Шёлк

Апрель 1957. Лефортово. Когда до встречи с Герой оставалось два месяца, Берия понял, что больше не выдержит. Физическое напряжение достигло того предела, за которым начинается уже не желание, а потребность — глухая, животная, не терпящая отлагательств. Все его мысли — а их у него всегда было много — теперь рождались вокруг таких низких материй, вокруг каких не рождались с подросткового возраста. Он думал, что легко проживёт без этого. Что возраст, стресс от заключения, спартанский образ жизни за решеткой — всё это неминуемо сложится и в сумме выдаст если не импотенцию, то хотя бы отсутствие потребности в плотских утехах. Но секса хотелось зверски. Его у Лаврентия не было уже четыре года. Хотелось настолько сильно, что сама мысль о нём доставляла болезненный дискомфорт. А мысли были, и чем чаще они возникали, тем очевиднее концентрировались не на том человеке, который мог ему этот секс дать. Испугавшись однажды, что очередное свидание с Герой выльется для него в пытку или, того хуже, в домогательства, он написал жене и одновременно Абакумову с просьбой о предоставлении им с Нино часа и отдельной комнаты на супружескую встречу. Не сразу, но ответ пришёл от обоих. Нино, как истинная «жена декабриста», ответила короткой запиской, что придёт и свой долг выполнит, даже не спросив, где и как это будет происходить. Абакумов молчал дольше, видимо, наслаждаясь самим моментом, а может, согласовывал эту поблажку со Сталиным… «А вождь посмеялся бы, до чего я докатился, если бы знал всё.» *** Комната для свиданий оказалась неожиданно чистой. Простая железная кровать, застеленная свежим бельём, тумбочка, табурет, на окне — ситцевая занавеска. Всё казённое, унылое, но Берия смотрел на эту постель так, будто перед ним был номер в лучшей гостинице Берлина. Нино вошла, когда он уже стоял у окна, заложив руки за спину. Серый длинный плащ до середины икры, туфельки на высоком каблуке — она всегда умела одеваться, даже когда шла на свидание к мужу в тюрьму. Берия обернулся. Взгляд его скользнул по ногам — стройным, обтянутым капроновыми чулками, — и в паху привычно отозвалось знакомое, надёжное тепло. Нино была красивой женщиной. Он всегда её хотел. Всегда. — Здравствуй, Резо, — сказала она ровно, без укора, без тепла. Просто констатация факта. — Нино, — он шагнул к ней, протянул руку, чтобы помочь снять плащ. Она повернулась, позволяя стянуть ткань с плеч. Плащ упал на табурет. И Берия замер. На ней был бордовый шёлковый халатик. Короткий, едва прикрывающий бёдра, с глубоким вырезом, который подчёркивал плечи и мягкую округлость грудей. Он больше показывал, чем скрывал. И он был… он был… «Похож.» Мысль мелькнула и погасла, задавленная нахлынувшим желанием. Берия шагнул к жене, взял её лицо в ладони, поцеловал — жадно, голодно, как не целовал, наверное, никогда. Нино отвечала спокойно, без страсти, но и не отстранялась. Она пришла выполнять долг, и она его выполняла. Они опустились на постель. Его руки скользили по её телу, знакомому, родному, такому правильному. Женское тело. Мягкое, податливое, созданное для него. Он знал, что делать, знал каждую точку, каждое движение. Нино задышала чаще, её пальцы впились ему в плечи. Он вошёл в неё, и на секунду всё стало на свои места. Вот оно. Вот что ему было нужно. Вот что работало всегда. Он двигался в привычном ритме, чувствуя, как напряжение нарастает, как тело наливается тяжестью, как приближается разрядка — та самая, освобождающая, после которой можно будет снова думать ясно. И в этот момент — на пике, на самом краю — он увидел. Не глазами. Памятью. Тëмно-бордовый шёлк. Халат. Не