороге, чувствуя себя неловко — будто случайно вторглась в другой мир, слишком правильный, слишком тихий. — О, Стелл, это ты? — Далия подняла голову от кипы учебников и списков, аккуратно отложив перо. Янтарные глаза девушки блеснули теплом, хоть и с усталостью, которая казалась вечным спутником старшей принцессы. — Угу, — сказала Эстелла, подойдя ближе. — Завяжи мне корсет, мама занята. Далия тут же кивнула, тихо вздохнула и встала из-за стола. Её движения были плавными, почти беззвучными — словно она привыкла существовать в мире, где любое неосторожное слово или шаг могли вызвать бурю. — Ты вообще не забыла, что сегодня уже бал? — спросила Эстелла, наблюдая, как подруга подходит к ней. — Как — сегодня? — удивилась Далия, бросив взгляд на календарь, висевший на стене. — Ох, действительно… — она провела пальцем по дате и слегка улыбнулась. — Я совсем забыла. — Помочь тебе собраться? — с энтузиазмом предложила Эстелла, поворачиваясь к подруге и уже готовясь схватить щетку для волос. — Было бы очень неплохо, — сказала Далия, позволив себе ласковую, чуть рассеянную улыбку. Эстелла тут же принялась за дело — ловко расправила юбку подруги, распустила её косу и, заглянув в зеркало, нахмурилась: — Ты же не собиралась идти вот так, правда? — А что не так? — невозмутимо ответила Далия, поправляя на шее кулон в форме лунного кристалла. Символ того,что она состоит в ссд. — Да всё! — воскликнула Эстелла, чуть повысив голос. — Бал — это не заседание Совета и не лекция в Башне! Ты хоть раз можешь надеть что-нибудь не синее, не серое и не с высоким воротником? Далия усмехнулась, тихо, почти незаметно. — Каждому своё, маленькая подружка. Вы с сестрой блестите — я наблюдаю. Так и должно быть. Эстелла закатила глаза, но на щеках у неё мелькнул румянец. — Ты как всегда всё превращаешь в философию. Я просто хочу, чтобы ты выглядела красиво. — Красота — понятие субъективное, — спокойно ответила Далия и, завязав корсет Эстеллы, мягко подтянула ленты. — Вот, готово. Эстелла обернулась к зеркалу, посмотрела на себя и довольно кивнула. — Ты всё равно лучше Элизии, — сказала она, улыбнувшись. — Знаю, — ответила Далия с лёгкой насмешкой, но в её голосе звучала нежность, которую она редко позволяла себе показывать. Тёмная комната, в которую почти не проникал свет, пахла чем-то домашним — свежим хлебом, утюгом, чистыми простынями и лёгким ароматом трав, что всегда стоял в доме Скайвиллов. Воздух был тёплым, живым, будто сам дом знал — сегодня важный день. Но этот дом всегда был обладателем одновременно и теплой,и больной до жути атмосферы. Зефирина стояла у гладильной доски, бережно проводя рукой по белой рубашке мужа, потом — по другой, меньшего размера. Рубашки мягко шуршали под утюгом, а пар, поднимающийся к потолку, на мгновение окутывал её золотистым ореолом. Она тихо напевала себе под нос старую мелодию — ту самую, что пела, когда дети были совсем малышами. Маленькая Зива прыгала на месте, не в силах усидеть, глаза её светились восторгом — сегодня первый раз, когда она пойдет на Бал Серебряный вихрь. Никс, уже одетая,помогала сестренке застегнуть ленты, ловко. Дориан, их отец, собирал вещи — по каким-то важным делам после бала ему предстояло остаться в Тарнвелле ещё на пару дней. В доме царила привычная суета, гулкая и тёплая, будто музыка семейного утра перед большим событием. А Финн… Он уныло сидел на краю кровати, глядя на пиджак и черные классические брюки, висящие на спинке стула. Взгляд его был усталым, немного пустым. Черные, чуть длинные волосы, собранные в низкий хвост, ещё не были причесаны, а по комнате царил беспорядок — книги на полу, смятые листки, небрежно брошенные перчатки. Отец бы это не одобрил. Но Финну, за все его пятнадцать, почти шестнадцать лет, уже стало… как-то всё равно. Не то чтобы он был невоспитанным — напротив, он почти беспрекословно выполнял поручения матери, почтительно