Ещё одна в Нета-Дун

Зима в Нета-Дун пришла злая, кусачая. Я куталась в безразмерный овчинный тулуп, перешитый бабками на кухне, и все равно не могла согреться. Мой современный организм, привыкший к пуховикам и батареям, бастовал. Пальцы вечно мерзли, кожа на руках потрескалась от щелока и ледяной воды. В то утро я перебирала сушеную кору ивы у крыльца лекарской клети, когда услышала шум у ворот. Длинные тени скользили по искрящемуся на солнце снегу. В ворота вошли двое: крепкий парень с русыми вихрами и девушка в мужских портах, с тяжелой косой, перекинутой на грудь. За спиной у нее торчал берестяной кузов. У меня перехватило дыхание. Она. Зима Желановна. В реальности она казалась еще моложе и худее, чем я себе представляла. Напряженная как струна, сжавшаяся в комок под насмешливыми взглядами дружинников, которые тут же начали стягиваться ко двору. Я отложила корзину и подошла ближе, кутаясь в шаль. Сердце почему-то заколотилось. Это в книге читать про такие сцены захватывающе, а стоять здесь, в толпе здоровенных мужиков, пахнущих морозом и кожей, и смотреть, как они откровенно ржут над перепуганной девчонкой — было жутко. Послышался скрип полозьев и всхрап лошади. Я обернулась. Со стороны залива, от лунок, где мальчишки удили рыбу, рысью поднимался всадник. Мстивой. Он спрыгнул с роскошного пятнистого жеребца легко, без малейшего напряжения. Мой взгляд, как всегда, примагнитился к нему. В зимнем плаще, сметнувшем снежную пыль, он казался воплощением суровой, северной стихии. Мое глупое девичье сердце привычно споткнулось о ребра. Он был невыносимо хорош. Но мой внутренний врач, как всегда, отметил и то, как тяжело он опустил ступни на утрамбованный снег, и то, как мгновенно заледенели его глаза, когда он увидел гостей. Смех во дворе мигом стих. Тишина стала звенящей. — Здрав будь, воевода… — трясущимися голосами выдавили парень с девушкой. Мстивой не улыбнулся. Он вообще редко проявлял эмоции. Я стояла у столба и кусала губы, зная, что сейчас произойдет. Сначала он обратился к парню. Ярун — так его звали — от страха едва мог говорить, просясь в дружину. Но Мстивой на удивление мягко поручил его улыбчивому великану Славомиру. Парень так и просиял, готовый хоть сейчас прыгать от счастья. И тут наступила очередь Зимы. Мстивой медленно, тяжело перевел на нее свой прозрачный взгляд. — А ты, девка глупая, здесь что потеряла? Его голос ударил, как хлыст. Я поежилась. Зима покачнулась, словно ее и впрямь ударили. Мне стало так жаль ее в этот момент. Мстивой делал это специально. Он ломал ее, гнал прочь, пытался спасти от крови и грязи того мира, в котором жил сам. Но Зима этого не понимала. Она слышала лишь унижение. — Я тебя первой не лаяла. И ты меня не бесчести! — огрызнулась она угрюмо. Воевода остался непреклонен. — Переночуешь — и ступай, откуда пришла. Я видела, как Ярун попытался заступиться за нее, сказал, что они поменялись оберегами, но Мстивой ледяным тоном пообещал выгнать и его. Он уже готов был развернуться и уйти. И тогда Зима сорвалась. Она швырнула шапку на снег. Ее голос, до этого дрожавший, вдруг зазвенел: — Погоди, воевода! Яруну ты летось велел силу пытать. Невелика твоя правда, если мне в этом откажешь! Дружина вокруг одобрительно загудела. Я вцепилась пальцами в деревянный столб. «Господи, Лена, смотри. Она сейчас это сделает». — Или боишься? — выкрикнула Зима. Мстивой усмехнулся. — Бояться тебя? Ну, пробуй. Я даже не успела моргнуть. Всё произошло в долю секунды. Зима выхватила топор и, пригнувшись, метнула его прямо в воеводу. Дзинь! Короткий, страшный свист разрубленного морозного