Ещё одна в Нета-Дун

Зима поселилась в женской клети, рядом с комнатушкой Велеты — сестры воеводы. Появление в крепости девчонки, которая наравне с парнями взялась носить щит и меч, всколыхнуло Нета-Дун. Поначалу воины шушукались, бабы на кухне крутили пальцем у виска, а я... я просто мазала Зимнее сбитые в кровь костяшки своей фирменной мазью из живицы и зверобоя. Мы быстро сдружились. Может Зиме нужна была старшая сестра, которой у нее никогда не было, а мне уж точно— человек, рядом с которым я не чувствовала себя попаданкой-идиоткой. Жизнь в Нета-Дуне подчинялась жестокому ритму. Каждое утро, еще до того как над лесом поднималось мутное зимнее солнце, двор взрывался криками и лязгом оружия. Зима вставала раньше всех. Я, кутаясь в теплый плат, иногда выходила на крыльцо лекарской клети посмотреть на утреннюю разминку. Это было суровое зрелище. Зима, закусив губу так, что та белела, бежала по снегу наравне с парнями. А потом — прорубь. Мой внутренний врач каждый раз хватался за голову, когда эта упрямая девчонка с разбегу ныряла в ледяную черную воду залива вместе с орущими от восторга отроками. Я ждала пневмонии, цистита, чего угодно. Но организм Зимы, выкованный северной природой, лишь покрывался мурашками, а сама она вылетала на берег красная, дымящаяся на морозе, и растиралась снегом с такой яростью, будто хотела содрать кожу. — Ты с ума сошла, воительница, — ворчала я, когда она, стуча зубами, влетала ко мне за кружкой горячего сбитня. — Застудишь себе всё по-женски. — Не застужу, Милава, — отмахивалась она, жадно глотая обжигающий отвар. — Мне нельзя отставать. Если я хоть раз покажу слабину, Плотица меня на кухню котлы чистить отправит. А воевода... он и так смотрит сквозь меня. Она опускала глаза, и я видела, как вздрагивают ее плечи. Зима была одержима. Доказать себе и всем, что не зря воевода взял ее в крепость. Только вот мне казалось иногда,что каждое ее движение на тренировках, каждый точный удар, каждый кувырок в снегу — всё это было ради одного-единственного взгляда с крыльца дружинной избы. Но Мстивой смотрел сквозь нее. Он выходил во двор, опираясь на деревянный столб крыльца, иногда отдавал короткие приказы Плотице или Славомиру, но Зиму он упорно игнорировал. Когда она, запыхавшаяся, гордая удачно отбитым выпадом, вскидывала на него глаза, ища одобрения, он отворачивался или начинал говорить с Хагеном. В такие моменты Зима гасла, как свеча на ветру. Но я видела то, чего не видела она. Из своего темного угла на крыльце, пока Хаген перебирал сушеные корешки, я наблюдала за воеводой. Мстивой смотрел на нее. О, еще как смотрел. Когда Зима рубилась на деревянных мечах, уворачиваясь от ударов, и ее тяжелая коса металась по спине, взгляд прозрачных глаз Мстивоя прикипал к ней намертво. В эти короткие, незаметные для других мгновения его лицо менялось. Исчезала ледяная броня. В глубине его зрачков вспыхивала такая щемящая, голодная тоска, смешанная с нежностью и страхом, что мне становилось не по себе. Он боялся за нее. Боялся до одури. Боялся, что этот жестокий мир железа, в который она так упорно лезла, сломает ее. Но еще больше он боялся самого себя. Своей проклятой судьбы, своих гейсов, своего горя, которым он не хотел ее марать. — Он смотрит на нее, как на огонь в очаге, — тихо проскрипел однажды Хаген, не поворачивая ко мне слепых глаз. — Хочет погреть руки, но знает, что обожжется. Или сожжет дом. Я вздрогнула, уколов палец иголкой. — Зачем тогда так мучить девчонку? — прошептала я. — Она же из кожи вон лезет. Сказал бы хоть слово