этот короткий, женский, почти неприличный. Другой. Длинный, ниже колена, хорошо скрывающий всё тело. Тяжёлый, струящийся, тот, который он привёз из Берлина в пятидесятом. Который подарил Гере на день рождения. Который видел на нём всего раз. Маленков сидит в кресле, в этом бордовом шёлковом халате, поправляет полу, которая сползла с его круглой, обтянутой домашними брюками коленки. Жест небрежный, домашний, не предназначенный для чужих глаз. И он, Лаврентий Берия, стоит над ним, смотрит, как эта коленка исчезает за шёлком ткани. Смотрит и не может отвести взгляд. Их последняя встреча перед арестом. Последняя попытка вернуть утраченную дружбу. И… всё остальное. Эрекция пропала мгновенно. Как выключили свет. Берия замер, чувствуя, как внутри обрывается что-то важное, как тело становится чужим, непослушным. Нино открыла глаза, посмотрела на него с недоумением, потом — с пониманием, от которого захотелось провалиться сквозь землю. — Резо? — Сейчас, — выдавил он. — Сейчас, я… Он не знал, что сказать. С ним никогда такого не было. Никогда. Даже в самые измотанные времена, даже после бессонных ночей и тяжёлых допросов тело слушалось его беспрекословно. А сейчас — отказало. «Потому что ты думал о нём. Потому что ты всегда думаешь о нём. Потому что даже здесь, с женой, с женщиной, которая родила тебе сына, ты видел перед собой его коленку, прикрытую бордовым шёлком.» Он не мог это признать. Не сейчас. — Прости, — сказал он хрипло. — Прости, я… Он наклонился, поцеловал её руки, запястья, плечи. Пальцами — быстрыми, умелыми, которые не разучились делать своё дело, даже если главный инструмент подвёл — довёл её до разрядки. Нино выгнулась, застонала. Он смотрел на неё и чувствовал пустоту. — Резо, — сказала она, когда дыхание выровнялось. Голос был ровным, но в нём сквозило что-то — жалость? презрение? — Дай мне минуту. Она отвернулась к стене. Берия сидел на краю кровати, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри всё кипит от стыда и ярости. Ярости на себя. На свою слабость. На то, что Гера, которого нет здесь, которого он не видел год, оказался сильнее, чем живая женщина под ним. Через несколько минут Нино повернулась обратно. Лицо её было спокойным, почти отстранённым. — Давай ещё раз, — сказала она. Не вопрос. Разрешение. Он кивнул. На этот раз всё получилось. Не так пламенно, не так страстно, как в первые минуты, — Нино уже получила своё, и её интерес к процессу иссяк, но она терпела, позволяла ему делать то, что нужно. Он двигался механически, без радости, без освобождения. Просто — чтобы доказать себе, что может. Что не сломался. Оргазм, когда он наконец наступил, был пустым, как выстрел холостым патроном. *** Нино ушла быстро, не задерживаясь. В дверях она обернулась, посмотрела на него долгим, странным взглядом. — Ты изменился, Лаврентий, — сказала она тихо, официально. — Я не знаю, что с тобой случилось. Но ты уже не тот, кого я знала. Дверь закрылась. Берия остался один. Он сидел на краю постели, глядя на скомканную простыню, на пустую тумбочку. «Почему?» Вопрос встал ребром, требовал ответа. Берия закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возник бордовый шёлк. Не Нино. Тот, другой. Длинный, до колена. Халат, который он купил в Берлине в конце пятидесятого, в том самом магазине, где… Он резко открыл глаза. Один магазин. Он купил два халата в одном магазине. Женский — Нино, к следующему дню рождения. Мужской — Гере, к его дню рождения, который был через месяц. Он не думал об этом тогда. Просто понравилась ткань, цвет, качество. Просто… «Просто захотелось, чтобы Гера носил