воздуха. Мое сердце остановилось. Как медик, я в ужасе представила, что было бы, войди это тяжелое лезвие в грудную клетку. Это пробитое легкое, пневмоторакс, мгновенная смерть от кровопотери и удушья, которую я ничем не смогла бы остановить. Но Мстивой не был обычным человеком. Он неуловимым, хищным движением крутнулся на пятках, вскидывая руку. Топор чиркнул по его груди и с глухим, страшным стуком вонзился в бревенчатую стену, намертво пригвоздив край его плаща. Кмети хором выдохнули. — Бери девку, Бренн! Не пожалеешь, бери! — радостно заорал Славомир. Мстивой не ответил. Он спокойно, словно ничего не произошло, выдернул топор из бревна, бросил его в снег к ногам Зимы и расправил пробитый плащ. И тут он улыбнулся. Я замерла. Эта улыбка изменила его лицо до неузнаваемости, стерла с него десятилетие горя. В этой улыбке было всё: и восхищение, и обреченность, и какое-то странное, внезапное тепло. — Девка глупая… — сказал он почти весело. — Вам, девкам, что-нибудь разреши… — Сам виноват! — крикнула Зима срывающимся голосом. Она нагнулась за своим топором, но адреналин, который только что держал ее на ногах, испарился. Левая лыжа предательски поехала по укатанному снегу. Зима взмахнула руками и нелепо, больно шлепнулась на задницу. И тут ее прорвало. Она закрыла лицо рукавицами и горько, по-детски навзрыд расплакалась. Ее плечи тряслись. Это была настоящая истерика — сброс чудовищного напряжения. Суровые мужики вокруг растерянно замерли. Смешки стихли. Кто-то неловко переминался с ноги на ногу. Мстивой стоял молча, глядя на нее сверху вниз, и в его глазах боролись странные чувства, но подойти и успокоить девчонку он, закованный в свою броню вождя, не мог. Я не думала. Я просто отлепилась от столба и шагнула в центр двора. Мои ноги в шерстяных носках и поршнях скользили по снегу. Я чувствовала на себе взгляды дружинников, но мне было плевать. Я видела только девчонку, которой сейчас было невыносимо одиноко и страшно. Я подошла, опустилась перед ней на колени прямо в снег, не обращая внимания на холод. — Ну всё, всё, тихо, — пробормотала я, мягко отводя ее мокрые рукавицы от лица. Зима распахнула заплаканные глаза. На ее ресницах блестели льдинки. Я достала из кармана передника чистый лоскут небеленого льна, которым обычно протирала инструменты, и осторожно вытерла ей щеки. — Дыши. Глубоко вдохни носом, выдохни ртом. Давай, — скомандовала я тем самым спокойным сестринским тоном, которым успокаивала пациентов перед уколами. Зима судорожно всхлипнула, но послушно вдохнула. — Вот так. Умница, — я чуть улыбнулась. — Ты бросила топор в воеводу и осталась жива. Поверь, это повод для гордости, а не для слез. Поднимайся. Снег холодный, застудишься. Она недоуменно смотрела на меня, шмыгая носом. Я протянула ей руку. Она вцепилась в нее холодными пальцами, и я помогла ей встать. Я чувствовала, что Мстивой смотрит на нас. Подняв голову, я встретилась с его прозрачным взглядом. В нем не было ни гнева, ни насмешки. Только тихое, молчаливое одобрение того, что я избавила его от необходимости решать эту неловкую сцену. Я коротко, уважительно кивнула ему и снова повернулась к Зиме. — Я Милава. Помощница лекаря, — негромко сказала я, отряхивая снег с ее куртки. — Пойдем. Тебе нужно выпить горячего взвара и высушить одежду. Зима всё еще дрожала, но слезы остановились. Она подняла топор, закинула за спину кузов и, бросив последний настороженный взгляд на воеводу, послушно пошла за мной к теплым дверям женской клети. Я шла рядом с ней и думала, что, кажется, в этом проклятом, суровом веке я наконец-то перестала быть совершенно одна.