доброе. — Ты умная девка, Милава, но жизни не знаешь, — усмехнулся старик в седую бороду. — Доброе слово привяжет ее к нему крепче любых цепей. А Бренн уверен, что несет смерть тем, кого любит. Он ее гонит, чтобы спасти. Я тяжело вздохнула и отложила шитье. Психология травмы в девятом веке работала так же разрушительно, как и в двадцать первом. Зато другой человек не скрывал своего интереса к Зиме совершенно. Славомир. Улыбчивый, могучий, светлый, как летний день. На тренировках он гонял Зиму до седьмого пота, но делал это так азартно и весело, что она невольно смеялась в ответ. Он нарочно поддавался ей, позволяя достать себя деревянным клинком, чтобы потом картинно схватиться за грудь и рухнуть в снег под хохот отроков. А по вечерам, когда в гриднице накрывали столы, Славомир всегда старался сесть поближе к ней. Он приносил ей лучший кусок мяса, подливал медовуху и смотрел на нее масляными, горячими глазами здорового молодого мужчины, который уже всё для себя решил. Зима этого будто не замечала. Для нее он может был старшим братом, добрым наставником. Когда Славомир случайно (или не очень) касался ее руки, она не краснела, а просто отодвигалась. Ее глаза всё так же искали того, кто сидел во главе стола и упорно смотрел в свою чашу. — Он хороший парень, Зима, — осторожно сказала я как-то вечером, расчесывая ее влажные после бани волосы. — Кто? Славомир? — она беззаботно пожала плечами. — Конечно хороший. Учит меня меч держать правильно. Если б не он, Плотица бы меня сожрал. Я вздохнула, заплетая ей косу. — Он на тебя не как на ученицу смотрит. Зима замерла. — Не выдумывай, Милава. Он просто... он как брат. И вообще, я жду. -Кого? -Кого бы не ждала, но это точно не Славомир. -Почём ты знаешь? -Рядом с ним... Не горят внутри звезды. *«Эх, девочка, —* подумала я. *— Иногда простые парни, рядом с которыми не горят звезды, — это лучшее, что может случиться в жизни. А те, от которых звезды взрываются сверхновыми, оставляют после себя только пепелище»*. Но вслух я ничего не сказала. Зато другая пара в Нета-Дуне развивалась совершенно иначе. Ярун и Велета. Брат Зимы побратим быстро обжился в крепости. Ловкий, смешливый, он легко сошелся с парнями. Но всё чаще я стала замечать его у женской клети. То он дров наколет, хотя это не его работа, то воды наносит. И всё это — когда на крыльцо выходила Велета. Сестра воеводы была хрупкой, бледной, с большими глазами. После того, что датчане сделали с ее семьей, она иногда ещё вздрагивала от громких звуков. Но рядом с Яруном она менялась. Я видела, как этот вихрастый парень, способный материться на тренировках так, что вяли уши, рядом с Велетой становился тихим и неуклюжим. Он стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу, и что-то рассказывал, теребя в руках шапку. А Велета... Велета слушала его, опустив ресницы, и ее бледные щеки заливал нежный румянец. Я стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на них. А потом перевела взгляд на другой конец двора, где Славомир со смехом подкидывал в воздух чьего-то расшалившегося мальца, пока Мстивой молча точил нож, сидя на ступенях. — Чего вздыхаешь, знахарка? — скрипуче спросил Хаген у меня из-за спины. Он не видел, куда я смотрю, но каким-то своим внутренним чутьем улавливал малейшие изменения в моем дыхании. — Да так… — я поежилась, плотнее запахивая шаль. — Смотрю на Велету. Ярун рядом с ней ходит на цыпочках, будто боится хрустнуть снегом. И на Славомира смотрю. Он всегда такой… светлый. Простой. Не то что вождь. Хаген перестал толочь коренья в