это. Чтобы смотрелся в этом так же хорошо, как Нино в своём. Или лучше. Или…» Он не додумал. Не мог додумать. Потому что ответ был слишком страшен. Потому что он, Лаврентий Берия, который всю жизнь препарировал других, только сейчас начал препарировать себя. И то, что он находил, не укладывалось ни в какие рамки. Он поднялся, прошёлся по комнате. Три шага в одну сторону, три — в другую. «Почему же сейчас, с Нино, я сломался?» Ответ пришёл сам, из темноты, которую он так долго задвигал подальше. «Потому что ты увидел бордовый шёлк. Потому что в самый ответственный момент твой мозг подставил вместо неё его. И тело откликнулось — но не на жену. На воспоминание о нём. А когда ты понял, что финишируешь не с Нино, а с его образом в голове, — ты испугался. И всё отключилось.» Он остановился у окна, глядя на решётку, на серое апрельское небо. «И что теперь?» Ответа не было. Было только знание, которое он носил в себе почти четыре года, а теперь — подтверждённое, упакованное в шёлк, стало неопровержимым. Он вышел из комнаты для свиданий, прошёл по коридору, пропустил конвоира вперёд. В камере было тихо. На столе ждали мемуары. Он сел, взял перо, но писать не мог. Перед глазами был бордовый шёлк. И коленка, исчезающая за его тяжелой складкой. «Идиот, — подумал он. — Старый, слепой идиот. Ты покупал ему халат, потому что он тебе нравился в этом цвете. Ты смотрел на его коленку, потому что…» Он отложил перо, лёг на койку, закрыл глаза. Через два месяца придёт Гера. И что он скажет ему? Что не смог с женой, потому что думал о нём? Что бордовый шёлк, который он когда-то подарил, теперь преследует его в постели? Он усмехнулся в темноте. — Не скажу, — прошептал он. — Ни за что не скажу. Но знал, что теперь этот образ — Гера в бордовом халате, поправляющий полу на коленке — будет с ним всегда. И что от этого никуда не деться. Июнь 1957. Лефортово, камера Берии. Он ждал этого дня триста шестьдесят пять суток. Не считая, конечно. Берия презирал сантименты. Но каждое утро, просыпаясь на жёсткой койке, он ловил себя на том, что первая мысль — не о мемуарах, не о физике, не о планах на будущее. Первая мысль: сколько осталось? Теперь осталось ноль. Погода подвела. С ночи лил дождь, брызгая в приоткрытое оконце мельчайшими капельками воды. Свидание перенесли в камеру. Конвоир впустил Маленкова и вышел, даже не взглянув на них. Абакумов своё слово держал: Берия за четыре года заработал репутацию образцового заключённого. Ни побегов, ни скандалов, ни жалоб. Пишет мемуары, читает книги, не доставляет хлопот. Час свидания в камере, без протокола, без охраны с той стороны — малая цена за такую покладистость. Дверь закрылась с тихим, маслянистым лязгом. Были слышны удаляющиеся по коридору шаги. Маленков стоял у порога. Всё такой же — похудевший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Пиджак сидел мешковато, галстук съехал набок. И взгляд — тяжёлый, голодный, испуганный. Берия смотрел на него и чувствовал, как внутри рушатся все выстроенные за год конструкции. Научный подход, сравнительный анализ, рефлексы Павлова — всё полетело к чёрту. Потому что Гера был здесь. Живой, тёплый, настоящий. В трёх шагах. — Здравствуй, — выдохнул Маленков. Голос сел, сорвался. Берия не ответил. Он просто шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Маленков попятился, но упёрся спиной в дверь. Берия накрыл его собой — прижал к холодному металлу грудью, бёдрами, всей тяжестью тела. Маленков замер. Его руки повисли вдоль тела, пальцы дрожали. Он смотрел куда-то мимо, поверх плеча Берии, в серую стену камеры. Дышал часто, неглубоко, как загнанный