Ещё одна в Нета-Дун

Первые недели в Нета-Дуне слились для меня в один бесконечный день выживания. Моя современная изнеженность, привыкшая к горячему душу и центральному отоплению, выла белугой. По утрам приходилось умываться ледяной водой, от которой сводило скулы. Спать — на жесткой лавке в женской клети, укрываясь колючим шерстяным одеялом, пропахшим дымом так, что этот запах въелся, казалось, в самую мою кровь. Но память Милавы-травницы спасала. Я знала, как разжечь очаг, как перетереть сухие коренья так, чтобы не потерялась их сила, и как разговаривать с суровым слепым Хагеном. Старый сакс оказался строгим, но справедливым. Он не видел моих слез по ночам, когда двадцатилетняя студентка Лена плакала от животного страха и одиночества, но он «видел» мои руки. Он быстро понял, что я не просто шепчу заговоры, а понимаю суть. Я не могла объяснить ему про бактерии, но убедила, что если кипятить полотно в котле с золой, раны «не гневают духов”. Хаген хмыкал, но позволял мне делать по-своему. Крепость жила войной и подготовкой к ней. Мужчины тренировались во дворе, звенело железо, трещали деревянные щиты. И я ловила себя на том, что всё чаще ищу взглядом его. Воеводу. Он не был похож на тех шумных, веселых парней вроде Славомира или задиристого Плотицы. Мстивой был как натянутая тетива. Когда он выходил во двор в своей выцветшей красно-бурой рубахе, разговоры стихали не от страха, а от глубокого, почти инстинктивного уважения. Я, городская девчонка из XXI века, никогда не видела мужчин такого калибра. В нем была такая концентрация мужской силы, ответственности и внутренней тишины, что у меня перехватывало дыхание каждый раз, когда он просто проходил мимо. Мне он нравился. Боже, как он мне нравился. До дрожи в коленях, до дурацкого замирания сердца. Но чем дольше я наблюдала за ним из тени лекарской клети, тем яснее мой современный мозг различал за этой монолитной стеной харизмы страшные вещи. Я слышала, как бабы на кухне шептались о его «гейсах» — священных запретах. Вождь не пьет молока. Вождь не отказывается от угощения. Вождь не подходит близко к березам. Для местных это была магия, воля богов. Для меня, успевшей сдать курс психологии, это кричало о другом. ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Жесточайшее, ломающее психику. Эти его «гейсы» были компульсивными ритуалами, за которые его изломанный разум цеплялся, чтобы не сойти с ума после того, как датчане вырезали его семью. Он выжил, но его душа осталась там, в крови жены и сыновей. Эта догадка не разрушила мой трепет перед ним. Наоборот. Она сорвала с него книжный флер «загадочного героя» и сделала его живым. Бесконечно сильным, но невыносимо травмированным мужчиной, несущим свой крест с пугающим достоинством. Мне хотелось подойти, коснуться его плеча, сказать: «Я понимаю. Тебе не обязательно всё время быть железным». Но я молчала. Кто я такая? Просто испуганная девчонка-знахарка. Он бы даже не понял, о чем я говорю.