Ещё одна в Нета-Дун

Поздней осенью, когда лужи во дворе по утрам уже затягивало хрустящим ледком, на тренировке случилась беда. Молодой кметь не удержал топор, и тот вскользь прошелся по плечу Мстивоя, разрубив кожу куртки и глубоко рассекши мышцу. Парень, кажется, был готов умереть на месте от ужаса. Мстивой даже не поморщился. Он молча зажал рану ладонью и направился к крыльцу. — Милава! — рявкнул Хаген, услышав запах крови. — Неси иглу и суровые нитки. И кипяток! Быстро! Я влетела на крыльцо с плошкой горячей воды и чистыми холстами. Сердце колотилось где-то в горле. Мстивой сидел на скамье. Славомир уже стянул с него куртку и испорченную рубаху. Я впервые видела его обнаженный торс так близко. И мне стало не по себе. Дело было не в широких плечах или литых мышцах. Всё его тело было картой страшных битв. Длинные, белесые шрамы пересекали грудь, один страшный рубец уходил под ребра. Я опустилась перед ним на колени, стараясь унять дрожь в руках. Взяла смоченный в отваре тысячелистника холст. — Потерпи, воевода, будет жечь, — тихо сказала я, промывая глубокий порез на его левом плече. Он не издал ни звука. Его мышцы под моими пальцами были твердыми как камень, но они даже не напряглись от боли. Я подняла глаза. Он смотрел на меня сверху вниз своими светлыми, прозрачными глазами. В них не было ни боли, ни раздражения. В них была абсолютная, звенящая пустота человека, который привык к физической боли настолько, что давно отделил её от себя. Диссоциация. От этого взгляда у меня защемило сердце. Я аккуратно, стараясь не причинять лишних мучений, стянула края раны и сделала несколько ровных швов. Мои пальцы касались его горячей, жесткой кожи. От него пахло железом, холодом и чем-то неуловимо мужским, терпким. Я чувствовала, что краснею, и молилась, чтобы он этого не заметил. Завязав узел, я наложила чистую повязку. — До свадьбы заживет, вождь, — ляпнула я и тут же прикусила язык, вспомнив, что его жена мертва. Идиотка! Какая же я идиотка! Я втянула голову в плечи, ожидая вспышки гнева. Но Мстивой лишь едва заметно склонил голову. — Благодарю, Милава, — сказал он ровным, тихим голосом. Он назвал меня по имени. Впервые. Он поднялся, накинул на плечи плащ, поданный Славомиром, и ушел. А я осталась стоять с окровавленной иглой в руках, чувствуя, как щеки горят огнем. Я понимала: я не смогу вылечить ту рану, которая действительно его убивает. И я не та, кто сможет вернуть его к жизни.