зверь. Берия смотрел на него. Вблизи, совсем близко, видел каждую морщинку, каждую пору на коже, пульсирующую жилку на виске. Гера не смотрел на него. Боялся. «Правильно, — подумал Берия. — Я тоже боюсь.» Он взял его правую руку. Маленков вздрогнул, но не сопротивлялся. Ладонь была холодной, чуть влажной. Берия сжал её и, не отпуская, медленно потянул вниз. Маленков дёрнулся, когда его пальцы коснулись грубой ткани тюремной робы. Дёрнулся, попытался отвести руку, но Берия держал крепко. Он прижал его ладонь к себе — туда, где сквозь казённое сукно угадывалось то, что последние месяцы не давало ему покоя. Упругая, напряжённая плоть ткнулась в чужую ладонь. Маленков выдохнул — судорожно, со всхлипом. Его глаза распахнулись, заметались, но он по-прежнему не смотрел на Берию. Смотрел куда-то в сторону, в пустоту, будто пытался убежать взглядом от того, что происходило с его телом. Берия обхватил его шею свободной рукой. Не больно, но надёжно. Зафиксировал, прижал к себе, не давая вырваться. И начал двигаться. Просто качнул бёдрами вперёд. Раз. Другой. Третий. Трение о грубую ткань, о чужую ладонь, которая всё ещё пыталась отстраниться, было мучительным и сладким одновременно. Он закрыл глаза на секунду — и увидел за веками только Геру. Геру, который сейчас здесь, под ним, прижатый к двери, и дрожит. Дрожит крупной, неконтролируемой дрожью. Берия открыл глаза и услышал этот звук — сдавленный, полузадушенный вздох, больше похожий на всхлип. Маленков всё ещё пытался освободить руку. Дёргался, но слабо, без надежды на успех. — Нет, — выдохнул Берия ему в ухо. Голос сел, стал хриплым, чужим. — Нет. Он прижал его к себе плотнее, вжимая в дверь, и вдруг почувствовал кое-что ещё, когда просунул колено между его ног. Маленков замер. Берия замер тоже. Потом, медленно, с ужасающей ясностью осознал: под его бедром, там, куда он прижимался всем телом, — упругая, твёрдая выпуклость. Гера был возбуждён. Так же сильно, как он сам. «Вот оно что.» Берия убрал руку с его шеи и, не давая опомниться, опустил её вниз. Накрыл ладонью то, что так отчаянно пытался скрыть Маленков. Маленков всхлипнул. Громко, жалобно, по-щенячьи. И вдруг — подался бёдрами навстречу. Сам. В чужую ладонь. Это простое, механическое движение, полное отчаяния и голода, снесло Берии остатки контроля. Он застонал — глухо, сдавленно, уткнувшись лицом в плечо Маленкова. И толкнулся в его ладонь ещё раз. И ещё. Оргазм накрыл внезапно, горячей, судорожной волной. Он кончал в казённые брюки, прижимаясь к чужой руке, и чувствовал, как под его собственной ладонью пульсирует точно такое же напряжение. Гера дрожал, часто дыша, и смотрел куда-то в сторону, в стену, боясь встретиться взглядом. Несколько секунд они стояли так, сплетённые, тяжёлые, мокрые. Потом Берия медленно, с неохотой, отпустил его руку. Отступил на шаг. Маленков сполз по двери чуть ниже, но устоял. Руки его висели плетьми. Он всё ещё не смотрел на Берию. Смотрел в пол, на серый казённый бетон. Тишина в камере стала густой, как патока. Слышно было только их дыхание — частое, неровное. Потом Маленков, не поднимая глаз, полез в карман пиджака, достал носовой платок — белый, с вышитой монограммой, который Берия помнил ещё по довоенным временам. Сам, молча, привёл себя в порядок, насколько это было возможно. Берия отвернулся к стене, достал свой — казённый, серый, без всяких монограмм — и сделал то же самое. Возня с пуговицами, одёргивание одежды, тихое сопение — всё это было неловко, по-детски, совершенно не вязалось с тем, что только что произошло. Они старательно не смотрели друг на друга, каждый