здоровался со взрослыми, помогал по дому. Просто… временами внутри него что-то бунтовало. Тихо, упорно, как ветер, который не видно, но который всегда чувствуется. Дверь без стука распахнулась, и в комнату уверенно вошла Никс. Она уже была полностью готова — в светлом платье, с завязанными лентами на запястьях. Маме, вероятно, оставалось только уложить ей волосы. Не говоря ни слова, она швырнула брату только что выглаженную рубашку. Белоснежная ткань мягко опустилась на край кровати. — Поаккуратнее нельзя? — раздраженно спросил Финн, подхватывая рубашку. — А кто, интересно, говорил, что нужно ценить труд мамочки? — добавил он с ехидной улыбкой. Никс лишь закатила глаза,ничего не ответив, развернулась на каблуках, оставив за собой легкий аромат лаванды. Когда дверь за ней закрылась, Финн остался сидеть в тишине. Он понял, что вечер приближается — вечер, в который ему вновь придётся быть тем, кого от него ждут: примерным сыном, достойным фамилии Скайвилл. И одновременно — самим собой, тем самым Финном, что смеётся с друзьями, шутит не к месту и мечтает о свободе, где не нужно носить маску. Ну что ж… он справится. Он уже не раз выкручивался. — Эв! Сынок, открой дверь, пожалуйста! — раздался из-за двери взволнованный голос Нэрис Блоссом, которая, по всей видимости, сражалась со своими кудрями, тщетно пытаясь их выпрямить. Эван, всё ещё не до конца одетый, выскочил из комнаты. На нём была лишь тонкая белая футболка и наспех надетые брюки. Он провёл рукой по растрепанным волосам и, не задумываясь, бросился к двери. И зря. Когда он распахнул её, мир будто на миг застыл. На пороге стояла Лили. Та самая Лили — темноволосая, смуглая, с янтарно-желтыми глазами, в которых будто плясали солнечные искры. Сегодня она выглядела особенно красиво — волосы были собраны в легкий пучок, на щеках лёгкий румянец, а тонкий аромат жасмина витал в воздухе. Эван застыл. Щёки мгновенно вспыхнули алым, сердце ухнуло куда-то вниз. Он судорожно втянул воздух и, поняв, что выглядит как полный идиот, поспешно спрятался за дверь, оставив лишь голову видимой. — Так войти можно? — протянула Лили с озорной улыбкой, приподняв бровь. — Или ты собираешься играть со мной в прятки? — Мг… в-входи, конечно, — пробормотал Эван, голос предательски дрогнул. Он чувствовал, как жар пробирается до самых ушей. Лили тихо хихикнула и, будто нарочно не глядя на него, прошла внутрь, легко скользнув мимо. От неё пахло теплом, сладостью и… чем-то таким, отчего у Эвана вдруг защекотало под рёбрами. Он стоял, не зная, куда деть руки. Хотелось сказать хоть что-то, но язык будто прилип к нёбу. И тут — дзынь! — на запястье вспыхнул слабый голубоватый свет зерсвязи. Сообщение от Финна: “Ты ведь не будешь снова, как идиот, стоять перед ней, да?” Эван едва не рассмеялся. В точку. Он глубоко вдохнул, попытался привести мысли в порядок и посмотрел в сторону комнаты. Из-за приоткрытой двери уже доносился звонкий смех — лёгкий, чистый, как хрустальный колокольчик. Смех Лили и Эвины Эти звуки будто вернули Эвану уверенность. Да. Сегодня он точно сделает это. Сегодня он пригласит её на танец. — Я таааак счастлива! — верещала весёлая Фэйлин, прыгая по комнате так, что половицы жалобно поскрипывали. Её лёгкое платье взлетало при каждом движении, а светлые волосы с рыжими проблесками сияли, словно в них застрял солнечный свет. На лице девочки светилась чистая, неподдельная радость. — Мой первый бал! Представляешь, мама?! Первый настоящий бал! — Фэй, сядь. Я тебе волосы заплести не могу! — с лёгким укором сказала Флорелин, усаживая младшую дочь обратно на стул. Она говорила мягко, но в голосе проскальзывало лёгкое материнское отчаяние — Фэйлин в этот момент напоминала ей маленького вихря. — Драгос, дай ту заколку с фиолетовым цветком, — попросила она, не отрывая взгляда от причёски. — Ага, держи, — отозвался Драгос, передавая заколку жене. Сам он в это время