0xFFFFFFFF!

Джон шёл в школу. В кармане лежала сложенная записка. Он мял её всю дорогу — машинально, пальцами, которые жили своей жизнью, — и бумага стала тёплой и мягкой, как будто прожила с ним уже несколько лет, а не один час. Она пахла типографской краской и потом с его ладоней. Он достал её, развернул, прочитал в четвёртый раз. Написал он всего несколько строчек, но казалось, что на листе поместилось всё, что он копил внутри себя с тех пор, как понял. «Ты — единственный человек, которого я знаю так долго, что уже не помню, каково это — не любить тебя. Просто раньше я называл это дружбой, а теперь хочу называть своим домом». Джон сложил записку обратно — ровно по старым сгибам, хотя пальцы плохо слушались. Поправил очки. Засунул руки в карманы и пошёл быстрее, чувствуя, как с каждым шагом что-то тяжелеет в груди, опускаясь всё ниже, к животу. У ворот школы его уже ждал Егор. Стоял, прислонившись к ограде, руки скрещены на груди, взгляд направлен куда-то в сторону — туда, где автобусы высаживали младшеклассников. Капюшон тёмной куртки спущен, волосы слегка растрёпаны — то ли ветром, то ли он сам их взъерошил, пока ждал. Когда Джон подошёл ближе, Линч перевёл на него глаза и коротко кивнул. Обычный кивок. Ничего лишнего. — Ты рано, — сказал Джон. — Ага. Линч не уточнил, почему. Он вообще редко уточнял. Джон привык. К этому «ага» он привык больше, чем к собственному дыханию. Они зашли в школу вместе. В коридоре пахло хлоркой и чем-то сладким — из столовой тянуло выпечкой, и этот запах всегда казался Джону уютным, но сегодня он ощущался чужим, будто его насильно втиснули в знакомые декорации. На втором этаже у кабинета математики их ждала привычная парта у окна. Джон сел слева, Линч — справа. Так было всегда. С первого сентября пятого класса. На первом уроке Джон не слушал учителя. Он смотрел в окно, где ветер гонял по асфальту прошлогодние листья, потом на Линча, потом снова в окно. Егор писал что-то в тетради, иногда поправлял рукав куртки, иногда смотрел на доску. Один раз он поймал взгляд Джона и поднял бровь — безмолвный вопрос: «Что?» Джон мотнул головой и отвернулся к окну, чувствуя, как под рёбрами разрастается то самое тяжелое, что пришло ещё на подходе к школе. На втором уроке учительница объявила, что в честь фестиваля уроки сокращены, и после третьего урока они могут пойти по ларькам, которые находятся на улице вдоль школы. Джон покосился на Егора. Тот никак не отреагировал. Только чуть дольше обычного посмотрел в тетрадь, прежде чем продолжить писать. --- Третий урок тянулся бесконечно. Джон смотрел на стрелки часов, потом на спину впереди сидящего, потом снова на часы. Стрелки двигались, но время словно состояло из патоки — липкой, тягучей, неподатливой. Записка в кармане жгла ногу. Ему казалось, что Линч знает. Что он чувствует, как бумага нагревается с каждым ударом сердца. Что запах этой записки просачивается сквозь ткань джинсов и заполняет собой весь класс. Прозвенел звонок. В коридоре было шумно. Все потянулись на выход, и Джон с Линчем двинулись вместе с потоком — не толкаясь, не обгоняя, просто держась рядом. Так было всегда. Во дворе вдоль дорожек стояли ларьки с едой, игрушками и разной мелочью. Народу было много, но они держались вместе — как всегда. Джон почти ничего не видел. Он шёл и чувствовал, как пальцы сами тянутся к карману. Несколько раз он одёргивал руку, прятал её глубже в куртку, но через минуту она возвращалась. Ларьки мелькали один за другим: пестрый текстиль, запах шаурмы и попкорна, голоса продавцов, перекрывающие друг друга. Линч остановился у одного с какими-то плетёными браслетами, посмотрел, пошёл дальше. Джон шёл за ним, как привязанный, чувствуя, как с каждым шагом что-то обрывается внутри, нитка за ниткой. Они отошли к скамейке в конце аллеи. Здесь было почти пусто: только воробьи копошились в пыли да