ступке. Слепые бельма уставились в мою сторону, и впервые за долгое время лицо старого сакса стало не просто строгим, а невыносимо тяжелым. — Простой, говоришь? — тихо, почти с угрозой произнес он. — Глупая ты еще, Милава. Хоть и лечить умеешь. Я осеклась. — Сядь, — велел он. Я послушно опустилась на табурет рядом с ним. — Ты думаешь, Славомир всегда смеется оттого, что жизнь у него легкая? — голос Хагена был похож на шуршание сухих листьев на ветру. — Он и Бренн… они не просто воевода и кметь. Они названые братья. Оба галаты. Одной крови, из одного Гнезда. И пепел на их губах — один на двоих. Я замерла. Книжные воспоминания, затертые стрессом и бытом, вдруг ударили меня под дых, складываясь в страшную, кровавую мозаику. — Датчане, — одними губами прошептала я. — Датчане, — эхом отозвался старик. — Бренн и Славомир были в походе. А когда вернулись… Гнезда не было. Было только горелое мясо и воронье. Жена Мстивоя, которую он любил больше жизни, и его маленькие сыновья… Семья Славомира… Всех вырезали. Велета тогда совсем ребенком была. Ее чудом под телами не нашли. Славомир и Мстивой стояли в этом пепле вместе. С того дня они оба — мертвецы, Милава. Просто один гниет заживо от холода, а другой пытается согреться, раздавая свой огонь другим. Меня пробрала дрожь, от которой не спасала никакая шаль. Я как врач, как человек, видевший смерть, вдруг осознала всю глубину бездны, в которой жили эти двое мужчин. Два человека. Одна чудовищная травма. И абсолютно разные механизмы выживания. Мстивой ушел в глубокую диссоциацию. Он заморозил себя. Обвешался гейсами — священными запретами, которые для его изломанной психики стали единственным способом контролировать хаос, в который превратился мир. Он запретил себе чувствовать, чтобы снова не сойти с ума от боли потери. А Славомир… Мое горло сжало спазмом. Славомир выбрал другой путь. Он потерял всё, но его психика сработала на гиперкомпенсацию. Он отчаянно цеплялся за жизнь. За улыбки, за братство, за защиту тех, кто остался. Он опекал сломанную девочку Велету, потому что она была последним осколком его семьи. И он тянулся к Зиме не потому, что был «простым парнем». Он тянулся к ней, потому что она была живой, яростной, упрямой. Рядом с ней он чувствовал, что мир еще не кончился. Он просто до безумия хотел любить и жить, чтобы перекричать тот страшный вой, который навсегда застрял в его памяти на пепелище Гнезда. Я посмотрела во двор. Славомир смеялся, отряхивая мальчишку от снега. Его улыбка была широкой и искренней, но теперь, приглядевшись, я видела морщинки в уголках его глаз — глубокие, вырезанные болью, которую он никогда не показывал. А на крыльце сидел Мстивой. Ледяной монумент на собственной могиле. Два брата-галата. Два выживших. У меня защипало в глазах. Я смахнула предательскую слезу и тихо сказала: — Спасибо, дедушка Хаген. Я… я дура была. — Все мы дураки, пока смерть в лицо не дыхнет, — философски отозвался старик и снова взялся за пестик. — Иди, проверь запасы дубовой коры. Зима близко. Нам понадобится много коры, когда эти дурни снова начнут резать друг друга. Я встала и вышла на морозный воздух. Взгляд Славомира случайно встретился с моим. Он подмигнул мне и снова засмеялся. Я улыбнулась ему в ответ — тепло, искренне, с таким глубоким уважением, которого никогда раньше не испытывала к этому мужчине. Теперь я знала: за каждым щитом в этой крепости скрывалась трагедия. И моя работа здесь — не просто зашивать их разорванную плоть. Моя работа — не дать им окончательно истечь кровью из невидимых ран.