занимался своим, и от этого неловкость становилась ещё острее. Когда они оба более-менее привели себя в порядок, Маленков так и стоял, прислонившись к двери, глядя куда-то в сторону. Берия сунул свой платок в карман робы — потом выбросит, — и только тогда повернулся к Гере. Он смотрел на него. На его опущенные плечи, на дрожащие пальцы, на мокрые ресницы. И вдруг, впервые за долгие годы, не знал, что сказать. Он хотел извиниться? Нет. Он никогда не извинялся. Он хотел объяснить? Объяснять было нечего. Он хотел… Он хотел, чтобы Гера посмотрел на него. — Гера, — позвал он тихо. Маленков не поднял головы. Берия шагнул к нему. Осторожно, почти робко, чего за ним никогда не водилось. Поднял руку, коснулся его подбородка, заставил поднять лицо. Маленков посмотрел на него. Глаза были красные, влажные, но слёз не было. В них было что-то другое — страх, стыд, отчаяние и… облегчение. Странное, болезненное облегчение от того, что всё наконец случилось. Что больше не надо прятаться. Не надо врать самому себе. — Я… — начал Маленков, и голос его сорвался. — Молчи, — перебил Берия. Он провёл большим пальцем по линии челюсти. — Потом. Маленков кивнул. Опустил голову ему на плечо. Просто уткнулся лбом в ключицу и замер. Берия стоял, чувствуя тепло его дыхания сквозь ткань робы, и думал: «Надо же. Дожил. В пятьдесят восемь лет. В тюремной камере.» И не мог заставить себя пожалеть об этом. *** Час, который им дали, они проговорили. О чём — Берия потом не мог вспомнить. Какие-то обрывки, намёки, полуслова. О Хрущёве, который зажимает Маленкова по всем фронтам. О мемуарах, которые разрастаются как снежный ком. О том, что Сталин с Рокоссовским по-прежнему на Валдае и, кажется, счастливы. — Они поняли, — вдруг сказал Маленков, глядя куда-то в сторону. — Раньше нас. — Кто? — не понял Берия. — Сталин и маршал. Они поняли, что им друг без друга не жить. И наплевали на всё. На партию, на приличия, на страх. Просто взяли и… Он замолчал. Берия смотрел на него и вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Гера завидовал. Завидовал этой тихой, уродливой, невозможной любви двух мужчин, которые послали весь мир к чёрту и уединились на Валдае. — Мы тоже сможем, — сказал Берия и сам удивился своим словам. — Когда-нибудь. Маленков поднял на него глаза. В них было столько надежды, что у Берии защемило под ложечкой. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорю того, чего не думаю, — соврал Берия легко и естественно. Но Гера, кажется, поверил. *** Когда конвоир открыл дверь, Маленков уже был собран — насколько это вообще было возможно. Пиджак застёгнут, галстук поправлен, лицо непроницаемо. Только глаза выдавали. Они смотрели на Берию так, будто прощались навсегда. — Через год, — сказал Маленков. — Через год, — кивнул Берия. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Берия опустился на койку, закрыл лицо руками. В камере пахло ими обоими — потом, возбуждением, чем-то неуловимо чужим и родным одновременно. Он сидел так долго, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало выпрыгивать из груди. Потом встал, подошёл к столу, где ждали недописанные мемуары. Посмотрел на стопку бумаги, на ровные строчки, на аккуратные буквы. — «Моя жизнь и работа на благо советского народа», — прочитал он вслух. Усмехнулся. — Врут всё мемуары, Гера. Жизнь совсем другая. Он сел за стол, взял перо. Но писать не мог. Перед глазами стояло лицо Маленкова — его глаза, полные той самой, невозможной надежды. И бордовый шёлк. И коленка, исчезающая за тяжелой складкой. «Мы тоже сможем, — подумал Берия. — Когда-нибудь.» И почти поверил в это.