тщетно пытался завязать бантик на голове старшей дочери. Пальцы его, привыкшие к мечу, инструментам и пергаментам, явно не для этого предназначались — узел получался то кривым, то слишком тугим, а одно ушко банта неизменно выходило больше другого. Из-за этого весь образ Мелоди — её бирюзовое пышное платье, расшитое серебряной нитью, и лёгкий плащ цвета светло-коричневого скрытокрыла — будто терял волшебство. — Так, всё, с меня хватит… — пробормотала Мелоди, распуская волосы и направляясь к двери, услышав громкий стук. Она почти летела по коридору — лёгкая, сияющая, с той небрежной грацией, которая всегда отличала её от остальных. Открыв дверь, она замерла. На пороге стоял Финниан Скайвилл. — А говорила, не будешь наряжаться как на свадьбу, — усмехнулся он, дёрнув Мелоди за прядь её ярко-рыжих волос. В уголках его губ играла тень ухмылки, но глаза — странно красноватые — сияли весёлым, озорным блеском, будто скрывая что-то за привычной бравадой. — Тебя никто не спрашивал, — фыркнула Мелоди, задрав нос. — И вообще, кое-кто говорил, что не собирается идти, а теперь вот — смотри, в галстуке расхаживает. — Меня заставили, — Финн театрально вскинул руки, будто признался в страшном преступлении. — Можно было бы, я бы в джинсах пошёл. И в толстовке. С капюшоном. — Эстелла бы тебя выгнала, — хмыкнула Мелоди, — или переодела бы сама. Не бойся, без праздника ты всё равно не остался бы. — Мэл! — раздался из гостиной голос Драгоса. — Кто там? — Это Финн, пап! — ответила она, повернувшись к другу. — Ну, входи же, не стой на пороге. Финн шагнул внутрь. И в тот же момент на пороге гостиной появился Драгос. — Здрасте, дядя Драгос, — тут же поздоровался Финниан. — Привет, — коротко ответил Драгос, окинув мальчика внимательным взглядом. Он знал Финна слишком хорошо — слишком, чтобы не заметить тревожные детали. Красные глаза — следы недавних слёз, слишком туго завязанный галстук, волосы уложены непривычно аккуратно, словно кто-то заставил. И всё же в этом взгляде мальчика горела искра — та самая, упрямая и светлая, которую ничто не могло задушить. Финниан Скайвилл всегда умел улыбаться, даже когда внутри всё рушилось. Всегда спрашивал, как дела у других — у Мелоди, у Эстеллы, у Эвана. И почти никогда — о себе. — Здравствуй, Финни, — ласково сказала Флорелин, входя в гостиную, ведя за руку сияющую Фэйлин. У младшей волосы уже были заплетены, и она выглядела как маленькая фея — вся светилась от счастья. — Добрый вечер, — тихо ответил Финн, чуть склонив голову. Затем, будто что-то вспомнив, он посмотрел на Драгоса и пробормотал: — Я… эм… хотел сказать… что… ну… — Ясно, — спокойно сказал Драгос, мягко положив руку ему на плечо. — Значит, наедине об этом. Они прошли на кухню. Дверь за ними тихо закрылась, оставив за собой уютные звуки дома — звон посуды, детские голоса, смех. Финн стоял, опустив голову. По его глазам Драгосу всё стало ясно сразу — эти глаза не обманешь. — Вы уже поняли… так ведь? — севшим голосом спросил мальчик. — Я ведь не тупой, — усмехнулся Драгос. — Ты поедешь с нами. Финн резко вскинул голову. — Но я не хочу ехать! — голос дрогнул, стал громче, сорвался на крик. — Даже если поеду — он заставит меня быть рядом с ними весь вечер! Пока бал не закончится! А я… не хочу! Драгос вздохнул, сел на корточки перед ним, глядя прямо в глаза. — Финн… Я знаю, тебе не по душе его общество. И не только его — всей семьи. Но есть вещи, которые мы не можем изменить. Это — одна из них. Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе звучала уверенность — теплая, отеческая. — Ребята будут рядом, — продолжил он. — Мелоди, Эван, Эстелла. Ты всегда можешь подойти к ним. Они помогут, поддержат. А если станет совсем тяжело — подходи к нам с Флори. Мы с тобой, Финн. Всегда. Финниан сжал кулаки. — Это вы сейчас так говорите… — прошептал он. — А потом, когда я начну жаловаться, вы все сбежите. Оставите меня одного. Я знаю. Драгос тихо усмехнулся и покачал головой. — Разве я похож на человека, который убегает от проблем? Тем более — от того, кому однажды поклялся помогать? Финн опустил глаза, но отрицательно покачал головой. Он знал — Драгос не врёт. Никогда не врал. — Вот и не смей говорить, что тебя никто не выслушает. Ясно? — мягко сказал он. Мальчик кивнул, вытирая рукавом глаза. В последнее время он действительно стал слишком эмоциональным — даже сам это чувствовал. — Пап! Финн! Вы идёте? — донёсся из-за двери звонкий голос Мелоди. — Ну что, идём? — спросил Драгос, поднимаясь. — Эти дамы явно не умеют ждать. Финн усмехнулся, встал со стула, поправил галстук и тихо вздохнул. А Драгос, глядя на него, ощутил что-то болезненно тёплое. Он точно знал: как бы ни складывалась жизнь, он никогда не даст в обиду этого мальчика. Сколько бы Финниан ни пытался казаться сильным и независимым — Драгос видел его насквозь. Потому что он знал одну истину, которой не научишь ни в одной школе, ни в одной академии: дети, у которых не было детства, навсегда остаются детьми. Кейн стоял напротив высокого зеркала, отражавшего его в полный рост. Из тусклого стекла на него смотрел юноша, которого он сам едва узнавал. Лохматые русые волосы, торчащие в разные стороны, будто сами протестовали против порядка; голубые, почти небесные глаза сверкали под мягким светом настольной лампы, а черный костюм, слишком строгий и тесный, казался чужим. Даже на слишком худом теле кейна,этот костюм был чересчур впритык,будто пошит был не для пятнадцати летнего принца,а для новорожденного. Красный галстук-бабочка, туго затянутая на шее, словно специально издевалась над ним — сжимала горло, мешала дышать, и делала весь образ ещё более несуразным. Он поправил воротник, тяжело вздохнул. В отражении ему не нравилось всё — от неуклюже сидящего пиджака до усталого взгляда, в котором отражалось волнение, которое он тщетно пытался скрыть. Морван, наверняка, уже при полном параде, — подумал Кейн с лёгкой досадой. Тот всегда выглядел идеально — начищенные до блеска сапоги, выглаженная форма, безупречно уложенные волосы. Вечно готов к показным приёмам, как цирковой зверёк на поводке. Мысль вызвала у Кейна горькую усмешку. В этот момент раздался осторожный стук в дверь. — Входи, — тихо сказал он, ожидая кого угодно — но не его. В комнату вошёл Кеттерпиллер. Он, как всегда, двигался бесшумно, с какой-то удивительной мягкостью, которая не вязалась с его массивной фигурой. В руках он держал перчатки принца и выглядел спокойным, будто вокруг не происходило ничего важного. — Ну что, — спросил он, прислонившись к дверному косяку, — готов? Кейн взглянул на него через плечо, потом снова в зеркало. — Наверное… — протянул он неуверенно, морщась. Он чувствовал себя отвратительно. То ли из-за надвигающейся весенней аллергии, которая мучила его каждый год — с апреля и до середины июня, пока не отцветали желтоцветы, — то ли из-за чего-то другого. Живот неприятно сводило, а ноги дрожали. Пальцы холодели, будто он только что вылез из ледяной воды. — Если тебе плохо, — мягко сказал Кеттерпиллер, — я могу сказать об этом королеве. Она перенесёт твой тест на другой день. Например, на какой-нибудь из мунсайдских праздников. — Нет-нет! — быстро возразил Кейн, вскинув голову. — Всё нормально. Он сказал это слишком поспешно, почти на автомате — как будто боялся, что, если замешкается хоть на секунду, из него вырвется правда. Кеттерпиллер прищурился. — Ты уверен? — спросил он тихо. — У тебя ещё есть время передумать… пока не явился Джунейд. Кейн хотел ответить — но не успел. Сильный удар в дверь раздался снаружи, такой громкий, что по стенам, казалось, прошла дрожь, и с потолка посыпалась мелкая штукатурка. Мгновение — и всё вн утри Кейна будто застыло. Сердце пропустило удар, ладони вспотели. Он знал этот стук. Знал, кто стоит за дверью. Поздно. Назад пути уже не было.