где-то далеко играла музыка, приглушённая расстоянием. Линч сел. Джон остался стоять. — Егор. Егор поднял голову. Джон вытащил записку. Протянул. Рука дрожала так, что бумага ходила ходуном, и Джону показалось, что Линч сейчас просто не сможет её взять — слишком сильно трясётся. Но Линч взял. Развернул. Прочитал. Несколько секунд он молчал. Джон смотрел в землю, переминаясь с ноги на ногу. В горле стоял ком, который он не мог проглотить, и он вдруг понял, что сейчас, наверное, выглядит глупо: стоит перед другом, опустив голову, как провинившийся щенок. — Джон. Он поднял голову. Линч смотрел на него спокойно. Без жалости, но и без жестокости. С тем самым выражением, которое Джон видел тысячу раз — когда Егор решал задачу, когда выбирал, куда пойти, когда взвешивал слова. — Я не могу ответить тем же, — сказал Линч. — Ты мне друг. Хороший друг. Но не больше. Джон кивнул. Быстро. Слишком быстро. — Ладно, — сказал он. Голос не дрогнул. Это было единственное, чему он сейчас радовался. — Всё норм. Я понял. Он сунул руки в карманы. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была хорошая. Чистая. Честная. Егор сложил записку и сунул в карман куртки. Не выбросил. Джон заметил это краем глаза и почему-то обрадовался, хотя радоваться было нечему. — Пойдём, — сказал Линч. — Там ещё пара ларьков. Он развернулся и пошёл. Джон остался стоять. Линч прошёл несколько шагов, обернулся. — Джон? Джон стоял на том же месте. Руки в карманах. Голова опущена. — Идёшь? Джон медленно поднял голову. Егор не понял, что его насторожило. Может, то, как Джон смотрел — не на него, а сквозь него. Или то, что он не ответил. Или то, что его лицо было спокойным. Слишком спокойным. — Знаешь, — сказал Джон. Голос был ровный. Пустой. — Я думал, ты хотя бы сделаешь вид, что тебе жаль. — Мне жаль, — сказал Линч. — Я правда— — НЕТ. Голос Джона сорвался. Но не в крик. В что-то другое. Что-то, чего он никогда у него не слышал. Будто внутри него включилась другая частота, и всё, что было мягким, вдруг стало стеклом. — Тебе не жаль. Тебе никогда не бывает жаль. Ты просто… — Джон запнулся. Дёрнул головой. — Ты просто… Он наклонился и поднял с земли камень. Обычный серый камень, отколовшийся от бордюра, с острым краем и шершавой поверхностью, которая врезалась в кожу. Линч замер. — Джон, положи. Джон посмотрел на камень. Потом на Линча. Потом снова на камень. — Я ненавижу тебя, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка была неправильной. Слишком широкой. Слишком пустой. Как будто кто-то натянул улыбку Джона на лицо Джона, но забыл добавить в неё хоть что-то человеческое. Линч сделал шаг назад. --- Д ж о н --- Я н е н а в и ж у --- 01001010 01101111 01101000 01101110 01001000 01100101 00100000 01101110 01100101 00100000 01100100 01101111 01101100 01101010 01100101 01101110 --- к а м е н ь --- к а м е н ь в р у к е р у к а с к а м н е м --- Я ненавижу тебя --- 00111010 00101001 --- Джон Джон Джон не должен этого говорить --- Линч стоит смотрит не может пошевелиться мир сужается до точки в зрачках Джона --- 00101110 00101110 00101110 ---

system: критическая ошибка синхронизации

system: обнаружен нестабильный паттерн речи / несоответствие эмоционального вектора

system: вмешательство протокола «Тишина»

это не он это не это не Джон --- Ты не должен был это видеть. Зачем ты это сделал? Ты сломал его. Своими ожиданиями. Давай попробуем заново. ---

system: перезагрузка сценария

system: разрешена коррекция временной петли

--- У ворот школы его уже ждал Егор. Стоял, прислонившись к ограде, руки скрещены на груди. Капюшон тёмной куртки спущен. Когда Джон подошёл ближе, Линч перевёл на него глаза и коротко кивнул. — Ты рано, — сказал Джон. — Ага. Джон улыбнулся. Обычной, человеческой улыбкой. Записка в кармане больше не жгла. Она просто была. Они зашли в школу вместе. Так. было. всегда.